Анклав 84

Рециркуляторы здесь работали на полную мощность — натужно, с подвыванием, как перегруженный мотор, — гоняя воздух через HEPA-фильтры с ионами титаносиликатов, последнюю линию защиты от того, что всё ещё просачивалось снаружи, сквозь двести метров гранита, сквозь мембраны обратного осмоса, сквозь тридцать сантиметров стекловолокна. Просачивалось — медленно, по атому, по иону, как вода просачивается через кладку плотины, — но просачивалось. Дозиметры на стенах показывали 0,15–0,18 микрозиверт в час. Норма — ниже 0,2. Граница — тонкая, как волос.

Запах изменился резко, как меняется картина за поворотом коридора. Питательный раствор — железистая, сладковатая вонь нитратов аммония, растворённых в воде. Перегретые насосы — лёгкий термический привкус, как от горячего утюга на мокрой ткани. И хлорофилл — густой, травяной, почти осязаемый, настолько насыщенный, что казалось, его можно было зачерпнуть ладонью из воздуха, как зачёрпывают воду из ручья.

Влажность возросла — семьдесят, семьдесят пять процентов. Она конденсировалась на холодных поверхностях труб, собираясь в капли, стекавшие по металлу тонкими дорожками и падавшие на пол с тихим, ритмичным тк… тк… тк…, который был здесь вместо часов. На стенах, в стыках бетонных плит, темнели пятна — плесень. Враг. Вечный, терпеливый, неистребимый. Озонаторы сдерживали её, ультрафиолетовые стерилизаторы выжигали колонии на открытых поверхностях, но в щелях, в порах бетона, в микротрещинах она жила. Ждала. Как радиация ждала за стенами — не уходя, не ослабевая, просто ожидая момента.

Свет сменился. Белый уступил место монохромному свечению — синему и красному, расположенному строгими рядами под потолком, как строки двоичного кода. Фотосинтетически активная радиация: синий на четыреста пятьдесят нанометров — для вегетативного роста, для листьев и стеблей; красный на шестьсот шестьдесят — для цветения и плодоношения. Человеческий глаз, попав в это освещение, терял ориентиры: цвета искажались, лица приобретали мертвенный фиолетовый оттенок, руки казались синюшными, как у утопленника.

Один из гидропонщиков склонился над грядкой — кассетой из нержавеющей стали, заполненной минеральной ватой, пропитанной раствором аммонийной селитры. Резиновые сапоги, секатор, лопатка. Руки в перчатках — тонких, латексных, многократно залатанных, потому что новые перчатки были роскошью, а тактильный контакт с раствором вызывал дерматит. Лицо — сосредоточенное, опущенное вниз, к растениям, которые он знал лучше, чем собственное тело. Каждый куст. Каждый лист. Каждое пожелтение, каждое пятнышко, каждый изгиб стебля — всё читалось, как врач читает симптомы. Хлороз — дефицит железа. Некроз — избыток аммиака. Курчавость — недостаток калия. Язык растений, которому учили с трёх лет, — раньше, чем языку людей.

Люди, проводившие здесь по восемь часов каждый цикл, выглядели нездорово даже по меркам бункера: кожа — бледная до прозрачности, с синеватым отливом, словно пигмент вымывался монохромным светом, как краска вымывается из ткани кислотой. Под глазами — фиолетовые тени, но не от усталости, а от спектра: кровеносные сосуды просвечивали под тонкой кожей, и в красно-синем свете они казались чернильными росчерками на пергаменте.

Гидропонщики были призраками. Призраки, возделывающие призрачные поля в подземном аду, освещённом светом, которого не существует в природе. Они выращивали жизнь в месте, где жизни не должно было быть. И каждый килограмм картофеля, поднятый ими наверх, в столовую, на алюминиевые миски, — был маленькой победой. Маленькой, бессмысленной, повторяющейся победой, которая не приближала ни к чему, кроме следующего цикла. И следующего. И следующего.

Место преступления было здесь. За поворотом, в проходе между двумя рядами ламп. Именно здесь, в этом узком, тесном пространстве обнаружили номер восемьдесят — лежащим без чувств, с пробитым затылком.

Их встретил номер тридцать один, охранявший место преступления от лишних глаз. Александр остановился. Анна — рядом, на полшага позади.

— Прибыли, — сказал он тихо, без интонации. — Номер двадцать восемь, приступим к осмотру.

Глава 3. О чём рассказывают стены

Номер тридцать один стоял неподвижно, ожидая своей смены.

Не то чтобы он замер, услышав шаги следователей, — он, по всей видимости, вообще не двигался последние восемь часов. Стоял, как стоят опоры в штреке: ноги расставлены чуть шире плеч, руки заложены за спину, подбородок — приподнят ровно настолько, чтобы взгляд охватывал оба конца коридора, не поворачивая головы. Идеальная стойка, отработанная с четырёхлетнего возраста: тысячи приседаний, тысячи часов на ногах, тысячи тренировок перед зеркалом, которого в Анклаве не было — его заменяла стальная пластина, отполированная до тусклого блеска, искажавшая отражение так, что человек в ней казался чуть шире и ниже, чем был на самом деле. Мало кто в Анклаве знал своего настоящего отражения. Может быть, это было к лучшему.

Охранник был крепок — одним из немногих, кто выглядел здесь так, словно тело его получало чуть больше, чем минимум: плечи — широкие, выступающие из комбинезона плотными валунами трапециевидных мышц, шея — короткая, бычья, с толстыми жилами, перекатывавшимися под кожей при малейшем повороте. Лицо — плоское, без выраженных скул, с тяжёлой нижней челюстью и носом, сломанным и сросшимся чуть набок, — следы учебных спаррингов, которые проводились раз в двадцать циклов для поддержания физической формы. Глаза — маленькие, глубоко посаженные, с тем особенным выражением, которое Александр про себя называл «оптическим нулём»: зрачки, фиксирующие всё, не задерживаясь ни на чём. Не равнодушие — профессиональная расфокусировка. Охранник не смотрел на следователей. Он «регистрировал» их присутствие, как сейсмодатчик регистрирует колебание: без эмоций, без оценки, без вопросов. Данные. Факт. Зафиксировано.

На его левом запястье мерцал браслет с номером тридцать один. На поясе — кобура. Пустая. Кожа кобуры — потрескавшаяся, побелевшая по сгибам, но чистая: охранники ухаживали за своими кобурами так, как гидропонщики ухаживали за секаторами, — с ритуальной тщательностью, не имеющей отношения к функции. Оружие хранилось за шестью уровнями и двумя биометрическими замками, выдавалось по личному распоряжению номера пять, главы правопорядка, и только в исключительных случаях, список которых умещался на одной странице протокола. Кобура была пуста. Но она «была». И этого было достаточно.

— Номер двадцать семь и номер двадцать восемь, — произнёс охранник при их приближении. Голос — ровный, низкий, с лёгкой хрипотцой от многочасового молчания. Не приветствие. Идентификация. Процедура допуска к охраняемому объекту: назвать входящих по номеру, зафиксировать время прибытия. Время он фиксировал в голове — блокнота у него не было, блокноты были дефицитом, распределялись по приоритету, и охранникам они полагались лишь в исключительных случаях. Память заменяла бумагу. В Анклаве многие вещи заменяли друг друга.

Александр остановился в двух шагах от него — ровно на дистанции, которую протокол определял как «рабочую»: достаточно близко для негромкого разговора, достаточно далеко, чтобы не нарушать личное пространство — понятие, которое в бункере, где на каждого приходилось по десять квадратных метров жилой площади, было скорее теоретическим, чем практическим, но, тем не менее, соблюдалось.

— Номер тридцать один, — произнёс Александр. — Доложите обстановку за период дежурства.

Он задал вопрос так, как задают его люди, заранее знающие ответ, — но нуждающиеся в том, чтобы ответ был произнесён вслух. Зафиксирован. Став не мыслью, а фактом.

Охранник ответил немедленно, не меняя позы — только челюсть двигалась, словно кто-то нажимал кнопку воспроизведения на записывающем устройстве:

— Заступил на пост в начале цикла тридцать три тысячи девяносто восемь. Сменил номер тридцать четыре. Обстановка при передаче — без происшествий. За период дежурства — зафиксировано четырнадцать проходов. Семь — персонал гидропонных ферм, номера пятьдесят — пятьдесят три, направление — к рабочим секциям и обратно. Трое — инженеры водоснабжения, номера шестнадцать и восемнадцать, направление — техническая шахта «В-4». Четверо — младший медперсонал, номера шестьдесят один и шестьдесят два, направление — складская зона. Попыток несанкционированного доступа к месту преступления не зафиксировано. Посторонних предметов не обнаружено. Посторонних звуков не зафиксировано. Обстановка — штатная.

Четырнадцать проходов за полный цикл. Александр отметил это мысленно. Коридор четвёртого уровня не был магистральным — основные потоки людей шли по второму и третьему, где располагались жилые зоны, столовая, медблок. Четвёртый уровень — технический: гидропонные фермы, аквапонные бассейны, часть вентиляционных узлов, мастерская сварщиков. Сюда приходили по делу. Не гулять — в Анклаве не гуляли, — а работать. Четырнадцать проходов — нормальная цифра для рабочего цикла.

— Камеры? — спросил Александр, хотя и знал ответ.

— Ближайшая — на лестничном узле между третьим и четвёртым уровнями. Угол обзора не захватывает данный участок коридора. Следующая — у входа в аквапонную секцию. Данный участок находится вне зоны покрытия обеих камер.

Двадцать камер на шесть уровней. Двадцать зрачков на три тысячи квадратных метров лабиринта из бетона, стали и труб. Мёртвых зон — десятки. Этот коридор был одной из них: слепое пятно системы наблюдения, зажатое между двумя углами обзора, как щель между зубами, куда не достаёт щётка. Тот, кто выбрал это место, знал об этом. Или — интуитивно чувствовал, как чувствуют опасные зоны животные, не видевшие хищника, но знающие, где он может прятаться.

— Датчики движения?

— В коридорах четвёртого уровня отсутствуют. Установлены только на периметре — входные шлюзы, вентиляционные шахты, аварийные выходы. Внутренняя зона не оборудована.

Александр кивнул. Он знал и это. Датчиков движения было двадцать штук — инфракрасных и вибрационных, — и все они стояли по внешнему периметру бункера, в радиусе пятидесяти метров от стен, обращённые наружу, как глаза крепости, следящие за пустошью. Они не были предназначены для контроля за людьми «внутри». Внутри контроль обеспечивали браслеты. Но браслеты показывали лишь «жив» ли человек — они не показывали где он, и «что» делает. Не фиксировали удар. Не записывали крик. Браслет пострадавшего зафиксировал лишь резкий скачок пульса — с семидесяти двух до ста сорока четырёх за три секунды, — а затем падение до пятидесяти восьми. Потерю сознания. Эти данные были переданы на Стену Жизни, дежурный охранник среагировал, направил людей на поиски. Педагога нашли примерно через одиннадцать минут. Одиннадцать минут — время, за которое можно добраться до любой точки бункера и вернуться. Время, достаточное, чтобы исчезнуть.

— Благодарю, номер тридцать один, — произнёс Александр. — Вы свободны. Доложите номеру тридцать пять о необходимости выставить следующую смену через полцикла. Допуск к месту преступления — только номера двадцать семь и двадцать восемь.

Охранник коротко кивнул. Развернулся — чётко, по-военному, на носке правой ноги — и зашагал прочь. Его шаги — тяжёлые, мерные, как удары кувалды по рельсу — гулко откликались от стен, затихая по мере удаления, пока не слились с вечным гулом вентиляции и не растворились в нём, как капля растворяется в океане одинаковых капель.

Александр и Анна остались одни.

Вдвоём — в узком, прямом, как ствол, коридоре четвёртого уровня. Двести сантиметров до потолка. Сто шестьдесят — от стены до стены. Двое взрослых людей могли разойтись, только повернувшись боком и втянув плечи, — и даже тогда локти задевали шершавый бетон, покрытый серо-зелёной матовой краской, которая в этом участке облупилась сильнее, чем в жилых секциях: четвёртый уровень был техническим, и его стены ремонтировали в последнюю очередь, когда краска уже отслаивалась пластами, обнажая голый бетон — серый, зернистый, с вкраплениями слюды, поблёскивавшей под лампами, как ложная драгоценность.

По левой стене, на высоте ста семидесяти сантиметров, тянулась труба вентиляции — стальная, покрытая матовой изоляцией из стекловолокна, местами обмотанная дополнительным слоем там, где стыки начинали пропускать тёплый воздух. Трубы были артериями бункера: по ним шёл воздух — отфильтрованный, очищенный, прошедший сквозь тридцать сантиметров стекловолокна и двести метров гранита, — единственный воздух, которым можно было дышать, не рискуя лёгкими. Под трубой — пучок электрических кабелей в потрескавшейся изоляции, прижатый к стене скобами через каждые полметра. По правой стене — ничего. Голый бетон, облупившаяся краска, три царапины — параллельные, горизонтальные, на высоте восьмидесяти сантиметров. След тележки. Старый.

И — «оно». Пятно.

Александр опустился на корточки.

Движение — плавное, контролируемое, без хруста в коленях, без потери равновесия. Он присел так, как его учили: спина прямая, вес на носках, руки свободны. Позиция, из которой можно мгновенно подняться. Позиция допроса мёртвых — так наставник называл осмотр места преступления. «Труп не говорит. Но место — говорит. Стены — говорят. Пол — говорит. Пыль — говорит. Всё говорит. Твоя задача — слушать».

Пятно было в шестидесяти сантиметрах от правой стены и в ста десяти — от левой. Ближе к правому краю коридора. Размером с мужскую ладонь — нет, чуть больше: сантиметров двадцать пять в диаметре, неправильной формы, с размытыми краями, как у кляксы. Тёмно-коричневое, почти чёрное в центре, светлеющее к периферии. Кровь, впитавшаяся в микропоры резинового покрытия.

Александр наклонил голову. Рассмотрел пятно под углом — при низком освещении оно казалось однородным, но при боковом взгляде проступала структура: центр — плотнее, насыщеннее, место, где голова потерпевшего лежала дольше всего. Периферия — размытые потёки, радиально расходящиеся от центра, как лучи. Три основных направления: вперёд — по ходу коридора, к гидропонным секциям — вправо — к стене — и назад, к повороту, откуда они пришли. Четвёртого направления — влево — не было. Там стена. И потерпевший упал лицом вниз, головой чуть вперёд и вправо. Тело лежало практически по центру коридора, слегка развернувшись при падении.

— Номер двадцать восемь, — произнёс Александр, не поднимая головы. — Данные медицинского отчёта. Зачитай описание раневого канала.

Он слышал, как Анна раскрыла блокнот. Небольшой, размером с ладонь, в обложке из переработанного алюминия — тонкого, изогнутого по форме руки, — с бумажными страницами, исписанными её мелким, чётким почерком. Бумага была дефицитом. На расследование уголовного дела — четырнадцать листов. Ни одним больше. Анна использовала каждый лист с обеих сторон, заполняя строки с интервалом в два миллиметра, без полей, без отступов, без единого лишнего символа. Экономия. Привычка. Необходимость.

— Из отчёта главного врача, номер два, — начала Анна, и её голос в тишине коридора прозвучал чётко, как удар молотка по наковальне. — Цитирую: «Потерпевший — номер восемьдесят, мужчина, рост сто восемьдесят два сантиметра, масса тела шестьдесят девять килограммов. Закрытая черепно-мозговая травма. Рассечение кожных покровов затылочной области. Локализация: два сантиметра ниже затылочного бугра, смещение на полтора сантиметра влево от срединной линии. Рана — ушибленная, неправильной формы, длина — четыре с половиной сантиметра, ширина — два сантиметра, глубина — до надкостницы. Края раны — неровные, осаднённые, с мелкими вдавлениями по периметру». — Она сделала паузу, перелистнула страницу. — «Субдуральная гематома в проекции затылочной кости, объём — приблизительно тридцать — тридцать пять миллилитров. Прогноз — благоприятный при отсутствии осложнений. Период нетрудоспособности — от тридцати до пятидесяти циклов».

Александр слушал. Каждое слово ложилось на карту, которую он строил в голове, — не на бумаге: бумаги у него не было, ему и не требовалась. Наставник учил запоминать всё. «Бумага горит. Бумага мокнет. Бумага желтеет. Голова — нет». Наставник ошибался: голова тоже горела, мокла и желтела, только медленнее. Но пока она работала — она была надёжнее любого блокнота.

«Рост жертвы — сто восемьдесят два сантиметра». Александр встал. Выпрямился. Прикинул: затылочный бугор мужчины ростом сто восемьдесят два сантиметра находится на высоте примерно ста семидесяти сантиметров от пола — с поправкой на осанку, наклон головы, обувь. Удар был нанесён на два сантиметра ниже затылочного бугра — значит, точка приложения силы — приблизительно сто шестьдесят восемь сантиметров.

Он повернулся к правой стене. Поднял руку — вытянул её горизонтально, ладонью вниз, примерил высоту. Сто шестьдесят восемь. Его собственные глаза находились на высоте ста семидесяти трёх — он смотрел чуть вниз на воображаемую точку удара. Потолочная труба вентиляции проходила на ста семидесяти.

— Анна, — сказал он, впервые за этот цикл назвав её по имени — коротко, без отчества, знак не фамильярности, а концентрации: имя было короче номера, а каждая миллисекунда на счету, когда мозг одновременно считает, наблюдает и строит гипотезы. — Встань сюда. На место, где лежала голова. Лицом к фермам.

Анна шагнула к пятну. Встала — аккуратно, не наступая на тёмный центр. Повернулась. Лицом к дальнему концу коридора, где белый свет постепенно уступал место лиловому свечению гидропонных ламп, как день уступает место сумеркам в мире, где ни дня, ни сумерек больше не существовало.

— Твой рост, — сказал Александр. Это был не вопрос.

— Сто шестьдесят семь, — ответила Анна.

Александр стоял позади неё. Смотрел на её затылок — тугой хвост тёмных волос, обнажённую шею, позвонки, проступающие под кожей, как бусины чёток. Затылочный бугор Анны находился примерно на ста пятидесяти пяти — пятидесяти шести сантиметрах. На двенадцать-четырнадцать сантиметров ниже, чем у потерпевшего.

Он поднял правую руку. Представил, что держит предмет — тяжёлый, весом в два-три килограмма. Чтобы ударить Анну по затылку, ему — ростом сто семьдесят четыре — нужно было просто опустить руку. Горизонтально или чуть вниз. Естественная траектория. Удар сверху — как молот.

Теперь — жертва. Рост — сто восемьдесят два. На шесть сантиметров выше его самого. Чтобы ударить человека ростом сто восемьдесят два по затылку «сзади», ему пришлось бы замахнуться чуть вверх. Неудобно, но исполнимо. А если нападавший был ниже? Значительно ниже?

Он снова присел на корточки. Посмотрел на пятно. Потом — вверх, на стену, на трубу вентиляции.

— Описание раневого канала, — произнёс он медленно, скорее для себя, чем для Анны. — «Два сантиметра ниже затылочного бугра, смещение на полтора сантиметра влево от срединной линии». Смещение «влево». Значит, удар нанесён правой рукой, справа — с учётом того, что потерпевший стоял спиной к нападавшему. Правая рука, замах справа, траектория — снизу вверх и справа налево.

Он замолчал.

«Снизу вверх.»

Эта деталь — два слова, геометрический факт — была ключом. Или одним из ключей. Удар «сверху вниз» — естественная механика для нападавшего равного или большего роста: замахнулся, опустил. Гравитация помогает. Мышцы работают в привычной амплитуде. Удар «снизу вверх» — неестественная механика. Замахнуться нужно ниже, от бедра или от пояса, и поднять руку к голове жертвы, преодолевая и вес предмета, и гравитацию, и неудобство угла. Так бьют, когда цель — «выше» тебя. Когда ты «не достаёшь» до неё иначе.

Мысль была простой, как формула. Но Александр не спешил её произносить. Простые мысли — самые опасные. Они создают иллюзию понимания раньше, чем понимание действительно наступает. Наставник учил: «Не торопись называть. Назовёшь — и перестанешь видеть. Мозг привяжется к названию, как собака к столбу, и начнёт бегать по кругу».

— Номер двадцать восемь, — сказал он, вставая. — Зафиксируй: предварительный анализ траектории удара. Направление — снизу вверх, справа налево. Угол возвышения — предположительно от пятнадцати до двадцати пяти градусов к горизонтали. Записала?

Анна уже писала. Карандаш — обточенный до четырёхсантиметрового огрызка, зажатый между указательным и большим пальцами, — летал по бумаге короткими, точными штрихами. Она не стенографировала — для этого потребовалась бы отдельная система символов, которой в Анклаве никто не разрабатывал. Она сокращала слова по собственному методу — первые две буквы плюс последняя, плюс цифры для дат и размеров, — и разбирала записи безошибочно, даже спустя сотни циклов. Александр видел её блокноты. Они были произведениями инженерного искусства — мелкие, плотные, ни одного зазора, ни одного потерянного квадратного миллиметра.

— Записала, — подтвердила она, не поднимая глаз от бумаги. И добавила — тем тоном, который Александр классифицировал как «осторожное предположение»: — Двадцать семь, если траектория — снизу вверх, а рост потерпевшего — сто восемьдесят два… то нападавший был существенно ниже его. На десять-пятнадцать сантиметров. Возможно, больше.

Александр не ответил. Вместо этого он сделал три шага назад — к повороту коридора, откуда, предположительно, подошёл нападавший. И посмотрел на пол.

Резиновое покрытие здесь было стёртым, но относительно чистым — обычная степень износа для коридора с умеренным трафиком. Однако у правой стены, в полутора метрах от пятна крови, Александр увидел нечто. Не увидел — «заметил». Периферийным зрением, тем самым «рассредоточенным фокусом», который наставник вколачивал в него годами.

Полоса. Тонкая, светлая, длиной в пять-шесть сантиметров. На тёмно-сером резиновом покрытии. Не царапина — «мазок». Что-то потёрлось о пол с небольшим давлением, оставив едва заметный след.

Он присел снова. Наклонился — лицо в тридцати сантиметрах от пола. Запах покрытия — резина, пыль, слабый привкус хлора от давней дезинфекции. Полоса. Как будто кто-то поставил на пол нечто с плоским основанием, и оно чуть сдвинулось — скользнуло — под собственным весом или от толчка.

— Двадцать возьмая, — позвал он. — Подойди. Посмотри.

Она подошла. Присела рядом — плечом к плечу, — и Александр ощутил тепло её тела, непривычное в прохладе коридора, где температура держалась на девятнадцати градусах — ниже, чем в жилых секциях, потому что четвёртый уровень обогревался по остаточному принципу.

— След, — произнесла Анна. Голос — тихий, сосредоточенный, без энтузиазма. Профессиональный. — Длина — пять сантиметров. Направление — параллельно правой стене. Что-то тяжёлое ставили на пол и сдвинули.

— Или уронили, — добавил Александр. — И оно скользнуло.

— Расстояние от пятна крови?

— Метр сорок. Чуть ближе к повороту.

Анна записала.

Александр смотрел на след и думал. Предмет с плоским основанием. Тяжёлый — иначе не оставил бы следа на резине. Но не слишком тяжёлый — след неглубокий, поверхностный. Два-три килограмма? Может быть, четыре? Его поставили на пол — зачем? Чтобы перехватить удобнее? Чтобы подождать? Или уронили «после» удара — от испуга, от отдачи, от осознания того, что было сделано?

Метр сорок от пятна крови. Между пятном и этими следами — чистый пол. Значит, нападавший ударил, жертва упала, и нападавший «отступил». Отступил — или «отшатнулся». На полтора метра. А предмет — оружие? — оказался на полу в этой точке. Выронил. Положил. Уронил.

«Выронил.» Это слово задержалось в сознании. Человек, нанёсший удар достаточной силы, чтобы вызвать субдуральную гематому, но «выронивший» оружие сразу после, — это не человек, привычный к насилию. Это не тот, кто бьёт хладнокровно, расчётливо, с контролем. Это «импульс». Вспышка. Короткий пик ярости или отчаяния, за которым — мгновенный откат. Адреналиновый выброс, а за ним — дрожь в руках, тошнота, подкашивающиеся ноги.

«Удар снизу вверх — нападавший ниже. Оружие выронено после удара — нападавший не обладает физической силой или навыком. Добивания не последовало — хотя жертва была беспомощна. Нападавший испугался. Убежал.»

Профиль складывался. Пока — нечёткий, как изображение на мутной воде, — но складывался. Невысокий. Физически нетренированный. Не привычный к насилию. Правша.

Александр встал. Медленно прошёлся вдоль коридора — от следа к пятну, от пятна — дальше, к дальнему концу, где начинался переход к гидропонным секциям. Считал шаги. Семь до поворота. Двенадцать — до входной двери фермы. Кто бы ни убегал — он бежал к повороту. Не к ферме. К лестнице. Вверх. На третий уровень. К жилым секциям.

— Номер двадцать восемь, — сказал он, остановившись. — Есть ещё одна деталь, которая не укладывается.

Анна посмотрела на него. Карандаш замер над бумагой.

— Номер восемьдесят — педагог. Его рабочая зона — шестой уровень, учебные помещения. Его жилая зона — третий уровень, секция «Г». Маршрут «дом — работа» проходит по лестнице между третьим и шестым уровнями через второй, минуя четвёртый полностью. — Он помолчал. — Что педагог делал на четвёртом уровне, рядом с гидропонными фермами, в свободный цикл?