О разделении общественного труда | Избранное

И прежде всего против корпорации свидетельствует ее историческое прошлое. В самом деле, считается, что она была тесно связана с прежним политическим режимом и потому не смогла пережить его. Представляется, будто требование корпоративной организации для промышленности и торговли означает попытку повернуть историю вспять; подобные же регрессивные движения справедливо рассматриваются либо как невозможные, либо как аномальные.

Этот довод был бы справедлив, если бы предлагалось искусственно воскресить средневековую корпорацию в том виде, в каком она существовала тогда. Но вопрос ставится иначе. Речь идет не о том, может ли средневековый институт в точности подойти современным обществам, а о том, не являются ли потребности, на которые он отвечал, постоянными для всех времен, хотя для их удовлетворения он и должен трансформироваться в зависимости от среды.

Между тем то, что не позволяет видеть в корпорациях временную организацию, пригодную лишь для определенной эпохи и цивилизации, – это одновременно их глубокая древность и то, каким образом они развивались в истории. Если бы они зародились исключительно в Средние века, можно было бы думать, что они возникли вместе с определенной политической системой и должны были исчезнуть вместе с ней. Но в действительности они имеют гораздо более древнее происхождение. Обычно они появляются, как только возникают ремесла, то есть как только промышленность перестает быть чисто сельскохозяйственной. Если в Греции они, по-видимому, оставались неизвестными вплоть до римского завоевания, то лишь потому, что ремесла там презирались, находились почти исключительно в руках чужеземцев и в силу этого стояли вне правовой организации полиса41.

В Риме же они восходят по меньшей мере к первым векам Республики; традиция приписывала их создание даже царю Нуме42. Правда, долгое время они вели весьма скромное существование, поскольку историки и памятники упоминают о них редко; поэтому мы очень плохо знаем, как они были устроены. Однако со времен Цицерона их число стало значительным, и они начали играть заметную роль. В этот период, как отмечает Вальсинг, «все классы трудящихся, по-видимому, охвачены желанием множить профессиональные союзы». Это восходящее движение продолжалось и далее, достигнув при Империи «такого масштаба, который, возможно, не был превзойден с тех пор, если принять во внимание экономические различия»43.

Все многочисленные категории рабочих в конце концов, по-видимому, объединились в коллегии; то же самое произошло и с людьми, жившими торговлей. Одновременно характер этих объединений изменился: они превратились в настоящие административные механизмы. Они выполняли официальные функции; каждая профессия рассматривалась как общественная служба, за которую соответствующая корпорация несла обязанность и ответственность перед государством44.

Это и погубило данный институт. Ибо зависимость от государства вскоре переросла в невыносимое рабство, которое императоры могли поддерживать лишь силой. Использовались самые разные способы, чтобы помешать работникам уклониться от тяжелых обязательств, вытекавших из их профессионального положения: доходило даже до насильственного набора и принудительного зачисления. Подобная система, очевидно, могла держаться лишь до тех пор, пока политическая власть была достаточно сильна, чтобы навязывать ее. Вот почему она не пережила распада Империи. К тому же гражданские войны и нашествия разрушили торговлю и промышленность; ремесленники воспользовались этим, чтобы бежать из городов и рассеяться по сельской местности. Таким образом, первые века нашей эры ознаменовались явлением, которому суждено было в точности повториться в конце XVIII века: корпоративная жизнь угасла почти полностью. В Галлии и Германии, в городах римского происхождения, едва сохранились ее следы.

Если бы какой-нибудь теоретик в то время попытался осмыслить ситуацию, он, вероятно, пришел бы к выводу – как это сделали впоследствии экономисты, – что у корпораций нет или, по крайней мере, больше нет оснований для существования, что они исчезли безвозвратно, и отнесся бы к любой попытке их воссоздания как к регрессу и утопии. Однако дальнейшие события быстро опровергли бы подобное пророчество.

В самом деле, после временного затмения корпорации начали новую жизнь во всех европейских обществах. Они возродились в XI–XII веках. С этого момента, как пишет Левассер, «ремесленники начинают испытывать потребность в объединении и создают свои первые ассоциации»45. Во всяком случае, в XIII веке они вновь расцветают и развиваются вплоть до того дня, когда для них наступает полоса нового упадка.

Столь устойчивый институт не может зависеть от случайных обстоятельств; тем более невозможно допустить, чтобы он был порождением какого-то коллективного заблуждения. Если от возникновения полиса до расцвета Римской империи, от зари христианских обществ до Нового времени они оставались необходимыми, то лишь потому, что отвечали глубоким и долговременным потребностям. Главным образом сам факт того, что после своего первого исчезновения они воссоздались сами по себе и в новой форме, лишает силы аргумент, представляющий их насильственное уничтожение в конце прошлого века как доказательство того, что они более не гармонируют с новыми условиями коллективного существования. Впрочем, испытываемая ныне всеми крупными цивилизованными обществами потребность вернуть их к жизни – вернейший симптом того, что радикальное упразднение не было решением и что реформа Тюрго требовала другой реформы, которую невозможно откладывать бесконечно.

II

Но если корпоративная организация не обязательно представляет собой исторический анахронизм, есть ли основания полагать, что в современных обществах она призвана сыграть ту значительную роль, которую мы ей приписываем? Ведь мы считаем ее необходимой не из-за тех экономических услуг, которые она могла бы оказать, а из-за того морального влияния, которое она могла бы оказать. Мы видим в профессиональной группе прежде всего моральную силу, способную сдерживать индивидуальный эгоизм, поддерживать в сердцах трудящихся более живое чувство общей солидарности и препятствовать столь же грубому применению закона сильного в промышленных и торговых отношениях.

Однако считается, что он непригоден для подобной роли. Из-за своего возникновения в связи с временными интересами он представляется полезным лишь для утилитарных целей, и память о корпорациях старого режима только подкрепляет это впечатление. Их охотно представляют себе в будущем такими, какими они были в последний период своего существования – занятыми главным образом сохранением или расширением своих привилегий и монополий, и не понимают, как столь узкопрофессиональные заботы могут благотворно повлиять на нравственность корпорации или ее членов.

Но следует остерегаться распространения на весь корпоративный строй того, что могло быть верным для отдельных корпораций и на протяжении лишь краткого периода их развития. Далеко не страдая от какой-то врожденной моральной немощи в силу своего устройства, этот институт играл прежде всего нравственную роль на протяжении большей части своей истории. Это особенно очевидно на примере римских корпораций. «Корпорации ремесленников у римлян, – пишет Вальсинг, – далеко не имели столь выраженного профессионального характера, как в Средние века: у них не было ни регламентации методов работы, ни обязательного ученичества, ни монополии; их целью также не был сбор средств для ведения промышленной деятельности»46.

Без сомнения, ассоциация давала им больше сил для защиты в случае необходимости общих интересов. Но это было лишь одним из полезных следствий существования этого института, а не его смыслом и главной функцией. Прежде всего, корпорация являлась религиозной коллегией. Каждая из них имела своего особого бога, культ которого при наличии средств отправлялся в специальном храме. Подобно тому как каждая семья имела своего Lar familiaris (домашнего лара), а каждый город – свой Genius publicus (общественный гений), так и каждая коллегия имела своего бога-покровителя, Genius collegii (гений коллегии). Естественно, этот профессиональный культ сопровождался совместными празднествами с жертвоприношениями и пирами. Любые обстоятельства служили поводом для радостных собраний; кроме того, часто устраивались раздачи еды или денег за счет общины.

Возникал вопрос, имела ли корпорация кассу взаимопомощи, оказывала ли она регулярную поддержку нуждающимся членам, и мнения исследователей на этот счет разделились47. Однако споры вокруг этого вопроса отчасти теряют интерес и значение из-за того, что совместные обеды, более или менее периодические, и сопровождавшие их раздачи выполняли роль пособий и служили формой косвенной помощи. Во всяком случае, нуждающиеся знали, что могут рассчитывать на эту скрытую поддержку.

Следствием этого религиозного характера было то, что коллегия ремесленников одновременно являлась похоронным содружеством. Объединенные при жизни единым культом, подобно сородичам (gentiles), члены корпорации хотели и в своем последнем сне покоиться вместе. Все достаточно богатые корпорации владели общим колумбарием, а если у коллегии не хватало средств на покупку погребального участка, она по крайней мере гарантировала своим членам достойное погребение за счет общей кассы.

Общий культ, общие пиры, общие праздники, общее кладбище – разве не составляют все эти черты, взятые вместе, отличительные признаки домашней организации у римлян? Поэтому и можно было назвать римскую корпорацию «большой семьей». «Никакое слово, – пишет Вальсинг, – не передает лучше характер отношений, связывавших собратьев, и многие признаки свидетельствуют о том, что среди них царило великое братство»48. Общность интересов заменяла кровные узы. «Члены общины до такой степени считали себя братьями, что порой называли друг друга этим именем». Правда, наиболее обычным выражением было sodales (товарищи); но само это слово выражает духовное родство, предполагающее тесное братство. Покровители коллегии часто носили титулы «отца» и «матери». «Доказательством преданности собратьев своей коллегии служат завещанные ей дары и пожертвования. Об этом же говорят и надгробные памятники, на которых мы читаем: Pius in collegio – „был благочестив к своей коллегии“, подобно тому как говорили Pius in suos („был благочестив к своим близким“)»49.

Эта семейная жизнь была развита до такой степени, что Буасье видел в ней главную цель всех римских корпораций. «Даже в рабочих корпорациях, – пишет он, – люди объединялись прежде всего ради удовольствия жить вместе, находить вне дома развлечение от трудов и забот, создавать для себя близость более широкую, чем семейная, но менее обширную, чем городская, и тем самым делать жизнь более легкой и приятной»50.

Поскольку христианские общества принадлежат к социальному типу, сильно отличающемуся от античного полиса, средневековые корпорации не были точной копией римских. Однако они также представляли собой моральную среду для своих членов. «Корпорация, – пишет Левассер, – тесно связывала людей одного ремесла. Довольно часто она учреждалась в приходе или в особой часовне и вверяла себя покровительству святого, который становился патроном всей общины… Там собирались, торжественно присутствовали на праздничных мессах, после чего члены братства все вместе завершали день веселым пиром. С этой стороны средневековые корпорации очень напоминали римские»51. Кроме того, корпорация часто направляла часть своих бюджетных средств на благотворительные цели.

С другой стороны, четкие правила определяли для каждого ремесла взаимные обязанности мастеров и подмастерьев, а также обязанности мастеров по отношению друг к другу52. Разумеется, среди этих уставов есть такие, которые расходятся с нашими сегодняшними представлениями; однако судить о них следует по морали той эпохи, поскольку именно ее они и выражали. Несомненно то, что все они были вдохновлены заботой не о тех или иных частных интересах, а об интересах корпорации в целом, правильно или ложно понятых – неважно. Подчинение же частной пользы общественной, какой бы она ни была, всегда носит моральный характер, поскольку неизбежно требует определенного духа самопожертвования и самоотречения.

К тому же многие из этих предписаний проистекали из моральных чувств, разделяемых нами и поныне. Работник был защищен от капризов хозяина, который не мог уволить его по своему произволу. Правда, обязательство было взаимным; но, помимо того, что эта взаимность справедлива сама по себе, она еще более оправдывалась теми важными привилегиями, которыми пользовался в то время рабочий. Так, мастерам запрещалось лишать его права на труд, привлекая к помощи соседей или даже собственных жен. Одним словом, как замечает Левассер, «эти правила об учениках и рабочих далеко не заслуживают пренебрежения со стороны историка и экономиста. Они созданы не в варварский век. Они несут на себе печать последовательности и определенного здравого смысла, которые, без сомнения, достойны внимания»53.

Наконец, целая система правил была направлена на обеспечение профессиональной честности. Принимались самые разнообразные меры предосторожности, чтобы не позволить торговцу или ремесленнику обмануть покупателя, обязать их производить «хорошую и честную работу»54.

Разумеется, настал момент, когда правила превратились в излишне придирчивые ограничения, когда мастера стали заботиться больше о сохранении своих привилегий, нежели о добром имени профессии и честности ее членов. Однако нет такого института, который в определенный момент не дегенерировал бы – либо потому, что не сумел вовремя измениться и закостенел, либо потому, что развивался односторонне, преувеличивая некоторые свои свойства, что делало его неспособным оказывать те самые услуги, которые на него возложены. Это может быть поводом для реформирования института, но не для объявления его навсегда бесполезным и уничтожения.

Как бы то ни было, изложенных фактов достаточно, чтобы доказать, что профессиональная группа отнюдь не лишена способности оказывать моральное воздействие. То огромное место, которое религия занимала в ее жизни как в Риме, так и в Средние века, с особенной ясностью обнаруживает истинную природу ее функций; ведь всякая религиозная община составляла в ту пору моральную среду, так же как всякая моральная дисциплина с неизбежностью стремилась принять религиозную форму.

Да и в целом этот характер корпоративной организации обусловлен действием весьма общих причин, проявление которых можно наблюдать и при иных обстоятельствах. С того момента, как в недрах политического общества некоторое число индивидов обнаруживает общие идеи, интересы, чувства и занятия, которых не разделяет остальное население, неизбежно, что под воздействием этих сходств они будут притягиваться друг к другу, искать общения, вступать в отношения, объединяться, и таким образом в рамках общего общества постепенно сформируется обособленная группа со своим особым обликом. Но как только группа сформирована, в ней возникает собственная моральная жизнь, естественным образом несущая на себе отпечаток тех особых условий, в которых она вырабатывалась. Ибо невозможно, чтобы люди жили вместе и регулярно общались без того, чтобы у них не возникло чувство целого, которое они образуют своим союзом, чтобы они не привязались к этому целому, не заботились о его интересах и не учитывали их в своем поведении. Между тем эта привязанность к чему-то, что превосходит индивида, это подчинение частных интересов общему интересу является самим источником всякой моральной деятельности. Пусть это чувство станет яснее и определеннее, пусть, прилагаясь к самым обычным и важным жизненным обстоятельствам, оно выразится в отчетливых формулах – и перед нами возникает формирующийся свод нравственных правил.

В то же время, пока этот результат складывается сам по себе и в силу вещей, он оказывается полезен, и осознание его полезности способствует его закреплению. Причем не одно только общество заинтересовано в создании этих специальных групп для регулирования развивающейся в них деятельности, которая в противном случае стала бы анархической; сам индивид находит в них источник радости. Ведь анархия мучительна для него самого. Он тоже страдает от трений и беспорядков, возникающих всякий раз, когда межличностные отношения не подчинены никакому регулирующему влиянию. Человеку не идет на пользу жить на военном положении среди своих ближайших сотоварищей. Ощущение всеобщей враждебности, вытекающее из него взаимное недоверие, напряжение, которого оно требует, представляют собой мучительные состояния, если они принимают хронический характер; если мы и любим войну, то любим также и радости мира, а последние представляют для людей тем большую ценность, чем глубже они социализированы, то есть (поскольку оба слова равнозначны) чем глубже они цивилизованы. Общая жизнь привлекательна, хотя одновременно и принудительна.

Безусловно, принуждение необходимо, чтобы побудить человека превзойти самого себя, надстроить над своей физической природой другую природу; но по мере того, как он учится ценить прелесть этого нового существования, у него рождается потребность в нем, и нет такой сферы деятельности, где бы он не искал ее со страстью. Вот почему, когда индивиды, имеющие общие интересы, объединяются, то происходит это не только ради защиты этих интересов, но ради самого объединения – чтобы больше не чувствовать себя потерянными среди противников, чтобы испытывать удовольствие от общения, от слияния в единое целое с другими людьми, то есть, в конечном счете, чтобы вести совместную моральную жизнь.

Семейная мораль сложилась точно так же. Из-за авторитета, которым семья пользуется в наших глазах, нам кажется, что если она была и остается школой преданности и самоотверженности, превосходным очагом нравственности, то лишь в силу особых качеств, которыми она обладает на правах привилегии и которых более нигде нет. Принято думать, будто кровное родство содержит в себе исключительно мощный источник морального сближения. Однако нам часто доводилось показывать55, что кровное родство вовсе не обладает той необычайной действенностью, которую ему приписывают. Доказательством служит то, что во множестве обществ люди, не связанные кровным родством, в большом количестве входят в состав семьи: так называемое искусственное родство устанавливается в таких случаях с чрезвычайной легкостью и влечет за собой все последствия естественного родства. И наоборот, очень часто случается так, что близкие кровные родственники оказываются морально или юридически чужими друг другу: таков, например, статус когнатов в римской семье.

Следовательно, семья обязана своими достоинствами не единству происхождения: это просто группа индивидов, оказавшихся сближенными друг с другом внутри политического общества благодаря особенно тесной общности идей, чувств и интересов. Кровное родство могло облегчить это сплочение, поскольку его естественным следствием является взаимное притяжение сознаний. Однако действовали и многие другие факторы: пространственная близость, солидарность интересов, потребность в объединении ради борьбы с общей опасностью или просто ради союза – все это было куда более мощными причинами сближения.

Между тем эти причины не уникальны для семьи; они обнаруживаются, хотя и в других формах, в корпорации. Если же первая из этих групп сыграла столь значительную роль в моральной истории человечества, то почему вторая должна быть к этому неспособна?

Разумеется, между ними всегда останется то различие, что члены семьи объединяют всю полноту своего существования, тогда как члены корпорации – лишь свои профессиональные заботы. Семья представляет собой своего рода целостное общество, влияние которого распространяется как на нашу экономическую деятельность, так и на религиозную, политическую, научную и т.д. Все мало-мальски важное из того, что мы совершаем даже за пределами дома, находит в ней отклик и вызывает соответствующие реакции. Сфера влияния корпорации в определенном смысле уже. Но при этом не следует упускать из виду то все более важное место, которое профессия занимает в жизни по мере углубления разделения труда; ведь поле индивидуальной деятельности все сильнее стремится замкнуться в границах функций, специально возложенных на индивида. К тому же, если влияние семьи и распространяется на все, оно может быть лишь самым общим; детали от нее ускользают. Наконец, и это главное, семья, утратив былую целостность и неделимость, потеряла вместе с тем и значительную часть своей эффективности. Поскольку сегодня она распадается с каждым новым поколением, человек проводит значительную часть своей жизни вдали от семейного влияния56.

Корпорация же не знает подобных перерывов, она непрерывна, как сама жизнь. Тот урон, который она может в некоторых отношениях нести по сравнению с семьей, не остается, следовательно, без компенсации.

Если мы сочли нужным сопоставить таким образом семью и корпорацию, то не только для того, чтобы провести между ними поучительную параллель, но и потому, что эти два института находятся в некотором родстве. Это показывает, в частности, история римских корпораций. Мы видели, что они складывались по модели домашнего союза, новой и расширенной формой которого они первоначально и являлись. Между тем профессиональная группа не напоминала бы до такой степени семейную группу, если бы между ними не существовало преемственной связи. И действительно, корпорация в некотором смысле стала наследницей семьи.

Пока производство остается исключительно сельскохозяйственным, его непосредственным органом служат семья и община, которая сама является лишь разновидностью большой семьи, и в иных органах оно не нуждается. Поскольку обмен не развит или развит слабо, жизнь земледельца не выводит его за рамки семейного круга. Так как экономическая деятельность не находит отклика за пределами дома, семья оказывается достаточной для ее регулирования и тем самым сама выступает в роли профессиональной группы.

Но все меняется с появлением ремесел. Ибо для того, чтобы жить ремеслом, нужны клиенты, а чтобы их найти, приходится выходить из дома; выходить приходится и для того, чтобы вступать в сношения с конкурентами, бороться с ними или договариваться. Впрочем, ремесла прямо или косвенно предполагают наличие городов, а города всегда складывались и пополнялись главным образом за счет переселенцев, то есть индивидов, покинувших свою родную среду. Таким образом складывалась новая форма деятельности, выходившая за рамки старого семейного уклада. Чтобы она не оставалась в неорганизованном состоянии, ей необходимо было создать новые рамки, соответствующие ее природе; иными словами, требовалось формирование вторичной группы нового типа. Именно так возникла корпорация: она пришла на смену семье в отправлении функции, которая изначально была домашней, но более не могла сохранять этот характер.

Подобное происхождение не позволяет приписывать ей ту врожденную аморальность, которую ей беспочвенно навязывают. Подобно тому как семья была средой, в которой вырабатывались домашнее право и мораль, корпорация является естественной средой для выработки профессиональной морали и права.

III

Однако для рассеяния всех предубеждений и наглядного доказательства того, что корпоративная система не является всего лишь пережитком прошлого, необходимо показать, какие изменения она должна и может претерпеть, чтобы приспособиться к современным обществам; ведь совершенно очевидно, что сегодня она не может оставаться такой, какой была в Средние века.

Чтобы подойти к этому вопросу методологически верно, следовало бы предварительно установить, как корпоративный строй развивался в прошлом и какие причины обусловили претерпеваемые им главные изменения. Тогда можно было бы с некоторой уверенностью предвидеть, чем он должен стать при тех условиях, в которых ныне находятся европейские общества. Но для этого потребовались бы сравнительные исследования, которые еще не проведены и которые мы не можем выполнить попутно. И все же, возможно, уже сейчас удастся наметить – хотя бы в самых общих чертах – основное направление этого развития.

Из предыдущего изложения уже ясно, что в Риме корпорация не была тем, чем она стала впоследствии в христианских обществах. Она отличалась не только более религиозным и менее профессиональным характером, но и местом, занимаемым ею в обществе. По крайней мере вначале, она была институтом внесоциальным. Историк, принимающийся разбирать на составные элементы политическую организацию римлян, не встречает в процессе анализа ни одного факта, указывающего на существование корпораций. Они не входили в римскую конституцию в качестве определенных и признанных единиц. Ни на одном из избирательных собраний, ни на одной из сходок войска ремесленники не собирались по коллегиям: профессиональная группа как таковая нигде не участвовала в общественной жизни – ни в полном составе, ни через постоянных представителей. Разве что вопрос может возникнуть в отношении трех или четырех коллегий, которые пытались отождествить с некоторыми центуриями, учрежденными Сервием Туллием (tignarii, aerarii, tibicines, cornicines); однако и этот факт недостаточно подтвержден57. Что касается остальных корпораций, то они определенно стояли вне официальной организации римского народа58.