Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода

Я кивнула.

— Значит, мне нужна кипяченая вода, чистая пенька, мед и соль. Мед есть?

— Немного. Для господ.

— Теперь для мальчика. Господа подождут.

Она чуть двинула бровью и не ответила. Я повернулась к сушилке, подняла перекладину, вытащила из кармана моток проволоки, которую всегда ношу с собой, и примотала ее к стене. Сушилка встала ровно. Мейра смотрела на мои руки, и я впервые увидела в ее взгляде не подозрение, а усталое уважение. Не ко мне как к женщине, а ко мне как к работнику. Этого мне было достаточно.

Я разложила бинты на сушилке, подписала углем на доске три зелья: для жара, для раны, от кашля. Мейра подала мне мел, я черкнула рядом с каждым названием пропорцию воды и травы.

— Где он спит? — спросила я про мальчика.

— В кухне, на лавке. Другого места нет, его не пускают к слугам.

— Почему?

— Он не наш. Подменный.

Я не стала спрашивать, чей. У подменных слуг в этом городе всегда одна история. Их берут в чужой дом вместо сына или брата, которого забрала корона, и держат как залог. Если настоящий вернется, его отдают назад. Если не вернется, подменный остается рабом на всю жизнь. Мой учитель, старый палач, сам когда-то был таким.

Я вышла из лечебницы и пошла обратно через кухню. Мальчик сидел на том же месте, босой, в мокрой от пота рубашке. Жар поднялся еще выше. Я подошла, села перед ним на корточки, положила ладонь ему на лоб и сказала негромко:

— Сейчас принесу лекарство. Ты потерпишь.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и в глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашла название. Узнавание. Будто он ждал кого-то, кто сядет перед ним на корточки, и наконец дождался. Я выпрямилась и пошла к плите.

Каэл стоял у стены, и я впервые увидела его лицо без маски. Не лорда, не стража. Просто мужчину, у которого в собственном доме умирает ребенок, а он не знает, что с этим делать. На скуле ходил желвак, руки висели вдоль тела так, будто он не знал, куда их деть.

— Ты не знал, — тихо спросила я.

Он не ответил. Я прошла мимо него к плите, сняла с крюка кувшин и налила в глиняную миску. Руки не дрожали. Это хорошо: они не должны дрожать при виде раны. Они не должны дрожать и при виде его лица.

Я поставила миску на стол, помешала. Вода пошла паром, я кинула туда кору, сухую мелиссу и щепотку соли. Запах поднялся сразу, острый, живой. Мальчик у стены чуть приподнял голову и потянул носом. Каэл тоже.

— Что это? — спросил он.

— Лекарство. Ты у себя в доме не отличаешь запах мелиссы от чаги.

Он стиснул челюсть.

Я разлила отвар в две миски: маленькую мальчику, побольше себе. Подула, поднесла к его губам. Он пил осторожно, маленькими глотками, и я видела, как у него дрогнули ресницы от горечи. Выпил все. Я вытерла ему рот краем чужого подола.

— Спи. Я приду через час, посмотрю рану.

Он послушно положил голову на лавку. Я выпрямилась и в этот момент почувствовала чужое тепло у плеча. Каэл стоял почти вплотную, ближе, чем было нужно, чтобы взять миску с отваром. Я не отступила. Он тоже. Между нами осталось расстояние ладони, и в этом расстоянии стоял пар от его дыхания, смешанный с запахом лаванды.

— Ты умеешь врачевать, — сказал он тихо.

— Я умею перевязывать. Врачевать меня не учили. Перевязывать научил учитель.

Он смотрел на мои руки, и я знала, что он видит. Мозоли от ножа, след от ножен на бедре, коротко стриженные ногти. Руки женщины, которая каждый день держит чужую шею под лезвием и каждый вечер моет бинты.

— Кто тебя учил? — спросил он, и в его голосе впервые за день появилась трещина.

— Мой учитель. Его звали Роэн. Он умер.

Это было правдой, и браслет впервые за день не обжег меня холодом. Я отвернулась, потому что не могла смотреть ему в лицо, когда он спрашивает про мое прошлое, а я обязана врать обо всем остальном. Каэл стоял у меня за спиной, и я чувствовала его дыхание у затылка, тихое и ровное, как у человека, который учится не прикасаться.

Я вернулась в лечебницу за мешком и закрыла за собой дверь на засов, потому что здесь не запирали. Через час я шла к мальчику.

— Я его знаю, — ответил он мне в коридоре. — Тиен. Мой брат.

— Ему шесть. Ему нужен чистый дом, а не лорд у порога.

— Это его дом. Я не могу запретить ему быть в собственной кухне.

— Я тоже не могу. Поэтому предлагаю лечебницу. Там тепло, там сушилка, там не воняет.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него двигаются мышцы вокруг рта, будто он пробует слова и выплевывает.

— Ты ушла из моего дома шесть лет назад, а теперь ты здесь стоишь и говоришь мне, где будет спать мой брат.

— Я не ушла. Ты меня выставил.

Он дернулся, как от удара. Браслет на моем запястье снова обжег холодом. Я засунула руки за спину и сделала шаг к окну.

— Мейра, — сказала я, не оборачиваясь. — Разбуди меня в третью стражу. Если мальчик проснется раньше, дай ему воды и ничего больше.

Он молчал. Я слышала, как он медленно вдыхает, будто собирается что-то сказать, и так же медленно выдыхает, передумав.

Я подняла мешок и пошла в лечебницу, потому что руки у меня сейчас просили двух вещей сразу, и обе были невозможные.

За мной по коридору тянулся запах меда, крови и его лаванды, и я знала, что утром кто-то из нас троих пожалеет о том, что эта ночь была слишком короткой.

В лечебнице я опустилась на колени перед лавкой, на которую Мейра перенесла мальчика. Жар спал, дыхание стало ровнее, но кожа под моими пальцами оставалась горячей. Я отогнула край его рубашки. Рана на боку была грязная, рваная, края опухли и потемнели. Запах стоял сладковатый, дурной.

— Нужен нож, — сказала я, не оборачиваясь. — Чистый, прокаленный.

— Мейра, — услышала я его голос за спиной. — Принеси.

Мейра не двинулась. Я выждала три удара сердца, встала сама. На плите у стены стоял чугунок с кипятком, в нем уже стерилизовались щипцы для ран, которые я сама туда положила. Я достала их, вытерла чистой тряпицей и вернулась к мальчику.

— Держи его. За плечи. Чтоб не дернулся.

Каэл шагнул к лавке, опустился на колено и взял брата за плечи осторожно, как берут чашку с ядом. Мальчик приоткрыл глаза и узнал его. Я увидела, как у Каэла сжалось горло. Он не плакал. Драконы, видимо, разучились.

Я работала быстро. Срезала старую повязку, оттянула корку, промокнула рану чистой тряпкой, смоченной в отваре коры с солью. Мальчик зашипел сквозь зубы и вцепился Каэлу в рукав. Я не дала себе думать, чей это рукав и как давно я к нему не прикасалась. Мед на дно раны, поверх чистая пенька, сверху полоса ткани. Узел. Проверила, не давит ли.

— До утра не мочить, — сказала я. — Завтра посмотрю снова. Если жар вернется, разбудите.

Каэл поднялся с колена, посмотрел на меня сверху. Серые глаза с темным ободком вокруг зрачка, того же оттенка, что у мальчика. У его матери, вспомнила я, и отогнала мысль, потому что она не имела права жить в моей голове.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Оплата в конце месяца.

— Ты кто, Ясна? Я тебя не узнаю в этом платье.

Я выдержала его взгляд и ответила правдой, потому что она в этом случае была самой безопасной ложью:

— Я палачиха городской управы. Пришла по приказу суда.

Он чуть двинул бровью.

— Зачем палачихе платье невесты?

Я подняла руку и показала браслет. Холодный металл тускло блестел в полутьме лечебницы.

— Потому что храм продал мне вход в твой дом дороже, чем я думала.

Он смотрел на браслет долго, секунд пять. У него побелели костяшки пальцев. Потом перевел взгляд на мое лицо, на мои руки, на поясную сумку у меня на бедре. Сумка была плоская, и в ней лежал свернутый лист с королевской печатью, который он еще не нашел.

— Что в сумке?

— Инструменты. Не трогай.

Он не двинулся. Мейра за моей спиной перестала дышать. Мальчик на лавке повернул голову и посмотрел на меня так, как смотрят дети, которые уже поняли, что взрослые врут.

Я наклонилась к нему, подоткнула край рубашки и сказала тихо:

— Спи, Тиен. Я рядом.

Он закрыл глаза. Я выпрямилась и вышла из лечебницы, потому что больше не могла стоять в одной комнате с браслетом, который считал каждое мое слово, с мужчиной, который меня не узнал, и с ребенком, который уже понял лишнее.

Глава 5. Грязная лечебница

Я несла саквояж по коридору нижнего этажа, и запах ударил раньше, чем я успела найти нужную дверь. Гнилые бинты, прокисшая трава, пот, под которым давно не мыли кожу. Кто-то из Ирренов когда-то держал здесь порядок - об этом говорили медные крюки для ламп на стене, ровно вбитые, и каменный желоб стока, протертый добела. Сейчас желоб зарос бурым, а на крюках болтались обгоревшие фитили.

Дверь в лечебницу была приоткрыта. Я толкнула ее плечом, вошла и остановилась. Длинный стол под окном завален мятой тканью, на полке - три банки, все с трещинами, одна без крышки. Сушилка для трав, та самая, про которую я слышала в суде как про сломанную, стояла на боку, ножка подпилена, перекладины пустые. Под столом валялись окровавленные бинты - не стираные, брошенные. На матрасе у стены лежал мальчик лет десяти, чужой, не Иррен по скулам, с лихорадочным блеском в глазах, и смотрел на меня так, будто я пришла его добить.

Я сняла саквояж, поставила у двери и присела перед ним на корточки, не делая резких движений. Левый локоть у него был перетянут грязной тряпкой, под которой набухло темное. Я спросила тихо, как спрашивают больных, которые привыкли, что их трогают грубо:

- Как тебя зовут?

- Рен.

- Рен, я палач. Но сейчас я хочу посмотреть твой локоть. Можешь поднять руку?

Он посмотрел на мою бляху на поясе, потом на руки, и что-то в лице у него дрогнуло, но не страх. Скорее узнавание. Он медленно поднял руку.

Я размотала тряпку. Под ней рана была рваная, уже опухшая, края горячие. Если бы я пришла в темницу к младшему Иррену сразу, этот мальчик к утру остался бы без руки, и я это понимала. Я достала из саквояжа чистый бинт, ножницы, банку с мазью из девясила и меда. Руки у меня не дрожали - они не дрожали никогда, - но внутри что-то подобралось, потому что я знала, зачем пришла в этот дом, и сейчас делала другое.

- Будет жечь, - сказала я, не извиняясь. - Терпи.

Рен не заплакал, только стиснул зубы, когда я сняла повязку до конца и промыла рану. Я работала быстро, как на площади перед казнью, когда надо перевязать сменщика и идти дальше. Мазь легла на края, бинт пошел ровно, я закрепила его, прижала ладонью.

- Где здесь кипяток?

- В кухне, - сказал он. - Мейра не пускает.

- Мейра пустит. Скажи ей, что я здесь.

Он попытался встать, я качнула головой и сама пошла к двери, потому что ждать было нельзя. У порога я остановилась, потому что услышала шаги за спиной - тяжелые, знакомые по голосу в воротах. Каэл вошел в лечебницу так, будто имел право входить куда угодно в собственном доме, и на одну секунду я подумала, что он сейчас скажет мне, куда мне идти и кого трогать.

Он посмотрел на перевязанную руку Рена, потом на меня.

- Ты не невеста, - сказал он. Не вопрос, утверждение. - Ты палач.

Я выпрямилась, не отводя глаз. Браслет на моем запястье дернул холодом вверх по руке - не потому что я соврала, а потому что я не сказала правды. В лечебнице пахло девясилом, и я знала, что должна сейчас выбирать между его взглядом и этим мальчиком.

- Я невеста, - ответила я ровно. - По записи храма. И я только что спасла твоему слуге руку.

Каэл смотрел на меня, и я видела, как в нем ломается что-то, что он привык считать опорой. Он был бледен, и я впервые за шесть лет видела его таким - не лордом у алтаря, а мужчиной в осажденном доме, который не знает, как со мной говорить.

- Закончи здесь, - сказал он наконец. - Потом я пришлю к тебе Мейру.

Он ушел. Я слышала его шаги по коридору, потом тишина, и я снова повернулась к Рену. На столе ждала грязная работа: сортировать банки, выносить бинты, чинить сушилку, учить мальчика мерить температуру и не бояться меня. Руки у меня уже пахли девясилом, а не железом, и я подумала, что, может быть, ради этого сюда и стоило прийти.

Я сняла с полки банку без крышки, понюхала. Внутри пахло старой ромашкой и плесенью - травник не закрыл как следует, и теперь половина содержимого годилась только в костер. Я поставила банку на стол, достала нож, срезала верхний слой, выскребла ложкой до чистого стекла. Рен сидел на матрасе и смотрел, как я работаю, и я чувствовала этот взгляд кожей между лопаток.

- У тебя в кухне есть чистая вода?

- В бочке. Мейра носит сама.

- Мне нужен кипяток и чистая тряпка. Не бинт, просто тряпка. Хоть старая рубаха.

Он встал, покачнулся от слабости, и я поймала его за здоровое плечо, усадила обратно.

- Сиди. Я сама найду.

Я вышла в коридор, прикинула, где здесь кухня - по запаху дымка и по скрипу половиц. Дверь оказалась тяжелой, обита железом, и когда я толкнула ее, изнутри пахнуло хлебом и жареным луком. У стола стояла женщина лет пятидесяти, сухая, с ключами на поясе и таким лицом, будто она давно перестала удивляться чужим.

- Мне нужен кипяток и чистая тряпка для лечебницы, - сказала я. - Мальчик с раной.

Мейра посмотрела на мою бляху, потом на браслет на запястье, и я поняла, что она делает выводы быстрее, чем я успеваю моргнуть.

- Кто ты такая, чтоб я давала тебе тряпку?

- Ясна Торвен, городской палач. По записи храма - невеста лорда Иррена. Мне нужен кипяток и тряпка.

- Невеста, - повторила она без вопроса, без улыбки. - У нас в этом доме уже была одна невеста. Забрала приданое и ушла к дознавателю.

Она поставила передо мной медный чайник, плеснула из него в глиняную миску и швырнула на стол полотняный фартук.

- Сойдет?

- Сойдет, - сказала я.

Я вернулась в лечебницу, поставила миску на стол, опустила в кипяток тряпку. Рен смотрел, как я отжимаю полотно, и я заметила, что он учится запоминать порядок - какие руки, какое движение, когда ждать. Его собственные руки лежали на коленях, и я видела, как он их спрятал, чтобы не мешать.

- Покажи, где здесь сушилка.

- Вон та, на боку.

Я подняла сушилку, осмотрела ножку. Подпилена ровно, сабельным клеем, не наспех. Кто-то хотел, чтобы она сломалась. Перекладины я сняла, вытерла, вернула на место. Ножку подперла обрезком доски, который нашла у порога, и сушилка встала, качаясь, но стоя.

- Травы у тебя есть?

- Только мята и шалфей в мешке.

- Мне нужен девясил, зверобой и кора ивы. Если в доме есть кладовая, я найду сама. Если нет - составлю список, и ты понесешь его на рынок.

- Мейра не пускает в кладовую.

- Мейра пустит, когда я ей скажу, что без коры ивы твой локоть сгниет до локтя.

Он впервые за утро улыбнулся - одним уголком рта, едва заметно, и я отвернулась, чтобы он не увидел, что я тоже.

Я промыла его рану заново, наложила свежую мазь, перебинтовала чистым. На столе уже лежала гора грязного тряпья, и я поняла, что мне нужен таз, мыло и час времени, чтобы перестирать. Я подняла голову, потому что в дверях снова стоял Каэл.

Он смотрел на сушилку, которую я починила, на разложенные банки, на Рена с перевязанной рукой, и я видела, как он складывает в голове картину: женщина с бляхой палача и браслетом невесты сидит на полу его лечебницы и стирает бинты его слуги. Браслет на моем запястье дрогнул холодом, едва ощутимо, потому что я не соврала ни в одном слове с тех пор, как он вошел, и холод от недоговоренного был хуже, чем от лжи.

- Мне нужен таз, - сказала я, не вставая. - И кого-то из слуг, кто умеет кипятить воду.

- Зачем?

- Стирать. У тебя в лечебнице грязь, которая сама не уйдет. Я могу сделать это сама, но у меня не десять рук.

Он молчал, и я видела, как он не хочет просить Мейру и не хочет признать, что я нужна его дому. Наконец он кивнул коротко, повернулся и ушел, а я осталась сидеть на полу среди грязного тряпья, и браслет на моем запястье медленно теплел.

Когда шаги Каэла стихли в коридоре, я поднялась с колен и вынесла таз из-под стола. Рен смотрел, как я наливаю воду из бочки, и я видела, что он не понимает, зачем стирать бинты, если можно просто выбросить. Я не стала объяснять. Я просто показала.

— Смотри. Грязный бинт не несут в костер, если ткань еще цела. Его кипятят, потом сушат, и он снова годен. Дом тратит меньше, ты лечишься чаще.

Он кивнул, и я заметила, что его глаза стали другими - не испуганными, а рабочими. Это было лучше, чем испуг. С испугом я не знала бы, что делать.

Я сняла с гвоздя моток бечевки, натянула между двумя крюками в стене, и повесила первую партию тряпья сушиться. Руки двигались сами, как на городском дворе, где я каждое утро принимала бинты от учеников. Разница была только в том, что там я не ждала никого, а здесь за моей спиной стоял чужой дом, который должен был решить, оставлять ли меня.

Дверь скрипнула, и вошла Мейра с медным чайником и девочкой лет двенадцати, которая тащила ворох полотна. Экономка поставила чайник на стол, посмотрела на разложенные банки, на починенную сушилку, на меня, и я поняла, что она делает выводы быстрее, чем я ожидала.

— Кто научил? - спросила она.

— Никто. Сама.

Она не поверила, но промолчала. Девочку звали Нора, она была из кухонных, и руки у нее были красные от воды и золы. Мейра оставила ее, и мы вдвоем подняли таз на стол, залили кипятком, и я показала Норе, как отжимать тряпку так, чтобы не обжечь пальцы. Она слушала молча, и я подумала, что молчание в этом доме - не пустота, а привычка.

— Твоя очередь, - сказала я Рену. - Полощи в холодной воде, потом вешай сюда.

Он встал, держась за стол, и я заметила, что он больше не качается. Лихорадка отступала - не потому что я хороший лекарь, а потому что гной перестал копиться в ране. Я подвинула ему чистую тряпку, и его пальцы случайно задели мою руку. Я отдернула быстрее, чем следовало, и браслет на моем запястье вздрогнул теплом - не холодом, потому что в этом жесте не было лжи. Только чужая кожа и моя неловкость.

В дверях снова стало тесно.

Каэл стоял, и на этот раз он был не один. Рядом с ним стояла женщина, которую я не знала, - высокая, в дорожном платье, с королевским пропуском на груди. У нее были темные волосы, собранные под серебряной сеткой, и лицо, которое я видела однажды на портрете в храме. Невеста, которую Каэл выбрал вместо меня. Которая ушла к дознавателю.

Браслет на моем запястье похолодел так резко, что я сжала зубы.

— Ясна, - сказал Каэл, и его голос был таким, будто он сам не верил тому, что говорит. - Это Лира Норвен. Она пришла по делу рода.

Лира Норвен. Племянница королевского дознавателя. Та самая, на которой он должен был жениться шесть лет назад, если бы не ушел из-под венца со мной. Я выпрямилась, не выпуская тряпки из рук, и посмотрела ей в глаза.

— Добрый день, - сказала я. - Я невеста лорда Иррена. По записи храма.

Лира улыбнулась. Улыбка была отработанная, вежливая, и в ней не было ни капли удивления.

— Я знаю, - сказала она. - Я пришла отдать браслет обратно. По праву первой записи.

Мейра за моей спиной перестала дышать. Рен сел на матрас и спрятал руки. Нора отступила к двери, и я осталась одна в центре лечебницы, между грязным бельем и женщиной, которая имела все основания называть меня самозванкой.

Браслет на моем запястье леденел, и я знала, что любое мое слово сейчас будет считано. Я выбрала единственное, что было правдой.

— Я не отдам браслет, - сказала я. - Он выдан мне по долговому обязательству храма. Если у вас есть возражение - обратитесь к жрецу. Не ко мне.

Лира подняла бровь, и я увидела в ее глазах то, что не показывала улыбка. Она не удивилась. Она ждала этого ответа.

— Хорошо, - сказала она. - Тогда я поговорю со старейшинами. И с дознавателем.

Она повернулась и ушла, и ее каблуки стучали по коридору так ровно, будто она шла не в чужой осажденный дом, а к себе в кабинет. Каэл стоял в дверях и не двигался, и я поняла, что он ждал, что я отдам браслет. Что я отступлю. Что я буду удобной.

— Мне нужен таз, - повторила я. - И чистая вода. У меня еще четыре партии бинтов.

Он смотрел на меня, и я видела в его лице то, что не хотела видеть. Вину. Не за Лиру - за то, что он привел ее в мой первый день в его доме. Он знал, что она придет. Он не предупредил.

— Я пришлю таз, - сказал он наконец.

— И Мейру.

Он кивнул. Я повернулась к Рену, подняла следующую партию тряпья, и браслет на моем запястье медленно, очень медленно начал отпускать холод.

Я выкрутила тряпку и повесила ее на бечевку, не глядя на дверь. Пальцы Норы уже привычно окунали полотно в холодную воду, и мне не нужно было ее учить дальше — она сама чувствовала, когда ткань перестает липнуть к рукам. Это редкое качество, и я подумала, что в другой жизни из нее вышел бы толковый помощник лекаря.

Мейра вернулась через четверть часа с двумя ведрами и чистой простыней вместо рваного полотна. Она поставила ведра у стены, посмотрела на разложенные банки, на развешенные тряпки, на меня, и я поняла, что она считает.

— Три партии готовы, четвертая в кипятке, — сказала я. — К вечеру будет сухое белье на смену.

— Бинтов не хватит, — ответила она. — Я дам из своих запасов, но это не бесплатно.

— Я знаю.

Она помолчала, потом сказала тихо, чтобы не слышал Рен:

— Она придет снова.

— Знаю.

— Она не одна.

Я выпрямилась. Руки у меня были красные от воды и щелока, и я вытерла их о передник, который Мейра бросила мне утром. Передник был чужой, с чужой вышивкой, и от него пахло сухими травами и чужим домом.

— Сколько у тебя ключей от боковой калитки?

Мейра посмотрела на меня так, будто я ударила.

— Один.

— Врешь.

Она не ответила. Я видела по ее лицу, что вторая связка где-то в кухне, у мальчишки на побегушках, который носит ей молоко от соседей. Я не стала давить. Не сейчас. У меня не было ни права, ни времени, чтобы перетряхивать чужой дом в первый день, когда меня пустили только до лечебницы.

— Если у тебя есть ключ, который ты не отдала лорду, — сказала я, — принеси его мне сегодня ночью. Не потому что я не доверяю тебе. Потому что я не доверяю женщине с королевским пропуском на груди.

Мейра кивнула. Это был короткий, рабочий кивок, и я поняла, что она впервые за долгое время услышала в этом доме голос, который говорит не о чести рода, а о деле.

В дверях снова стало тесно, и я подняла голову.

Каэл стоял один. Без Лиры, без свиты. На его лице было то выражение, которое я знала слишком хорошо — когда он приходил с решением, которое сам себе не нравилось.

— Тебя зовут к старейшинам, — сказал он. — Через час, в малой столовой. По делу о браслете.

Я вытерла руки. Рен на матрасе поднял голову и смотрел на меня так, будто я уходила навсегда. Нора отступила к стене, и я видела, что она готова упасть в обморок от одной мысли, что я могу не вернуться.

— Я приду, — сказала я. — Но сначала закончу четвертую партию.

— Это не просьба, — сказал он.

— Это не моя просьба, — ответила я. — Это моя работа. Рен горячий, у него сухие бинты кончатся через час. Я не оставлю его с грязным полотном, чтобы доказать старейшинам, что я послушная невеста.

Он смотрел на меня долго, и я видела в его лице борьбу. Не со мной — с собой. С тем, что он привык, что женщины в его доме подчиняются его слову, и с тем, что я только что впервые при нем отказала ему при слугах, и это не выглядело бунтом. Это выглядело работой.

Он кивнул.

— Через час, — повторил он. — Я пришлю за тобой Мейру.

— Она мне нужна здесь.

Пальцы горели, и я радовалась этой боли, потому что она была честной. Щелок щипал кожу до волдырей, пар от таза застилал глаза, и я считала про себя тряпки, чтобы не думать о двери в конце коридора, где меня ждали старейшины. Шесть. Семь. Восемь.

Нора подавала мне чистое полотно, и я видела, как у нее дрожат кисти. Ей было страшно не за себя — за меня, и это было хуже всего. Когда тебя жалеют слуги, ты уже проиграла половину дома.

— Рен, — позвала я тихо, не поворачиваясь. — Скажи, где у вас сушилка?

— Сломана, — ответил он. — С месяц. Трубу прорвало, и мастер сказал, что чинить нельзя, пока не придет разрешение от старейшин.

— Кто мастер?

— Городской. Его не пускают за ворота.

Я выпрямилась, посмотрела на скрученные мокрые тряпки, которые висели на бечевке, как тушки мелкой птицы, и прикинула, сколько они будут сохнуть без трубы. До утра не высохнут. До вечера — тоже, если в комнате будет такая же сырость, как сейчас. А у Рена жар, и мокрая ткань на его ранах даст новую лихорадку к ночи.

— Мейра, — сказала я, не оборачиваясь. — У тебя на кухне есть печь, которая топится каждый день?

Мейра кивнула. Я видела это боковым зрелом — она стояла у стены, сложив руки на животе, и не знала, куда себя деть в этом чужом для нее месте.