О разделении общественного труда | Избранное

Но и сам этот метод допускает немало усовершенствований. Серьезный недостаток всех работ, которые мы проанализировали до сих пор, – это их крайняя общность. Большинство этих моралистов задаются тем же вопросом, что и спиритуалисты и утилитаристы, решая его, правда, более научным методом: они сразу спрашивают себя, какова общая формула нравственности. Хотя они и пытаются ответить на этот вопрос на основе внимательного наблюдения фактов, такой способ действий все же создает для морали совершенно исключительное положение среди других позитивных наук. Ни физика, ни химия, ни физиология, ни психология не сводятся к одному-единственному вопросу; все они состоят из множества частных задач, которые с каждым днем все более специализируются. Несомненно, конечная цель физиолога – узнать, что такое жизнь; конечная цель психолога – узнать, что такое сознание; но единственный способ когда-либо получить адекватное определение того или другого явления состоит в детальном изучении всех их частных форм, всех нюансов и разновидностей. Так же необходимо действовать и в морали. Благо, долг, право не являются непосредственными данными опыта. То, что мы наблюдаем напрямую, – это частные блага, частные права, частные обязанности. Чтобы найти формулу, охватывающую их все, необходимо сначала изучить каждое из них в отдельности, ради него самого, а не стремиться на одном дыхании прийти к общему определению нравственности. Разве нет в самом деле чего-то странного в том, чтобы задаваться этими высокими вопросами, в то время как мы еще не знаем или, по меньшей мере, знаем плохо, что такое право собственности, договор, преступление, наказание и т.д.? Возможно, время для синтезов когда-нибудь придет; но пока вряд ли кажется, что этот час уже пробил. Поэтому на столь часто повторяемый вопрос: каков или каковы конечные принципы морали? – моралист в настоящее время может ответить лишь признанием в неведении. Необходимо окончательно отказаться от мысли, делающей из морали общее место, доступное любому уму. Без сомнения, существует мораль для всех; иной даже и нет. Но эта мораль является объектом науки, а не самой наукой; она не объясняет себя сама. Это целый мир, подлежащий исследованию и таящий в себе, безусловно, прекрасные открытия. Возможно, даже легче определить законы памяти или пищеварения, нежели открыть причины этих столь сложных представлений, которые медленно формировались на протяжении веков.

Было бы совершенно несправедливым утверждать, будто немцы не почувствовали необходимости ввести в мораль большую специализацию. Напротив, все учения, о которых мы говорили, двигало одно и то же чувство: мысль о том, что понятия, в которые до сих пор пытались заключить мораль, абстрактны и пусты, поскольку они слишком далеки от фактов. Мы даже видели, как Вагнер аналитически подходил к ставившимся им нравственным вопросам. Не забыт и тот пассаж, где Шеффле напоминает, что существует не одна добродетель, а добродетели, не один долг, а обязанности. К тому же последние два тома его труда частично посвящены анализу различных прав и нравов. Тем не менее, хотя эта идея и присутствовала во всех этих работах, она редко доводилась в них до логических следствий. Почти повсюду главенствующим стремлением было сформулировать фундаментальный принцип морали; и все эти частные исследования, на существование которых мы указывали, будучи слишком прямо подчинены этому доминирующему вопросу, несли в себе нечто поспешное. Чувствовалось, что они проводились не ради них самих, а лишь для того, чтобы послужить выстраиванию проектируемой теории. Единственный немецкий моралист, который любил и изучал частности ради них самих, – это Пост, о котором нам осталось сказать.

Пост – весьма оригинальный и живой ум. Он обратился к этим исследованиям морали и философии права около двадцати лет назад и с тех пор никогда не оставлял их, продвигая свою идею с замечательным упорством. С течением времени его доктрины сильно изменились. В 1867 году он опубликовал небольшую брошюру под названием «Естественный закон права. Введение в философию права на основе современной эмпирической науки»30, которая еще была проникнута чистейшим духом Канта и Шопенгауэра. В своем последнем труде он, напротив, приходит к эволюционизму. Между тем он опубликовал по тем же вопросам огромное количество работ: «Семейное сообщество первобытных времен и возникновение брака»31, «Происхождение права»32, «Начала государственной и правовой жизни»33, «Материалы для общей науки о праве на основе сравнительной этнологии»34. Наконец, в 1884 году вышел труд, о котором мы упоминали выше: «Основы права и общие черты его исторического развития»35.

Эта книга начинается с некоторых общих положений о праве и нравах, которые представляют собой не лучшую часть работы и занимают в ней мало места (с. 1–30). Все остальное наполнено интересными фактами и суждениями. Автор выделяет в ней основные правовые явления и обрисовывает в общих чертах их эволюцию. К сожалению, эти анализы трудно резюмировать, так как они приводят лишь к очень небольшому числу общих выводов. Автор сосредоточивается почти исключительно на том, чтобы описать последовательные трансформации, через которые прошло право. Между тем науку о нравах не следует смешивать с историей нравов, из которой она черпает свой материал. Описать эволюцию идеи или института еще не значит объяснить ее. Когда мы знаем, в каком порядке сменяли друг друга пройденные фазы, мы все еще не знаем ни их причин, ни их функции. Без сомнения, попутно Пост указывает причины излагаемых им изменений; однако он может делать это лишь гипотетически и неточно. Ибо для того чтобы с достаточной строгостью установить причинно-следственную связь, необходимо иметь возможность наблюдать в различных обстоятельствах те явления, между которыми она предполагается; необходимо иметь возможность проводить методические сравнения. Но сравнивать явления можно лишь в том случае, если все они объединены в поле зрения сознания и, следовательно, расположены на одном уровне. История же, поскольку она располагает факты в линейные ряды и распределяет их по разным уровням, делает всякое сравнение невозможным. Будучи полностью поглощен тем, чтобы отличать явления друг от друга и указывать каждому из них его место во времени, историк упускает из виду то, что в них есть сходного. Он видит лишь частные события, которые связывает друг с другом; но в таком случае, оставаясь в области частного, он не совершает научного труда.

Роль моралиста состоит в том, чтобы разорвать эти длинные цепи явлений, сблизить их звенья, даже если они разделены долгими промежутками времени, сравнить их и выделить их общие черты. Именно так постепенно удастся открыть в морали подлинные законы, то есть причинные связи между нравственными фактами и условиями, от которых они зависят. Идет ли речь, например, о праве собственности? Хотя оно претерпело значительную эволюцию, все же было бы несложно обнаружить тождественную основу под различными формами, которые оно принимало. Если удастся, с другой стороны, определить, какие из сопутствующих социальных фактов также оставались неизменными, мы получим право видеть в них условие этих общих черт права собственности. Если же хотят изучить его более специальную форму, например право индивидуальной собственности, то исследуют, какие из этих условий меняются одновременно и в той же мере, что и само право собственности. Самосовершенно разумеется, мы не хотим сказать, будто эти проблемы легко разрешить. Социальные факты слишком сложны, чтобы в течение долгого времени можно было получить что-то помимо предварительных предположений; но поскольку они проистекают из фактов, они будут обладать по меньшей мере объективной ценностью и смогут исправляться или уточняться по мере того, как сами факты будут становиться более известными.

Более того: следует признать, что в настоящее время мы не в состоянии применить этот метод к этике со всей необходимой строгостью. В самом деле, практически невозможно наблюдать форму, которую приняло то или иное правовое явление у всех без исключения народов земли. Что же происходит в результате? В силу вещей ограничиваются несколькими народами и отвлекаются от остальных; поэтому все наши сравнения, какими бы добросовестными они ни были, неизбежно грешат неполнотой перечисления. Единственным способом устранить это неудобство было бы создание классификации человеческих обществ: ведь если бы они были сведены к нескольким типам, достаточно было бы наблюдать интересующее явление у каждого из этих типов. К сожалению, историки, которые должны были бы дать нам эту классификацию, очень мало интересуются всеми этими вопросами. Замкнувшись в своих специальных исследованиях, они чаще всего отказываются выходить за их пределы. Они с избытком возвращают философии то презрение, которым философы слишком долго их осыпали, и отвергают союз, который считают компрометирующим. Это теория «каждый у себя дома», и от нее страдают все.

В конечном итоге вывод всей этой работы состоит в том, что наука о морали только зарождается. Мы описали упорные усилия, которые прилагаются у наших соседей для ее создания, и мы не преуменьшили их значения. Тем не менее нельзя отрицать, что предстоит еще очень многое сделать, и это признание дается нам без труда. Едва ли не самым важным шагом вперед, совершенным психологией около двадцати лет назад, было признание того, что она еще находится в детском возраста. Мораль может лишь выиграть, поступив так же. – Но, возразят нам, здесь затронуты практические интересы. Не пошатнутся ли нравственные верования, если заявить, что их причины столь темны? – Напротив, концепция науки о нравах, которую мы изложили, является для традиционной веры лучшим оплотом; ибо она защищает ее от резонерствующего рассудка – ее злейшего врага. Действительно, если полагать, что нравственные идеи подсудны диалектике, с ними будет покончено. Поскольку они крайне сложны, а формы логического рассуждения очень просты, не будет ничего легче, чем доказать их абсурдность. Сколько хороших и даже великих умов почитали за честь принять участие в этой разрушительной работе! Но если принять предшествующие принципы, мы получаем право сказать юношам и взрослым мужам: наши нравственные верования – продукт долгой эволюции; они результат бесконечного ряда поисков на ощупь, усилий, неудач и всякого рода опытов. Из-за того что их истоки далеки и крайне сложны, мы слишком часто не замечаем объясняющих их причин. Тем не менее мы должны подчиняться им с уважением, ибо знаем, что человечество после стольких трудов и забот не нашло ничего лучшего. Мы можем быть уверены уже в силу одного этого, что в них накоплено больше мудрости, чем в голове самого великого гения. Было бы поистине ребячеством желать исправить нашим скромным частным суждением результаты человеческого опыта. Без сомнения, придет день, когда наука о морали будет достаточно развита, чтобы теория могла направлять практику; но мы еще далеки от этого, а пока самое разумное – придерживаться уроков истории. Разве нельзя полагать, что мораль обрела бы в умах достаточно высокий авторитет, если бы ее представляли им как итог и вывод – пусть и временный – истории человечества36?

О разделении общественного труда

Предисловие ко второму изданию | Некоторые замечания о профессиональных группах

Ибо не бывает государства из равных[элементов], ведь союз и государство – вещи разные.

(Аристотель. Политика, II, 1, 1261 a, 24)

Переиздавая эту работу, мы сочли для себя невозможным изменить ее первоначальную структуру. Книга обладает индивидуальностью, которую она должна сохранять. Ей следует оставить тот облик, в котором она стала известна37.

Однако есть одна идея, которая оставалась в тени при первом издании и которую мы считаем полезным выделить и определить более точно, поскольку она прольет свет на некоторые части настоящей работы и даже на те труды, которые мы опубликовали с тех пор38. Речь идет о роли, которую профессиональные группы призваны сыграть в социальной организации современных народов. Если первоначально мы затрагивали эту проблему лишь в виде намеков, то лишь потому, что рассчитывали вернуться к ней и посвятить ей специальное исследование. Поскольку возникли другие дела, отвлекшие нас от этого замысла, и поскольку мы не знаем, когда сможем продолжить его осуществление, мы хотели бы воспользоваться этим вторым изданием, чтобы показать, как данный вопрос связан с темой, рассматриваемой в последующих главах, указать, в каких терминах он формулируется, и прежде всего попытаться устранить причины, которые все еще мешают слишком многим умам до конца понять его неотложность и значение. Этому и будет посвящено настоящее новое предисловие.

I

В этой книге мы неоднократно подчеркиваем состояние юридической и моральной аномии, в котором в настоящее время находится экономическая жизнь. В этой сфере функций профессиональная мораль действительно существует лишь в рудиментарном состоянии.

Существует профессиональная этика адвоката и судьи, солдата и профессора, врача и священника и т.д. Но если бы мы попытались выразить сколько-нибудь определенным языком ходячие представления о том, какими должны быть отношения работодателя с работником, рабочего с руководителем предприятия, конкурирующих промышленников друг с другом или с общественностью, какие неопределенные формулировки мы бы получили! Несколько неточных общих фраз о верности и преданности, которые наемные работники всех видов должны проявлять по отношению к тем, кто их нанимает, об умеренности, с которой последние должны пользоваться своим экономическим превосходством, определенное осуждение слишком откровенно недобросовестной конкуренции и чересчур вопиющей эксплуатации потребителя – вот, пожалуй, и все, что составляет моральное сознание этих профессий.

Более того, большинство этих предписаний лишены всякого юридического характера; они санкционируются лишь общественным мнением, а не законом, и известно, насколько снисходительным бывает общественное мнение к тому, как выполняются эти туманные обязательства. Самые предосудительные поступки столь часто оправдываются успехом, что граница между дозволенным и запрещенным, справедливым и несправедливым теряет всякую фиксированность и кажется произвольно сдвигаемой индивидами.

Столь неопределенная и неустойчивая мораль не может служить дисциплинирующим началом. В результате вся эта сфера коллективной жизни в значительной степени выведена из-под сдерживающего воздействия правил.

Именно этим состоянием аномии объясняются, как мы покажем далее, непрестанно возрождающиеся конфликты и беспорядки всех видов, печальное зрелище которых являет нам экономический мир. Почувствовав отсутствие границ, силы развиваются беспредельно и сталкиваются друг с другом, оттесняя и взаимно подавляя друг друга. Разумеется, наиболее мощные из них успешно подавляют более слабые или подчиняют их себе. Но если побежденный и может на время примириться с подчинением, которое он вынужден терпеть, он не соглашается с ним внутренне, и, следовательно, такое положение не может составить устойчивого равновесия39.

Перемирия, навязанные насилием, всегда лишь временны и не умиротворяют умы. Человеческие страсти утихают лишь перед моральной силой, которую они уважают. Если же подобный авторитет отсутствует, воцаряется закон сильного, и состояние войны – скрытое или явное – неизбежно становится хроническим.

Очевидно, что подобная анархия представляет собой болезненное явление, поскольку она противоречит самой цели любого общества, заключающейся в устранении или, по крайней мере, смягчении войны между людьми путем подчинения физического закона сильного более высокому закону. Напрасно в оправдание этого отсутствия регулирования утверждают, будто оно способствует развитию индивидуальной свободы. Нет ничего более ложного, чем этот антагонизм, который слишком часто пытались установить между авторитетом правила и свободой индивида. Напротив, свобода (мы имеем в виду справедливую свободу, которую общество обязано заставлять уважать) сама является продуктом регулирования. Я могу быть свободен лишь в той мере, в какой другим людям мешают воспользоваться их физическим, экономическим или иным превосходством для порабощения моей свободы, и только социальное правило может стать преградой для подобных злоупотреблений властью. Сегодня известно, какое сложное регулирование необходимо для того, чтобы обеспечить индивидам экономическую независимость, без которой их свобода остается лишь номинальной.

Но то, что придает этому состоянию исключительную тяжесть именно сегодня, – это беспрецедентное развитие, которое примерно за последние два столетия получили экономические функции. В то время как прежде они играли лишь второстепенную роль, ныне они выдвинулись на первый план. Мы далеки от тех времен, когда они с презрением предоставлялись низшим классам. Перед ними все более отступают военные, административные и религиозные функции. Лишь научные функции способны оспаривать их место; да и наука в настоящее время пользуется авторитетом едва ли не в той мере, в какой она может служить практике, то есть по большей части экономическим профессиям. Вот почему не без оснований о наших обществах говорят, что они являются или стремятся быть по преимуществу индустриальными. Форма деятельности, занявшая столь важное место в совокупности общественной жизни, очевидно, не может оставаться до такой степени неурегулированной без того, чтобы это не привело к глубочайшим расстройствам. В частности, это служит источником общего падения нравственности.

Ибо именно потому, что экономические функции поглощают сегодня наибольшее число граждан, жизнь множества индивидов почти целиком проходит в промышленной и торговой среде; отсюда следует, что, поскольку эта среда лишь слабо запечатлела в себе нравственность, большая часть их существования протекает вне какого-либо морального воздействия. Между тем, чтобы чувство долга прочно укоренилось в нас, необходимо, чтобы сами обстоятельства нашей жизни постоянно поддерживали его в бодрствующем состоянии. Мы от природы не склонны стеснять и принуждать себя; если же нас ежеминутно не побуждают осуществлять над собой это принуждение, без которого нет нравственности, то как мы приобретем подобную привычку? Если в занятиях, заполняющих почти все наше время, мы руководствуемся лишь правилом собственного разумного интереса, то как у нас появится вкус к бескорыстию, самозабвению, самопожертвованию? Таким образом, отсутствие всякой экономической дисциплины неизбежно распространяет свое влияние за пределы собственно экономического мира и влечет за собой падение общественной нравственности.

Но если зло констатировано, какова его причина и каким может быть лекарство?

В самом труде мы стремились прежде всего показать, как разделение труда не может быть признано ответственным за это состояние, в чем его порой несправедливо обвиняют; что оно не обязательно порождает раздробленность и бессвязность, но что функции, когда они находятся в достаточном контакте друг с другом, сами по себе стремятся прийти в равновесие и урегулироваться. Однако это объяснение является неполным.

Ибо если верно, что общественные функции спонтанно стремятся приспособиться друг к другу при условии их регулярных взаимоотношений, то, с другой стороны, этот способ приспособления становится правилом поведения лишь в том случае, если группа освящает его своим авторитетом. Ведь правило – это не просто привычный образ действий; это прежде всего обязательный образ действий, то есть в некоторой степени изъятый из-под влияния индивидуального произвола. Между тем лишь организованное общество обладает тем моральным и материальным превосходством, которое необходимо, чтобы диктовать закон индивидам; ведь единственной моральной личностью, стоящей выше частных личностей, является та, которую образует коллектив. Только общество обладает непрерывностью и даже долговечностью, необходимыми для поддержания правила поверх мимолетных отношений, в которых оно ежедневно находит свое воплощение. Более того, его роль не сводится к простому возведению наиболее общих результатов частных договоров в статус повелительных предписаний; оно активно и позитивно вмешивается в процесс формирования любого правила.

Во-первых, оно является естественным арбитром, призванным разрешать конфликты интересов и указывать каждому надлежащие границы. Во-вторых, оно в первую очередь заинтересовано в господстве порядка и мира; если аномия представляет собой зло, то прежде всего потому, что от нее страдает общество, которое не может жить без сплоченности и регулярности. Таким образом, моральное или юридическое регулирование выражает в своей основе социальные потребности, которые может знать только само общество; оно опирается на состояние общественного мнения, а всякое мнение есть вещь коллективная, продукт коллективной выработки. Следовательно, для прекращения аномии необходимо, чтобы существовала или образовалась группа, в лоне которой могла бы сложиться отсутствующая ныне система правил.

Ни политическое общество в целом, ни государство, очевидно, не могут справиться с этой функцией; экономическая жизнь, будучи чрезвычайно специализированной и специализируясь с каждым днем все сильнее, ускользает от их компетенции и воздействия40. Деятельность какой-либо профессии может эффективно регулироваться лишь группой, достаточно близкой к этой профессии, чтобы хорошо знать ее функционирование, чувствовать все ее нужды и иметь возможность следовать за всеми их изменениями. Единственная группа, отвечающая этим условиям, – та, которую образовали бы все участники одной и той же отрасли, объединенные и организованные в единое целое. Это и есть то, что называют корпорацией или профессиональной группой.

Между тем в экономической сфере профессиональная группа существует не более, чем профессиональная мораль. С тех пор как в прошлом веке – и не без оснований – были упразднены старые корпорации, предпринимались лишь разрозненные и неполные попытки воссоздать их на новых основаниях. Разумеется, индивиды, посвящающие себя одному и тому же ремеслу, находятся в отношениях друг с другом в силу сходства своих занятий. Сама их конкуренция связывает их между собой. Но эти отношения не носят регулярного характера; они зависят от случайных встреч и чаще всего имеют чисто индивидуальный характер. Один промышленник вступает в контакт с другим, но не промышленная корпорация той или иной специальности собирается для совместных действий. В исключительных случаях можно видеть, как все члены одной профессии съезжаются на конгресс для обсуждения какого-либо вопроса общего интереса; однако эти конгрессы всегда кратковременны; они не переживают породивших их особых обстоятельств, и, следовательно, коллективная жизнь, поводом для которой они послужили, угасает вместе с ними более или менее полностью.

Единственными объединениями, обладающими некоторой стабильностью, являются те, что сегодня называют синдикатами (профсоюзами) – либо работодателей, либо рабочих. Несомненно, в них есть начало профессиональной организации, но еще крайне неоформленное и рудиментарное. Ведь, во-первых, синдикат – это частная ассоциация, лишенная юридического авторитета и, следовательно, всякой регулирующей власти. Их число теоретически безгранично даже в рамках одной промышленной категории; и поскольку каждый из них независим от других, то, пока они не объединятся в федерацию и не сольются воедино, в них нет ничего, что выражало бы единство профессии в целом.

Наконец, синдикаты работодателей и синдикаты работников не просто отделены друг от друга – что законно и необходимо, – но между ними нет и регулярных контактов. Отсутствует общая организация, которая сближала бы их, не лишая индивидуальности, и в рамках которой они могли бы совместно вырабатывать правила, определяющие их взаимные отношения и обязательные для обеих сторон в равной мере; вследствие этого конфликты по-прежнему разрешаются лишь силой, и состояние войны сохраняется в полной мере. За исключением тех их действий, которые подпадают под общую мораль, работодатели и рабочие находятся по отношению друг к другу в том же положении, что и два автономных государства, но неравных по силе. Они могут заключать между собой соглашения, как это делают народы при посредничестве своих правительств. Но эти соглашения выражают лишь соотношение противостоящих друг другу экономических сил, подобно тому как договоры, заключаемые воюющими сторонами, выражают лишь соотношение их военных сил. Они закрепляют фактическое положение дел; они не могут превратить его в правовое состояние.

Чтобы в различных экономических профессиях могли установиться профессиональная этика и право, необходимо, чтобы корпорация, вместо того чтобы оставаться смутным и лишенным единства агрегатом, стала или, точнее, вновь стала определенной, организованной группой – одним словом, общественным институтом. Но любой проект подобного рода сталкивается с целым рядом предрассудков, которые важно предотвратить или рассеять.