Отданная дракону-изменнику

Он не ответил. Я видела, как у него дрогнули пальцы на колене. Мелко, едва заметно. Под браслетом у меня стало горячо. Не от чужой вины. От того, что он впервые за шесть лет услышал, как женщина в его доме говорит «я подпишу», а не «ты подпиши».

— Зачем тебе это? — спросил он.

Я подумала. Не о том, что он имел в виду. О том, что мне самой было нужно.

— Потому что в моем доме не сжигают детей, — сказала я. — И потому что я устала считать чужой уголь.

Он встал. Я не ожидала. Он подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и посмотрел во двор. Там, внизу, Бранн считал вслух, и голос его доходил до нас глухо, как из погреба.

— Ты останешься? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я уже осталась, — ответила я. — Я в твоем кресле.

Он обернулся. В его глазах было что-то, что я не сразу назвала. Потом назвала. Благодарность. Не за себя. За мальчика, который сидел за закрытой дверью в восточном крыле и не знал, что его уже подписали.

Я встала. Подошла к двери. Положила руку на ручку и обернулась.

— Ключ от восточного крыла, — сказала я. — У Бранна или у тебя?

— У меня, — ответил он. — Я открою тебе утром. Сам.

Я кивнула. Вышла. В коридоре пахло холодным камнем и чужим сном. Под браслетом было тепло. Я спустилась в кухню, взяла у Ронны миску каши и пошла через кладовую к задней лестнице. Вторую книгу я несла под передником. Тетрадь, в которой впервые за шесть лет кто-то вписал живого мальчика, лежала у сердца.

Я вышла в коридор. Наверху, над головой, скрипнула дверь. Тяжелая мужская поступь прошла по половицам и остановилась. Он меня не видел. Он ждал меня в кабинете, а я стояла внизу, с двумя книгами в голове, и знала, что уголь в этом доме кончается быстрее, чем его привозят. И что кто-то этот уголь считает тщательнее, чем кухарка.

Браслет под рукавом снова дрогнул. На этот раз теплее.

Я поднялась по лестнице, перехватила саквояж и пошла к кабинету мужа. До его срока оставалось двадцать минут. Я собиралась прийти на четыре минуты раньше. Чтобы он увидел меня первой, а не наоборот.

Глава 2. Ключ от кухни

Ключ лежал на каминной полке, как вызов, на который никто не собирался отвечать. Медный, без бирки, без шнурка, чуть теплый от угля. Я сняла его и сразу почувствовала, как чужая рука оставила на нем свой отпечаток: металл был стерт с одного бока, там, где обычно держат, когда не хотят отдавать.

Я приехала в замок Ашт не невестой. Я приехала инвентаризацией. Мне нужна была кухня, кладовая и лечебница, а не брачное ложе и не почетный караул у дверей мужа, которого я видела впервые. Саквояж мой стоял у порога, нераспечатанный, потому что распаковывать было нечего: я собиралась считать, а не обживаться.

Слуги смотрели так, будто я была незваной гостьей на чужих поминках. Управляющий, Бранн, сухой и точный, как счетная кость, ждал меня в нижней зале. Рядом стоял стражник, Сторм, с каменным лицом, и моя собственная служанка, Кейра, с глазами, в которых застыло опоздание на всю жизнь.

— Госпожа Ронн, — сказал Бранн, и в его голосе слово «госпожа» прозвучало как опись имущества, — приданое ваше принято. Комнаты вам отведены в западном крыле. Ключ от хозяйского крыла будет передан после совета.

Я положила ключ обратно на полку. Медный стук о камень был единственным звуком, который я могла себе позволить.

— Ключ от хозяйского крыла, — повторила я, — входит в брачный договор, подписанный моим отцом и моим дядей. Договор вступил в силу в тот момент, когда я переступила порог вашего дома. Я его не прошу. Я его беру.

Бранн не двинулся. Его глаза были маленькими, как у человека, привыкшего считать чужие деньги и не показывать своих.

— Совет рода еще не собирался, — сказал он. — Тивер Ашт, опекун дома, прибудет к вечеру. До его решения хозяйское крыло остается за мной.

Я подошла к нему. Не близко, но так, чтобы он видел, что я не дрожу. Я не дрожала. Меня продали, но дрожать мне не продали.

— В брачном договоре, — сказала я, — нет ни слова о том, что право хозяйки начинается с разрешения дяди. Там сказано: «с момента принятия ключа». Я принимаю ключ сейчас. Если у вас есть возражение, вы можете подать его в совет. Совет его рассмотрит. А пока суд да дело, я осмотрю кухню и лечебницу.

Сторм, стражник, кашлянул. Это было неодобрение, но такое, в котором проскальзывало что-то похожее на уважение. Кейра опустила глаза, и я увидела, как у нее чуть дрогнули пальцы, сжимавшие край передника.

Бранн посмотрел на ключ. Потом на меня. Потом на ключ.

— Осмотр кухни, — сказал он, — я могу разрешить. Лечебница закрыта до приезда знахарки, которую пригласил совет.

— Знахарку я приму, — сказала я. — Когда она приедет. А пока я хочу видеть, чем меня собираются лечить, если я упаду с вашей лестницы.

Я взяла ключ. Он не был холодным. Он был чужим, и от этого казался теплее моей собственной кожи.

Кухня оказалась больше, чем я ожидала. Каменный пол, выскобленный до белизны, огромный очаг, три котла, ряды медной посуды, которая не видела огня с прошлой зимы. На столе лежала раскрытая книга прихода, и я сразу увидела то, что искала: цифры по углю и муке были аккуратные, но в графе «расход на лечебницу» стояла сумма, которая не сходилась с числом больных. Угля уходило больше, чем нужно для кухни. Муки тоже. Разница была ровно на одну комнату, на одну маленькую, незаметную комнату, которую от меня прятали.

Я села за стол и взяла перо. Бранн стоял в дверях, и я чувствовала его взгляд, как чувствуют сквозняк в комнате, где нет окон.

— Бранн, — сказала я, не поднимая глаз, — кто у вас живет в восточном крыле?

Он промолчал. Это было ответом, который стоил больше любых слов.

Я записала: «Уголь. Мука. Жгут. Разница ровно на одну комнату». Потом перевернула страницу и прочла последнюю запись, сделанную чужой рукой, с нажимом, похожим на почерк моей матери: «Совет решил. Дарвен не виновен. Дарвен виновен. Решим позже». Запись не была дописана. Кто-то остановился на полуслове и не вернулся.

Я закрыла книгу. Медный ключ от хозяйского крыла лежал у меня в кармане, тяжелый, как обещание, которое мне никто не давал. Я знала, что совет Тивера приедет к вечеру и что он потребует ключ назад. Я знала, что печать рода Ронн, которую я носила на запястье под браслетом, не позволяла мне лгать о вещах, которые касались дома. А я только что соврала, что приехала сюда считать уголь.

Я приехала сюда считать людей.

В дверях кухни показалась тень. Невысокая, острая, с книжкой под мышкой. Эль, племянник моего мужа, смотрел на меня так, будто решал, можно ли мне доверять. Я решила за него: нельзя. Пока нельзя. Но я могу начать первой.

— Тетя, — сказал он, и это слово прозвучало в пустой кухне, как первый звук нового дома, — вас там дядя спрашивает.

Я встала, заправила выбившуюся прядь под платок и пошла навстречу человеку, которого весь двор считал предателем. В кармане у меня лежал ключ, в голове — первая цифра, на сердце — печать, которая уже начинала считать мои собственные тайны.

Лестница в башню была узкой, как чужой грех, и от нее пахло сырой шерстью. Я считала ступени, чтобы не считать удары сердца. На двадцать четвертой ступени запястье обожгло так, словно кто-то провел по нему раскаленной монетой. Я замерла, прижала руку к груди и почувствовала под браслетом новую припухлость, горячую, живую.

Дарвен Ашт ждал меня в верхней зале, у окна, через которое было видно только серое небо и черепицу, мокрую от позднего дождя. Он не обернулся. Он знал, что я здесь, потому что дом уже считал меня своей, даже если сам дом этого еще не понимал.

— Ты взяла ключ, — сказал он, не поворачиваясь. Голос был ровный, низкий, и от этого казался опаснее любого крика.

— Ключ был на полке, — ответила я, — а в брачном договоре нет ни слова о полке.

Он обернулся. Глаза у него были такие, что я отвела взгляд первой и возненавидела себя за это мгновенно. Дарвен смотрел, как смотрят на документ, в котором нашли ошибку, и одновременно как на женщину, которую хочется убрать из комнаты, а потом вернуть обратно.

— Совет решит, — сказал он.

— Совет решит, — согласилась я. — А пока суд да дело, я осмотрю кухню. Там в книгах не сходятся цифры по углю и по жгуту. Разница ровно на одну комнату.

Он шагнул ко мне. Один шаг, медленный, как будто давал мне время уйти. Я не ушла. Между нами остался стол, заваленный картами, и запах его рубашки: железо, хвоя и что-то еще, теплое, кожное, от чего у меня перехватило горло.

— Не лезь в восточное крыло, — сказал он тихо, и это была не просьба, и не приказ, а что-то третье, чего я не умела читать.

— Если там больной, — ответила я, и голос у меня был тверже, чем я ожидала, — он получит жгут и уголь. Если там шлюха, она тоже получит уголь, потому что уголь нужен всем. Если там тайна, которую вы прячете от совета, я узнаю о ней не из ваших слов.

Он смотрел на меня долго. Потом опустил глаза, и я увидела, как у него свело скулы. Печать ударила его по лицу, и он не смог этого скрыть.

— Лжешь, — выдохнула я, и само слово обожгло мне язык.

— Уходи, — сказал он.

Я ушла. На лестнице меня догнал Эль, пристроился рядом, как тень, и молча сунул в руку сложенный вчетверо лист. Почерк был детский, корявый, но разборчивый: «Тетя, у мальчика в восточном крыле опять горит плечо. Он плачет ночью. Дядя не знает, что я знаю».

Я остановилась. Эль смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах была та решимость, с которой дети бросаются с обрыва, потому что им сказали, что внизу вода.

— Как тебя зовут по-настоящему? — спросила я.

— Эль, — сказал он. — Все зовут Эль.

— Это не имя, это звук. Как тебя зовут те, кто тебя любит?

Он замялся. Потом сказал тихо:

— Эль.

Я взяла его за руку. Рука была холодная, тонкая, с мозолью от перчатки. Мы спустились в кухню, и там я первым делом велела Кейре принести чистого полотна, горячей воды и того самого жгута, которого в книге было на одну комнату больше, чем нужно.

— Куда? — спросила Кейра, и глаза у нее стали большие.

— В восточное крыло, — сказала я. — Ключ у меня.

Кейра посмотрела на Бранна. Бранн посмотрел на меня. Потом он опустил глаза и отошел к окну, и этот маленький жест отступления стоил мне больше, чем любая его подпись.

Мальчик лежал на узкой койке, застеленной серым сукном. Ему было лет семь, не больше. На левом плече горел свежий ожог в виде малой печати Ашт, красный, влажный, с подсохшими корочками по краям. Он сжался, когда я вошла, и я села на пол, у его кровати, чтобы он видел только мои руки и мои глаза.

— Я тетя Эля, — сказала я. — Я принесла тебе воду. Можно?

Он кивнул. Я промыла ожог, наложила повязку, и он не заплакал, только стиснул зубы так, что на висках выступил пот. Я дала ему глоток воды из своей фляги и почувствовала, как в кармане у меня тяжелеет ключ, а на запястье гаснет чужой огонь.

В дверях стоял Дарвен. Он смотрел на мальчика, и лицо у него было такое, будто кто-то вынул из него кость. Он не сказал ни слова. Он только переступил порог комнаты, которую я не должна была открывать, и в этот момент я поняла две вещи.

Первая: печать рода больше не бьет меня. Вторая: совет Тивера приедет к утру, и ему понадобится не ключ, а моя голова.

Я вымыла руки в тазу, который Кейра принесла из кухни, и вода в нем стала розовой от его корочек. Он все еще не плакал, и от этого мне было страшнее, чем если бы кричал: дети, которые не плачут, уже знают, что плакать не к кому. Я вытерла руки о передник, подоткнула ему одеяло и вышла, потому что оставаться дольше значило задавать вопросы, на которые он не мог ответить при человеке у двери.

Дарвен не ушел. Он стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и смотрел не на меня — на мальчика за моей спиной. У него было лицо человека, который проснулся ночью и обнаружил, что его дом обыскали, а он не слышал. Я закрыла дверь и встала между ним и комнатой, потому что это была моя дверь с этой минуты.

— Кто он, — сказала я. Не спросила, потому что вопросы у меня кончились.

Дарвен не ответил. У него на скулах проступила белизна, и я поняла, что он снова собирается соврать, и что печать уже готова. Я ждала. Коридор пах сырой шерстью и лавандой от его рубашки, и между нами было шага три, но воздух был плотный, как перед грозой.

— Не твой, — выдохнул он наконец. Одно слово, и я почувствовала, как у меня под браслетом наливается жар.

— Чей тогда.

— Брата. Старшего. Его сын.

Я смотрела на него и считала. У него был старший брат. Старший брат умер. После его смерти осталась жена, которая теперь приживалкой живет в западном крыле, и совет, который из ребенка сделал тайну. Печать ткнула меня под кожу, и я стиснула зубы, потому что поняла: он сказал правду, но не всю. Половина правды — это та же ложь, только красиво упакованная.

— Его мать знает, где он, — сказала я.

Он промолчал. И я увидела все, что хотела увидеть: мать не знает. Мать думает, что ребенок умер. Мать — Ирса Ланн, которая каждое утро спускается по лестнице с таким видом, будто мир ей лично должен, и прижимает к груди платок с вышитой монограммой мужа, которого она же сама попросила сослать. Ребенок был спрятан от нее. Ребенок был спрятан от совета. Ребенок был спрятан от меня, пока я сама не открыла дверь.

— Совет Тивера приедет к утру, — сказала я. — Если он увидит мальчика, совет заберет его как доказательство против тебя. Если он не увидит мальчика, совет спросит, почему я открыла дверь, которую не должна была открывать.

— Я знаю, — ответил Дарвен.

— Ты знаешь и молчишь. Это не одно и то же.

Он шагнул ко мне, и я не отступила, хотя колени у меня были ватные. Он был высокий, теплый, пахнущий железом и своей собственной кожей, и у него на виске билась жилка, которую я могла бы пересчитать по ударам, если бы подошла ближе. Я не подошла.

— Что ты хочешь, — спросил он тихо.

Я хотела сказать «уйти». Я хотела сказать «вернуть свою жизнь, в которой меня не продавали». Я хотела сказать «отойди, я не могу думать, когда ты так пахнешь». Я сказала:

— Книгу. Обе книги. Те, что в кладовой, и те, что у тебя в кабинете. До рассвета. Мне нужно знать, на что уходят деньги дома, прежде чем совет начнет считать их за меня.

Он смотрел на меня так, будто я только что вытащила у него из-за пазухи нож и он не успел решить, ранила я его или себя. Потом он кивнул — коротко, один раз, как будто проиграл, — и пошел к лестнице.

Я выдохнула. У меня тряслись руки, и я спрятала их под передник, чтобы Эль, который выглядывал из-за угла, не увидел. Эль смотрел на меня с той звериной серьезностью, с которой дети смотрят на взрослых, когда впервые понимают, что взрослые тоже могут бояться.

— Тетя, — сказал он, — дядя вас не обидит.

— Я знаю, — сказала я, и это была первая ложь, которую я сказала ему в лицо.

Я вернулась в кухню, достала из-под прилавка вторую книгу, ту, которую Бранн считал спрятанной, и открыла на странице с углем. Цифры сходились. Те, что были нужны мне, чтобы выжить до утра, и те, что были нужны совету, чтобы закопать моего мужа. Я села за стол и начала писать свою колонку — третью, рядом с его и Бранновой. Колонка называлась «невесткин счет». Под ней я поставила дату и свою подпись, мелкую, острую, как мой почерк, как моя злость, как мой единственный ключ, который теперь весил в кармане не тяжелее пуговицы.

Ключ лег в карман как монету, которую дали вместо сдачи.

Я вернулась в кухню через черный ход, чтобы не идти мимо кладовой, где меня могла перехватить Ирса Ланн с ее платком у груди и вопросом, на который я не собиралась отвечать. В кухне пахло подгоревшей кашей и холодным жиром. На столе, который я только утром отмыла от муки, опять лежала грязная тряпка, а рядом — записка Бранна, короткая, как удар: «Вторая книга в шкафу за мукой. Ключ у Кейры. Не открывать без него».

Я взяла ключ у Кейры прежде, чем она успела спрятать его за спину. Она вздрогнула, но не возразила — в этом доме мне уже не перечили, и от этого было страшнее, чем от тех, кто перечил.

Вторая книга лежала между мешками с крупой, в чехле из промасленной кожи. Я открыла ее на столе, подвинув тряпку локтем, и прошлась пальцем по колонкам.

Уголь. Жгут. Мука. Свечи. Сено для лошадей. Мясо для кухни. Лечебные сборы. Все цифры были аккуратные, ровные, с подписью Бранна и его малой печатью. Все цифры сходились — кроме одной.

Комната в восточном крыле. Каждый месяц — ровно три меры угля, четыре жгута, два сбора для припарок. Ни имени жильца, ни отметки о болезни, ни подписи лекаря. Только номер комнаты и сумма, которую кто-то аккуратно прятал за общими расходами дома.

Три меры угля — это комната, в которой кто-то живет. Четыре жгута — это комната, в которой кто-то болеет. Два сбора — это комната, за которую платит тот, кто знает, что совету знать не надо.

Я переписала колонку в свою тетрадь, ровным почерком, без округлений. Поставила дату и подпись. Под подписью приписала: «Невесткин счет. Проверено. Расхождение найдено».

Кейра стояла у двери и не смотрела мне в глаза.

— Кто платит за эту комнату, — спросила я.

— Бранн, — ответила она тихо. — Из хозяйских денег.

— А жилец?

Она промолчала. Я закрыла книгу и положила на нее ладонь, чтобы она поняла: я не открою эту дверь сегодня. Я открою ее, когда у меня будет подпись мужа, а не ключ управляющего.

— Тетя, — сказала Кейра и запнулась.

Я подняла голову. У нее было лицо человека, который решает, стоит ли его собственная жизнь цены правды.

— Совет Тивера выезжает на рассвете, — выговорила она. — Ирса Ланн написала им еще вчера. Она написала, что вы открыли восточное крыло без приказа лорда.

Я встала. Стул скрипнул по полу, и в кухне стало тесно от одной мысли: у совета будет моя голова и моя подпись. Если я не подпишу отчет против Дарвена, совет заберет мальчика. Если я подпишу — заберет меня.

— Кто еще знает, что я открыла ту дверь?

— Сторм видел меня с ключом, — сказала Кейра. — Больше никто. Но Ирса не спрашивает. Она знает.

Я спрятала ключ в карман, рядом с тем, что уже лежал там. Два ключа от одного дома, и оба были не от той двери, за которой жила правда. За дверью, которую мне придется открывать самой, стоял мальчик с ожогом в виде печати на плече, и его дядя, который только что соврал мне в лицо, и его мать, которая думала, что он умер, и совет, который ехал за его головой.

Я вымыла руки в тазу, вытерла их о передник и пошла к лестнице. В этот раз я не прятала руки. Мне нужно было подняться к Дарвену и сказать ему, что у его матери, которую он прятал от совета, сегодня ночью есть только два выхода: мой отчет или мой побег.

И оба кончались для меня одинаково.

У лестницы меня ждал Эль. Он сжимал в руках грязную тряпичную куклу, с которой, видимо, никогда не расставался, и смотрел на меня снизу вверх.

— Тетя, — сказал он. — Вы ведь не уедете?

На лестнице пахло холодным деревом и чужим табаком — тонким, как папиросная бумага, — и я узнала этот запах прежде, чем увидела того, кто курил. Дарвен стоял у перил на площадке второго этажа, где коридор упирался в его дверь, и смотрел вниз, на меня. Не на Эля, на меня. Так, будто считал ступеньки, которые мне оставались, и не хотел, чтобы я их считала вместе с ним.

— Я знаю, что ты открыла восточное крыло, — сказал он. Не спросил.

Я остановилась на предпоследней ступени, чтобы он смотрел на меня чуть снизу. Это было мелко, и я это знала, и он это знал, и от этого было чуть легче.

— Ключ у Бранна, — ответила я. — Не у меня.

— Ключ у моей матери, — поправил он. — Бранн только хранит.

Мы помолчали. Эль за моей спиной дышал так тихо, что я слышала, как где-то внизу Сторм переступает с ноги на ногу у входа в караулку.

— Совет Тивера выезжает на рассвете, — сказала я. — Ирса Ланн написала им. Она написала, что я вошла в комнату без твоего приказа. Это правда. Это и ложь — потому что приказа не было, но не было и запрета. У меня есть договор.

Он сжал перила. Костяшки у него побелели, и я впервые увидела, как он злится на себя, а не на меня.

— Ты пойдешь со мной, — сказал он. Не попросил. Приказал.

— Я пойду, — согласилась я, и он моргнул, потому что не ждал согласия так скоро. — Но сначала ты мне кое-что отдашь.

Я вытащила из кармана оба ключа — тот, что мне дали утром, и тот, что взяла у Кейры, — и положила ему на ладонь. Он посмотрел на них так, будто я положила ему двух мертвых птиц.

— Я не войду к твоей матери без твоей подписи, — сказала я. — Если совет спросит, я покажу твою подпись. Если совет спросит, кто открыл дверь, я покажу на тебя. Если ты хочешь, чтобы мальчик остался в этом доме, ты должен дать мне не ключ, а бумагу. Потому что ключ отбирают, а бумагу — нет.

Он молчал. Я слышала, как под лестницей, у кухонной двери, звякнула щеколда — Кейра вышла во двор и сразу вернулась, чтобы нас не слышали, и от этой тихой преданности у меня защипало в горле.

— Я дам тебе бумагу, — сказал он наконец. — Сейчас.

Он прошел мимо меня в кабинет, и я пошла за ним. На столе у него лежали те самые книги, которые я требовала вечером, и обе были открыты. Он сел, взял перо, долго смотрел на лист, будто прикидывал цену каждому слову, и написал: «Жене моей Ливее Ронн, хозяйке дома Ашт, вверяю восточное крыло и все, что в нем, до решения совета. Подпись — Дарвен Ашт, лорд». Под подписью он поставил малую печать — ту, которой клеймили коней и грамоты.

Я взяла лист двумя пальцами, как брала когда-то у отца приходные счета.

— Этого мало, — сказала я.

Он поднял голову.

— Мне нужна еще одна строчка, — сказала я. — «За мной и за тем, кто в той комнате, я отвечаю перед советом сам». Тогда совет не спросит, зачем я открыла дверь. Он спросит у тебя, почему ты за него отвечаешь. И это будет твой выбор, не мой.

Он долго смотрел на меня, и я впервые видела в его глазах не холод, а усталость, от которой мужчины ломаются тихо, без треска. Потом он дописал строчку. Почерк у него дрогнул только один раз, на слове «сам», и я запомнила эту дрожь, как запоминают цену, которую заплатили за тебя.

Я сложила лист, убрала за пазуху, рядом с ключом, и пошла к двери. На пороге обернулась.

— Утром я войду к ней с тобой, — сказала я. — Не одна. И совету я отвечу как твоя жена, а не как твоя служанка. Если ты согласен — кивни. Если нет — я все равно войду, но тогда твоей подписи в этой бумаге не будет.

Он кивнул. Один раз, как утром, когда я потребовала книги, и от этого кивка у меня потемнело в глазах от злости и от чего-то еще, чему я пока не давала имени.

Я вышла. Внизу, у лестницы, Эль держал в руках свою тряпичную куклу и смотрел на меня снизу вверх, и я впервые подумала, что в этом доме есть кто-то, ради кого стоит не уезжать даже тогда, когда уезжать — единственный разумный выход.

Я остановилась. У меня было две секунды, чтобы решить, соврать ему или сказать правду, которая была бы для него страшнее любого обмана.

— Если уеду, — сказала я, — я заберу тебя с собой. И это не обещание. Это план.

Он кивнул, и я поднялась по лестнице, считая ступени, чтобы не считать минуты до рассвета.

Глава 3. Чужие духи

Утром кухня пахла старым жиром и печным дымом, и я поняла, что к этому запаху придется привыкать быстрее, чем к чужому дому. Кейра поставила передо мной тарелку с кашей и кружок молока, посмотрела, как я дую на ложку, и отвела глаза. Мне нужно было не есть, а считать. Я поднялась, перекинула через руку фартук, который мне вчера выдали вместе с ключом, и пошла вдоль стены.

Ключ от хозяйственного крыла грел мне бедро сквозь карман. Это была первая вещь, которую я получила от мужа и не собиралась возвращать.

Кладовая оказалась больше, чем я думала. Мешки с мукой стояли в три ряда, уголь ссыпан в низкие закрома, на гвоздях висели связки сушеных трав. Запах был густой, плотный, почти сладкий от чебреца. Я провела пальцем по полке. Пыль. На верхней полке меньше, на нижней больше. Значит, кто-то часто спускается за травами. Не повар.

Кейра мялась у двери.

— Дай мне книгу, — сказала я.

— Какую?

— Ту, в которую записывают, сколько чего ушло.

Она исчезла и вернулась с тяжелой тетрадью в кожаном переплете. Я положила ее на мешок с крупой, раскрыла. Почерк был мелкий, сухой, явно женский. Сверху имя прежней хозяйки. Меня передернуло, но я стала считать.

Мука. По книге за седмицу ушло четыре мешка. По мешкам на полке не хватало одного с четвертью. Уголь. По книге ушло шесть корзин. В закромах лежало на три корзины меньше. Жгут. По книге ушло двенадцать мотков. На гвозде висело восемь. Я пересчитала дважды, закусила губу и вывела на полях карандашом: минус один мешок, минус три корзины, минус четыре мотка.

Я не знала, куда уходит чужое. Знала только, что оно уходит.