Анклав 84

Она была лучшей в своём потоке. Физически крепкой, интеллектуально одарённой. Но ей было шестнадцать. И от зрелища чужого умирания не защищали ни мышцы, ни ум, ни протокол. От этого защищал только опыт. А опыта у неё ещё не было.

Александр шагнул к ней. Положил руку на плечо — коротко, твёрдо, без нежности. Жест не утешения, а команды. Как нажатие кнопки, перезапускающей зависшую систему.

— Номер двадцать восемь. Со мной.

Она вздрогнула. Моргнула — раз, два, три, — как человек, вынырнувший из глубины на свет. Зрачки сузились. Краска медленно, неравномерно вернулась на лицо — пятнами, как возвращается жизнь на обожжённую кожу. Она перевела взгляд на Александра — и он увидел в её глазах не страх, а его «послевкусие»: горькое, жгучее, как остаток хлора на слизистой.

— Я… — начала она и осеклась. Голос дрогнул. Одна вибрация — на полтона выше обычного, — и она это услышала сама. Стиснула зубы. Выпрямила спину. Подбородок — вверх. Оборона. Компенсация. Подросток, притворяющийся взрослым, — как все подростки во все времена.

Александр развернул её за плечо — мягко, но неуклонно — и повёл к выходу из палатного отсека. Мимо перегородки, мимо стола шестьдесят второй, мимо контейнера с вещами, мимо раковины с педальным краном и инструкцией по мытью рук. В приёмный отсек, где было чуть тише, чуть прохладнее, чуть дальше от запрокинутой головы и скрюченных пальцев.

— Мы не закончили, — сказала Анна. Голос — уже ровнее, но с той упрямой жёсткостью, которая была не силой, а её имитацией. — Мы не осмотрели самого потерпевшего. Его тело. Руки. Ногти. Врачи могли что-то упустить. Протокол…

— Протокол, — перебил Александр, и в его голосе, обычно стерильном от эмоций, как воздух лазарета от бактерий, мелькнуло нечто — не мягкость, нет, но… «температура». На полградуса теплее обычного. — Протокол предписывает следователю поддерживать работоспособность. Тем более, что следующий цикл — День Обета Верности. Праздник, утверждённый Советом. Мы обязаны присутствовать.

— Праздник, — повторила Анна, и в её голосе «праздник» прозвучало так, как звучит слово «бесполезно» в устах человека, который ещё не научился признавать бесполезность.

— Праздник, — подтвердил Александр. — И передышка. Ты не спала три цикла. Расследование не окончено. Но ошибки, совершённые от усталости, — необратимы. Потерпевший — в руках врачей. Они стабилизируют его. А мы — мы продолжим, когда будем в состоянии видеть. Не смотреть — «видеть».

Он помолчал. Посмотрел ей в глаза — прямо, без уклонения, без той дистанции, которую обычно выдерживал. И произнёс — тише, чем обычно, но отчётливее:

— Иди к себе. Отдохни. Это приказ.

Анна смотрела на него секунду. Две. Три. Потом — кивнула. Один раз. Резко, как отрезала.

— Есть, — произнесла она. Развернулась и зашагала к двери лазарета. Спина — прямая. Плечи — развёрнуты. Шаг — упругий, энергичный, несмотря на усталость, несмотря на увиденное. Комбинезон натянулся на лопатках при развороте — короткое, мгновенное обозначение тела под тканью, плавная линия от плеча к пояснице, — и Анна исчезла за дверью, оставив после себя лёгкое движение воздуха и тишину.

Правая рука, обычно свободно висевшая вдоль тела, была сжата в кулак. Александр успел заметить — за мгновение до того, как дверь закрылась. Костяшки побелели. Ногти впились в ладонь.