О разделении общественного труда | Избранное

Это в некотором роде обособленное положение объясняется самими условиями их возникновения. Они появляются в период, когда ремесла только начинают развиваться. Но на протяжении долгого времени ремесла оставались лишь побочной и второстепенной формой общественной деятельности римлян. Рим был по преимуществу обществом земледельческим и военным. Как земледельческое общество, он разделялся на роды (gentes) и курии; собрания по центуриям отражали скорее военное устройство. Что касается промышленных функций, они были слишком примитивны, чтобы оказывать влияние на политическую структуру полиса59.

К тому же вплоть до весьма позднего периода римской истории ремесла клеймились моральным осуждением, не позволявшим им занять прочное положение в государстве. Разумеется, наступили времена, когда их общественное положение улучшилось. Однако сам способ, каким было достигнуто это улучшение, весьма показателен. Чтобы заставить уважать свои интересы и играть роль в общественной жизни, ремесленники вынуждены были прибегать к незаконным и чрезвычайным мерам. Они одолели презрение к себе лишь с помощью интриг, заговоров и тайной агитации60. Это служит лучшим доказательством того, что само по себе римское общество не было открыто для них.

И если впоследствии они все же вошли в структуру государства, став колесиками административной машины, то такое положение дел явилось для них не славным завоеванием, а тягостной зависимостью; если они тогда и вошли в государство, то не для того, чтобы занять место, на которое давали право их заслуги перед обществом, а лишь для того, чтобы правительственная власть могла надежнее за ними надзирать. «Корпорация, – пишет Левассер, – сделалась цепью, которая держала их в плену и которую императорская рука сжимала тем крепче, чем тяжелее был их труд или чем нужнее он был государству»61.

Совсем иное место занимают они в средневековых обществах. С самого начала, как только корпорация заявляет о себе, она предстает как естественное прибежище той части населения, которой суждено было сыграть столь значительную роль в государстве – буржуазии, или третьего сословия. Действительно, на протяжении долгого времени буржуа и ремесленники сливались воедино. «Буржуазия в XIII веке, – замечает Левассер, – состояла исключительно из людей ремесла. Класс судей и правоведов едва начинал складываться; люди науки все еще принадлежали к духовенству; число рантье было крайне ограничено, так как земельная собственность находилась тогда почти целиком в руках знати; простолюдинам оставался лишь труд в мастерской и за конторкой, и именно через промышленность или торговлю они завоевали свое положение в королевстве»62. То же самое наблюдалось и в Германии.

«Буржуа» и «горожанин» были синонимами, и, с другой стороны, нам известно, что немецкие города формировались вокруг постоянных рынков, открываемых сеньором на каком-либо участке своего владения63. Население, собиравшееся вокруг этих рынков и составившее впоследствии городское население, состояло почти исключительно из ремесленников и купцов. Поэтому слова forenses (пришлые) или mercatores (торговцы) безразлично служили для обозначения жителей городов, а jus civile (гражданское право) или городское право очень часто именовалось jus fori (рыночным правом). Таким образом, организация ремесел и торговли, по всей видимости, и представляла собой первоначальную структуру европейской буржуазии.

Поэтому, когда города освободились от опеки сеньоров и возникли коммуны, ремесленные цеха, опередившие и подготовившие это движение, легли в основу коммунального устройства. В самом деле, «почти во всех коммунах политическая система и выборы магистратов основаны на делении граждан по ремесленным цехам»64. Очень часто голосование шло по цехам, и одновременно выбирались как главы корпораций, так и руководители коммуны. «В Амьене, к примеру, ремесленники ежегодно собирались, чтобы избрать старост (мэров) каждого цеха или знамени; избранные старосты затем назначали двенадцать шеффенов, те назначали еще двенадцать, а коллегия шеффенов в свою очередь представляла старостам знамен троих кандидатов, из числа которых те выбирали мэра коммуны… В некоторых городах порядок выборов был еще сложнее, но повсюду политическое и муниципальное устройство было тесно связано с организацией труда»65.

И наоборот: подобно тому как коммуна являлась совокупностью ремесленных цехов, сам цех представлял собой коммуну в миниатюре, будучи прообразом, расширенной и развитой формой которого и стал коммунальный институт. Между тем мы знаем, какую роль сыграла коммуна в истории наших обществ, став со временем их краеугольным камнем. Следовательно, поскольку она представляла собой объединение корпораций и формировалась по их типу, именно корпорация в конечном счете послужила фундаментом для всей политической системы, родившейся из коммунального движения.

Мы видим, что в ходе истории ее значение и престиж чрезвычайно возросли. Если в Риме она начинала почти вне привычных общественных рамок, то в наших обществах она, напротив, послужила исходной основой. Это еще один резон для нас отказаться видеть в ней некий архаический институт, обреченный на исчезновение из истории. Ибо если в прошлом ее роль становилась все более жизненно важной по мере развития торговли и промышленности, то совершенно невероятно, чтобы новые экономические успехи могли лишить ее всякого смысла существования. Куда более оправданным выглядит прямо противоположное предположение66.

Однако набросанный очерк позволяет извлечь и другие уроки.

Прежде всего, он позволяет понять, почему корпорация временно впала в немилость около двух веков назад, и, соответственно, в каком направлении она должна измениться, чтобы вновь занять свое место среди наших общественных институтов. Мы только что видели, что в своей средневековой форме она была тесно переплетена с устройством коммуны. Эта солидарность не создавала затруднений до тех пор, пока сами ремесла сохраняли сугубо местный характер. Пока ремесленники и торговцы ориентировались главным образом на местных городских жителей или жителей ближайших окрестностей, то есть пока рынок был в основном локальным, ремесленный цех с его муниципальным устройством удовлетворял все потребности.

Однако положение изменилось с возникновением крупной промышленности; не будучи связанной непосредственно с городом, она не могла приспособиться к системе, созданной не для нее. Во-первых, крупное производство не обязательно размещается в городе; оно может утвердиться вне всякого существовавшего ранее сельского или городского поселения, отыскивая лишь те географические пункты, где ему легче снабжать себя ресурсами и откуда удобнее распространять свою продукцию. Во-вторых, сфера ее действия не ограничена каким-то определенным регионом, а клиентура набирается повсюду. Институт, столь глубоко укорененный в коммуне, каким была старая корпорация, не мог, следовательно, служить опорой и регулятором для формы коллективной деятельности, которая была абсолютно чужда коммунальной жизни.

И действительно, как только возникла крупная промышленность, она естественным образом оказалась вне корпоративного строя, из-за чего ремесленные цеха всеми силами старались затормозить ее развитие. Тем не менее она не была полностью освобождена от всякого регулирования: на первых порах государство напрямую играло для нее ту же роль, какую корпорации играли для мелкой торговли и городских ремесел. Королевская власть, даруя мануфактурам определенные привилегии, взамен подчиняла их своему контролю, о чем свидетельствует само наименование «королевских мануфактур». Но мы знаем, насколько государство не приспособлено к этой функции; прямая опека с его стороны неизбежно приобретала удушающий характер. Она стала практически невозможной, когда крупная промышленность достигла определенного уровня развития и разнообразия; вот почему классические экономисты справедливо требовали ее отмены.

Однако если корпорация в тогдашнем виде не могла приспособиться к этой новой форме индустрии, а государство не могло заменить собой прежнюю корпоративную дисциплину, отсюда вовсе не следовало, будто всякое регулирование отныне излишне; вывод заключался лишь в том, что старая корпорация должна была трансформироваться, чтобы продолжать выполнять свою роль в новых условиях экономической жизни. К несчастью, ей не хватило гибкости, чтобы реформироваться вовремя, и по этой причине она была сломлена. Поскольку она не сумела усвоить нарождающуюся новую жизнь, жизнь покинула ее, и накануне Революции она превратилась в омертвевшую субстанцию, инородное тело, удерживавшееся в социальном организме лишь силой инерции. Неудивительно, что настал момент, когда она была с силой оттуда исторгнута. Но само по себе разрушение не могло удовлетворить потребности, которые она не сумела восполнить. И в результате этот вопрос все еще стоит перед нами, ставший лишь более острым за столетие блужданий и бесплодных экспериментов.

Задача социолога отличается от задачи государственного деятеля. Мы не должны поэтому излагать во всех деталях, какой должна быть эта реформа. Нам достаточно указать ее общие принципы, которые вытекают из вышеизложенных фактов.

Опыт прошлого доказывает прежде всего то, что рамки профессиональной группы всегда должны соответствовать масштабам экономической жизни: именно из-за нарушения этого условия корпоративный строй и прекратил существование. Поскольку рынок из муниципального превратился в национальный и международный, корпорация должна получить такое же расширение. Вместо того чтобы ограничиваться ремесленниками одного города, она должна увеличиться до масштабов, охватывающих всех представителей профессии, рассеянных по всей территории страны67; ведь в каком бы регионе они ни находились, жили бы в городе или деревне, они солидарны друг с другом и участвуют в общей жизни. Поскольку эта общая жизнь в некоторых отношениях не зависит от территориальных границ, необходимо создать соответствующий орган, который выражал бы ее и регулировал ее функционирование.

В силу своих масштабов этот орган неизбежно находился бы в контакте и непосредственной связи с центральным органом коллективной жизни, поскольку события, достаточно важные для того, чтобы затронуть целую категорию промышленных предприятий в стране, неизбежно вызывают широкие последствия, которые государство не может не чувствовать, что и побуждает его вмешиваться. Поэтому королевская власть не без оснований инстинктивно стремилась не оставлять без своего влияния крупную промышленность с самого момента ее возникновения. Было невозможно, чтобы она оставалась равнодушной к форме деятельности, которая по самой своей природе способна затронуть общество в целом.

Но это регулирующее воздействие, хотя оно и необходимо, не должно вырождаться в жесткое подчинение, как это случилось в XVII и XVIII веках. Два взаимодействующих органа должны оставаться самостоятельными и автономными: каждый из них имеет свои функции, которые только он один и способен выполнять. Если прерогативой правительственных органов является установление общих принципов промышленного законодательства, то они не способны адаптировать их к многообразию различных отраслей. Именно эта адаптация и составляет непосредственную задачу корпорации68. Такая унифицированная организация для всей страны ни в коей мере не исключает создания вспомогательных органов, объединяющих рабочих одной отрасли в том или ином регионе или местности, роль которых заключалась бы в еще более узкой специализации профессиональных правил применительно к местных или региональным нуждам. Таким образом экономическая жизнь могла бы регулироваться и упорядочиваться, не теряя своего разнообразия.

Благодаря этому корпоративный строй был бы застрахован от склонности к застою, в которой его часто и справедливо упрекали в прошлом; ведь этот недостаток коренился в узко коммунальном характере прежней корпорации. Пока она была замкнута в границах города, она неизбежно становилась пленницей традиции, подобно самому городу. Поскольку в столь ограниченной группе условия жизни остаются практически неизменными, привычка приобретает здесь безраздельную власть над людьми и вещами, а нововведения в конце концов начинают внушать страх. Традиционализм корпораций был лишь одной из сторон традиционализма коммуны и основывался на тех же причинах. Впоследствии, укоренившись в нравах, он пережил те обстоятельства, которые его породили и изначально оправдывали. Вот почему, когда материальная и духовная концентрация страны и последовавшее за ней развитие крупной промышленности породили новые стремления, пробудили новые потребности и внесли во вкусы и моды невиданную прежде изменчивость, корпорация, упрямо державшаяся за старые обычаи, оказалась не в силах отвечать этим новым требованиям.

Однако общенациональным корпорациям в силу их масштаба и сложности подобная опасность грозить не будет. В них будет задействовано слишком много различных умов, чтобы могла установиться застойная однородность. В группе, состоящей из многочисленных и разнообразных элементов, непрерывно происходят внутренние перестройки, служащие источником нововведений69. Равновесие подобной организации не будет жестким и, следовательно, окажется в естественном согласии с динамичным балансом потребностей и идей.

Впрочем, не следует думать, будто вся роль корпорации должна сводиться к выработке и применению правил. Разумеется, везде, где возникает группа, складывается и нравственная дисциплина. Но установление этой дисциплины – лишь одно из многих проявлений коллективной деятельности. Группа – это не просто моральный авторитет, направляющий жизнь своих членов, но и источник жизни sui generis. От нее исходит тепло, согревающее и оживляющее сердца, открывающее их навстречу симпатии и растапливающее эгоизм. Так, семья была в прошлом создательницей права и морали, строгость которых порой доходила до крайней суровости, и одновременно оставалась средой, где люди впервые учились ценить душевное излияние. Подобным же образом мы видели, как корпорация – как в Риме, так и в Средние века – пробуждала те же самые потребности и стремилась их удовлетворить.

Корпорации будущего, благодаря своим возросшим масштабам, получат еще более сложную систему функций. Вокруг собственно профессиональных задач станут группироваться и другие функции, которые ныне лежат на коммунах или частных обществах. Таковы функции взаимопомощи, которые для успешного выполнения требуют солидарности между помогающим и опекаемым, определенной интеллектуальной и нравственной однородности, легко порождаемой совместным занятием одним ремеслом. Многие образовательные начинания (техническое обучение, образование для взрослых и т.д.), по всей видимости, также найдут в корпорации свою естественную среду. То же относится и к эстетической жизни; представляется вполне согласным с природой вещей, чтобы эта возвышенная форма игры и отдыха развивалась рука об руку с серьезной трудовой деятельностью, служа для нее противовесом и восстановлением сил. На деле мы уже сейчас видим синдикаты, одновременно выступающие обществами взаимопомощи, и другие, которые основывают дома собраний, устраивают курсы, концерты и театральные представления. Следовательно, корпоративная деятельность способна принимать самые разнообразные формы.

Более того, есть основания полагать, что корпорация призвана стать основой или одной из важнейших основ нашей политической организации. Мы действительно видели, что, начинаясь вне социальной системы, она стремится укореняться в ней все глубже по мере развития экономической жизни. Таким образом, все позволяет предвидеть, что при продолжении прогресса в том же направлении она займет в обществе все более центральное и главенствующее место. Прежде она была первичным подразделением коммунальной организации. Теперь же, когда коммуна, бывшая когда-то автономным организмом, растворилась в государстве подобно тому, как муниципальный рынок слился с национальным, не естественно ли думать, что и корпорация должна претерпеть соответствующее изменение, превратившись в первичную ячейку государства, в базовую политическую единицу? Общество, вместо того чтобы оставаться тем, чем оно является сегодня – конгломератом граничащих друг с другом территориальных округов, – превратилось бы в обширную систему национальных корпораций.

С разных сторон раздаются требования о том, чтобы избирательные коллегии формировались по профессиональному признаку, а не по территориальным округам; несомненно, таким образом политические ассамблеи точнее отражали бы разнообразие социальных интересов и их взаимосвязи, являя собой верный слепок со всей общественной жизни в целом. Но признать, что страна ради самопознания должна группироваться по профессиям, – не значит ли согласиться с тем, что организованная профессия, или корпорация, должна стать главным органом публичной жизни?

Так заполнился бы тот серьезный пробел в структуре европейских обществ, и в особенности нашего собственного, на который мы указываем далее. Действительно, далее будет показано, как по мере исторического развития организация, опирающаяся на территориальные объединения (деревню или город, округ, провинцию и т.д.), все сильнее стирается. Разумеется, каждый из нас приписан к коммуне, к департаменту, но связывающие нас с ними узы день ото дня делаются все более хрупкими и слабыми. Эти географические деления в большинстве своем искусственны и больше не вызывают в нас глубоких чувств. Провинциальный дух исчез безвозвратно; местнический патриотизм превратился в архаизм, который нельзя восстановить по произволу. Муниципальные или департаментские дела затрагивают и волнуют нас разве лишь в той мере, в какой они пересекаются с нашими профессиональными интересами. Наша деятельность выходит далеко за пределы этих слишком тесных для нее групп, и, с другой стороны, добрая часть происходящего в них оставляет нас равнодушными.

В результате произошло естественное разрушение старой социальной структуры. Но невозможно, чтобы это внутреннее устройство исчезло без того, чтобы его ничто не заменило. Общество, состоящее из бесчисленной пыли неорганизованных индивидов, которых гипертрофированное государство пытается охватить и удержать, представляет собой подлинную социологическую аномалию. Ибо коллективная деятельность всегда слишком сложна, чтобы выражаться одним-единственным органом государства; кроме того, государство слишком удалено от индивидов, его контакты с ними чересчур внешние и прерывистые, чтобы оно могло глубоко проникать в индивидуальные сознания и социализировать их изнутри. Вот почему там, где государство остается единственной средой воспитания общественной жизни, неизбежно, что люди будут отдаляться от него, отчуждаться друг от друга и, в той же степени, общество будет распадаться. Нация может сохранять устойчивость лишь в том случае, если между государством и частными лицами вклинивается целый ряд вторичных групп, достаточно близких к индивидам, чтобы вовлекать их в сферу своего действия и тем самым вовлекать в общий поток социальной жизни. Мы только что показали, как профессиональные группы способны справиться с этой ролью и как сама их природа предназначена для этого. Отсюда понятно, сколь важно – особенно в экономической сфере, – чтобы они вышли из того неустойчивого и неорганизованного состояния, в котором пребывали в течение столетия, учитывая, что профессии подобного рода поглощают сегодня большую часть коллективных сил70.

Возможно, теперь станет легче понять выводы, к которым мы пришли в конце нашей книги «Самоубийство»71. Там мы уже предлагали сильную корпоративную организацию в качестве средства борьбы с недугом, о существовании которого свидетельствует рост числа самоубийств, наряду со многими другими симптомами. Некоторые критики сочли это средство несоразмерным масштабам зла. Однако они заблуждались относительно истинной природы корпорации, ее места в общей системе нашей коллективной жизни и тех пагубных последствий, к которым привело ее исчезновение. Они усматривали в ней лишь утилитарную ассоциацию, полезную только для лучшего устроения экономических интересов, тогда как в действительности она призвана быть важнейшим элементом нашей социальной структуры. Отсутствие корпоративных институтов создает в организации такого народа, как наш, пустоту, важность которой трудно переоценить. Нам недостает целой системы органов, необходимых для нормального течения совместной жизни. Подобный порок устройства, очевидно, представляет собой не локальный недуг, ограниченный одной областью общества; это болезнь всего организма (totius substantiae), и потому попытка положить ей конец неизбежно повлечет за собой самые широкие последствия. На кону стоит общее здоровье социального тела.

Это, однако, не означает, что корпорация является своего рода панацеей от всех бед. Кризис, который мы переживаем, порожден не одной-единственной причиной. Чтобы преодолеть его, недостаточно просто установить какое-либо регулирование там, где оно требуется; нужно, кроме того, чтобы оно было справедливым. Между тем, как мы скажем далее, «до тех пор, пока будут существовать богатые и бедные от рождения, не может быть справедливого договора» и справедливого распределения общественных благ72.

Но если корпоративная реформа и не избавляет от необходимости проведения других реформ, она служит первоочередным условием их эффективности. Представим себе, что наконец осуществлено главное условие идеальной справедливости, предположим, что люди вступают в жизнь в состоянии полного экономического равенства, то есть богатство полностью перестало передаваться по наследству. Проблемы, с которыми мы боремся, не разрешились бы от одного этого. В самом деле, всегда будет существовать экономический аппарат и различные агенты, участвующие в его работе; следовательно, для каждого вида производства нужно будет определить их права и обязанности. Необходимо, чтобы в каждой профессии сложился свод правил, устанавливающих меру труда, справедливое вознаграждение различных работников, их обязанности друг перед другом и перед обществом и т.д. Мы окажемся перед чистым листом бумаги ничуть не меньше, чем сейчас. Оттого, что богатство перестает передаваться по прежним принципам, состояние анархии не исчезнет, поскольку оно вызвано не просто тем, что блага находятся в одних руках, а не в других, но тем, что деятельность, связанная с этими благами, не урегулирована; а урегулирована по мановению волшебной палочки она не будет, как только в этом возникнет надобность, если предварительно не будут созданы и организованы силы, необходимые для установления этого регулирования.

Более того: возникли бы новые трудности, которые остались бы неразрешимыми без корпоративной организации. До сих пор именно семья – либо через коллективную собственность, либо через институт наследования – обеспечивала непрерывность экономической жизни: она или владела и пользовалась благами нераздельно, или же, с того момента как пошатнулся старый семейный коммунизм, именно она наследовала их в лице ближайших родственников после смерти владельца73. В первом случае не происходило даже перехода имущества в связи со смертью, и отношения между вещами и людьми оставались прежними, не меняясь со сменой поколений; во втором случае переход совершался автоматически, и не возникало момента, когда бы имущество оставалось бесхозным. Но если семья более не должна выполнять эту роль, необходимо, чтобы ее заменил в этой функции иной социальный орган. Ведь существует лишь один способ не допустить периодической приостановки функционирования вещей: нужно, чтобы некоторая столь же долговечная, как семья, группа либо сама владела и пользовалась ими, либо принимала их после каждой смерти, чтобы передавать при необходимости другому индивидуальному владельцу для их использования. Однако мы говорили и еще повторим, сколь мало приспособлено государство для решения этих экономических задач, слишком частных для него. Следовательно, только профессиональная группа способна успешно справиться с этим делом. Она действительно отвечает двум необходимым условиям: она слишком близко соприкасается с экономической жизнью, чтобы не чувствовать всех ее потребностей, и при этом обладает долговечностью, не уступающей долговечности семьи. Но для выполнения этой задачи необходимо, чтобы она существовала, обрела достаточную прочность и зрелость, позволяющие ей соответствовать новой и сложной роли, которая на нее возлагается.

Если проблема корпорации и не является единственной, требующей общественного внимания, то она, безусловно, самая неотложная: ведь к остальным вопросам нельзя будет даже подступиться, пока не решится этот. Ни одно сколько-нибудь важное изменение не сможет войти в правовой порядок, если предварительно не создать орган, необходимый для утверждения нового права. Вот почему бесплодно тратить время на слишком детальные поиски того, каким должно быть это право; при нынешнем состоянии наших научных знаний мы можем предвидеть его лишь в самых грубых и всегда сомнительных чертах. Куда важнее немедленно приступить к делу, созидая те моральные силы, которые только и способны определить это право в процессе его претворения в жизнь!