Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода

Александр Витальиев

Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода

Глава 1. Бляха палача

Скрип подошв по мрамору суда я услышала прежде, чем успела развязать узел на рукаве. Пуговица на левом манжете вечно цеплялась за кожаный ремень сумки, и я каждый раз поправляла ее на ходу, чтобы не выглядеть так, будто меня только что вытащили из темницы. Сегодня узел не поддавался. Я дернула сильнее, нитка затрещала, и я заставила себя остановиться: суд не любит нервных рук. Я разжала пальцы и посмотрела на собственные ладони — сухие, в мелких порезах от вчерашней чистки инструмента. Так выглядит человек, который боится. Бояться перед королевским судом нельзя. Бояться можно дома, потом, когда закроешь дверь.

Зал был почти пуст. На каменном полу лежала полоса света из высокого окна, и я шагнула в нее, чтобы меня было видно. Впереди, за тяжелой дубовой стойкой, сидел секретарь с песочными часами, а за ним — судья Ройх, в мантии, от которой пахло старым воском и чужим потом. Когда я работала подмастерьем, меня дважды вызывали сюда свидетелем, и я запомнила, что Ройх всегда пил горький отвар, от которого потела спина.

— Ясна Торвен, городской палач, — сказал Ройх, не поднимая глаз от бумаг. — По делу об измене рода Ирренов.

— Да, ваша милость.

Он поднял глаза. Не злые, не добрые — рабочие, как у человека, который сортирует бумаги, а не судьбы. Мне стало холоднее, чем от зимнего сквозняка.

— Корона поручает вам приговор по списку осужденных. — Он положил на стойку свернутый лист с королевской печатью, красной, как запекшаяся рана. — Полный список рода, мужчины и женщины старше двенадцати лет. Один ребенок отдельно. По нему решение примете вы сами на месте, если сочтете, что он способен нести ответственность.

Я взяла лист обеими руками: печать короля не любит, когда ее хватают одной ладонью. Бумага была плотной, холодной, чуть шершавой по краю. Я развернула ее ровно настолько, чтобы прочесть первое имя. Иррен. Второе. Иррен. Третье. Я знала эту фамилию. Шесть лет назад я стояла в храме в свадебном платье, шитом под эту фамилию, и ждала мужчину, который не пришел к алтарю. Его звали Каэл. У него был младший брат. Я помнила лицо мальчика — круглое, серьезное, с отцовской ямочкой на подбородке.

— Ясна, — повторил Ройх. — Вы меня слышите?

— Слышу, ваша милость.

— Если вы откажетесь, корона пришлет другого палача. Того, который не будет задавать вопросов и не будет смотреть в список.

Он сказал это ровно, как диктуют цену за хлеб. Я поняла. Другой палач не будет смотреть в список, потому что ему все равно, чья фамилия стоит в графе «осужденные». Ему заплатят за работу, и он сделает ее чисто, без сантиментов. Я уже сделала паузу, когда прочла первое имя, и Ройх заметил и ждал, не откажусь ли я прямо здесь.

— Я не отказываюсь, — сказала я. Голос ровный.

Секретарь подвинул ко мне по стойке тяжелую бронзовую бляху с моим именем. Я взяла ее, и холодный металл впился в ладонь. На бляхе выбита корона, под ней мое имя, под именем — номер дома в квартале палачей. Я закрепила бляху на поясе, слева, поверх сумки. Приговор лег в сумку поверх бляхи. Рабочий набор.

— Когда приступаете? — спросил Ройх.

— Сегодня к вечеру, ваша милость.

Он кивнул. Я развернулась и пошла к выходу, считая шаги, чтобы не думать. У двери достала из кармана маленький гвоздь и закрепила наконец ту пуговицу на манжете, которая не давала мне покоя всю дорогу. Гвоздь вошел в ткань с тихим хрустом. Я вышла на крыльцо, и холодный воздух ударил мне в лицо. До обеда мне нужно было успеть в храмовую канцелярию: без записи о фиктивном браке я не пройду через защиту дома Ирренов и не доберусь до младшего брата. Я подумала это и тут же приказала себе не думать. Думать буду потом. Сейчас у меня в сумке лежал королевский приговор на род, в котором я когда-то должна была стать женой, а стала палачихой.

Квартал палачей встретил меня запахом дыма и мокрого тряпья: соседи вывесили белье, и оно пахло не мылом, а рекой, в которой его полоскали. Я шла быстро, потому что хотела попасть домой раньше, чем меня догонит служка с вызовом. Корона не любит, когда палач идет пешком от суда, она любит, когда палача ведут.

Мой дом стоял третьим от переулка мясников, крыльцо просело так, что зимой я ставила ногу на третью доску, пропуская вторую. Внутри пахло кровяной колбасой и пивом: сосед через стену жевал свой завтрак. Я толкнула дверь плечом и вошла; сумка с приговором стукнула меня по бедру. Я не стала снимать пояс, повесила плащ на крюк и пошла в кухню.

На столе лежал вчерашний список трав. Я зажгла свечу, поставила ее в глиняный подсвечник с трещиной и разложила листы. Перечень на завтра: сухая кора, живица, чистая пенька для тампонов, бутыль спирта. Денег у меня на полторы недели, потом должен прийти заказ от старой вдовы из южного квартала. Я знала цену каждой траве и каждой услуге: два серебряных за выход в суде и медная монета за каждый час ожидания; три медных за перевязку в переулке, пять за снятие швов; в темнице цен не называют вслух.

На стук я не вздрогнула. Я отложила перо, вытерла пальцы о передник и пошла к двери. На пороге стояла Ольха, моя соседка-травница, и держала глиняный кувшин, прикрытый тряпицей. От кувшина пахло мятой и можжевельником. Ольха никогда не приходила без повода, но повод всегда был чужой, не мой.

— Ясна, — сказала она базарно-ласковым голосом, которым торговала зелья на углу. — Ты сегодня рано.

— Суд рано, — ответила я. — Заходи.

Она вошла, поставила кувшин на стол, посмотрела на мою сумку и отвела глаза. Так смотрят на чужую болячку: спросить не хотят, но ждут, что скажу сама. Я не стала. Налила ей воды в кружку, себе не налила и села напротив, сложив руки на коленях. В моем доме не принято пить чужое, не узнав цену.

— Слышала я, — начала Ольха и осеклась. — Ну, ты знаешь, что слышала.

— Не знаю. Говори прямо.

— Что тебя посадили на род Ирренов. Что список полный. Что и ребенка тоже. — Она понизила голос. — Ясна, ты же его знала. Жениха-то своего.

Я промолчала. Каэл Иррен. Свадебное платье, которое я мерила в храме. Ступени, на которых я стояла одна. Пустой алтарь. Я помнила, как пахло в храме — ладаном и мокрой шерстью, потому что был ноябрь и шерсть сушили у жертвенника. Помнила, как меня везли домой в закрытой повозке; я не плакала, потому что плакать было некому. Потом пришла мать и сказала, что я дура. Я согласилась.

— Я работаю по списку, — сказала я. — Не по лицу.

— Работаешь, — кивнула Ольха. — Только ребенок-то маленький. Слышала, лет шесть. Может, семь.

— Я слышала.

Она посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на вещь, которую хотят купить, но боятся цены.

— Если ты его выведешь, я спрячу. У меня подвал сухой.

— Нет, — ответила я. — Спасибо.

— Ясна.

— Нет, Ольха. Я палач. Я не могу его вывести и не могу не вывести. Я могу выбрать только порядок.

Она помолчала, допила воду, поставила кружку и встала. У двери обернулась.

— Ты же его любила, — сказала она. Это был не вопрос.

— Я любила человека, который не пришел к алтарю, — ответила я. — Это разные вещи.

Она ушла. Я закрыла дверь на засов, вернулась к столу и посмотрела на кривое перо, которым писала список. Я не выбросила его, потому что привыкла. Взяла перо, подвинула чистый лист и написала сверху: «Храмовая канцелярия. До обеда. Запись. Долг. Браслет». Под этим дописала: «Дом Ирренов. Калитка. Мальчик. Тайник». Перечитала, зачеркнула последнюю строку — планы не пишут на бумаге, которую могут увидеть, — порвала лист на четыре части и бросила в печь. Огонь принял бумагу охотно.

Я встала, надела плащ, поправила сумку на бедре и пошла к двери. У порога посмотрела на свои руки — сухие, в мелких порезах, с въевшейся желтизной от трав. Этими руками я сегодня к вечеру должна буду открыть приговор и прочесть вслух имена. Эти же руки завтра утром будут перевязывать мальчика, если я успею его найти раньше, чем список дойдет до темницы. Я приказала себе не думать. Сейчас у меня в сумке лежал королевский приговор, в кармане — гвоздь для чужого манжета, а в голове — цена мяты и можжевельника, которую я никогда не смогу оплатить.

Я вышла на крыльцо и зашагала к храмовой канцелярии. Переулок пах дымом и мокрым тряпьем, и я считала шаги, чтобы не оглядываться.

Храмовая канцелярия помещалась в низком каменном нутре, пахнущем сургучом и старой бумагой. Дверь заедала в нижнем углу, и я толкнула ее плечом. За столом у окна сидел жрец Тавен, который принимал записи по вторникам и четвергам, и я пришла в его четверг. Он поднял голову, посмотрел на мою бляху палача, потом на поясную сумку и быстро убрал улыбку. Жрецы улыбаются тем, кто приносит золото. Мне он улыбаться перестал давно.

— Ясна Торвен. По делу о записи, — сказала я.

— Слушаю. — Он подвинул ко мне чистый лист и положил ладонь на угол стола, словно защищая свой порядок. — Какому делу?

— Брак. Фиктивный. По праву кровной невесты. Имя жениха — Каэл Иррен, род Ирренов, дом под королевской стражей.

Он убрал ладонь. Пальцы у него были тонкие, с чернильным пятном на среднем. Он сложил их домиком — поза человека, который собирается тебе отказать.

— Невеста, — повторил он. — Вы?

— Я.

— Вы понимаете, что фиктивная запись идет через долговое обязательство храму. Личное. На ваше имя.

— Понимаю.

— И что браслет-метка считывает ложь, и при нарушении клятвы долг переходит на ваш род.

Я кивнула. Он открыл ящик стола, достал лист гербовой бумаги и перо с серебряным наконечником. Отговаривать меня он не будет: жрецы не отговаривают тех, кто сам пришел подписывать.

Он начал писать. Я ждала, глядя в окно, за которым стояла телега с мокрым холстом и сбитым колесом. На его столе лежала оловянная чернильница в форме раскрытой книги — дешевая вещь. Мне не было до нее дела. Мне было дело до браслета.

— Цена записи, — сказал он, не поднимая головы, — сто двадцать серебряных единовременно или долговое обязательство на семь лет службы при храме. Палачи редко платят единовременно.

— У меня нет ста двадцати. Я подпишу обязательство.

— Вы понимаете, что семь лет — это не срок, в течение которого вы передумаете.

— Я не передумаю.

Он помолчал и подвинул мне перо. Холодок прошел по пальцам — не магия, просто металл в нетопленном храме. Я расписалась. Подпись вышла ровная, без росчерка: я привыкла не ставить росчерков. Жрец взял лист, посыпал песком, сдул, сложил вчетверо и спрятал в шкатулку у локтя.

— Браслет, — сказал он. — Левую руку.

Я протянула руку, и он достал из ящика тонкий серебряный обруч с гравировкой. Внутри обруча что-то блеснуло зеленым — печать храма, впаянная в металл. Он надел браслет мне на запястье, обруч сомкнулся сам, без щелчка, и по запястью прошел холод — резкий, до кости. Я сжала пальцы, чтобы не дернуться.

— Каждое слово-ложь будет ощущаться как лед в костях. Это не угроза, это условие договора, — сказал он тихо.

— Я поняла.

Я убрала руку под стол и посмотрела на браслет. Он лежал плотно, не сдвигался, и внутри него мерцала зеленая точка. Я поняла, что теперь каждое мое слово в доме Ирренов будет стоить мне боли. Я подумала о приговоре в сумке и поняла, что одно упоминание его вслух в чужом доме станет невыносимым. Меньше слов — меньше лжи.

Жрец протянул мне узкий конверт.

— Свадебное платье для невесты рода Ирренов хранится в нашем складе. Вы получите его сразу после записи. Там же найдете кольцо жениха, которое мы сохранили со дня расторгнутой помолвки. — Он помолчал. — Его принес ваш жених шесть лет назад и попросил хранить до возвращения невесты.

У меня дернулась щека. Я взяла конверт, сунула в сумку рядом с приговором, и сумка стала тяжелее.

— Кольцо он принес сам? — спросила я, не оборачиваясь.

— Сам. Лично. В день, когда пришла королевская стража.

Я толкнула дверь и вышла на крыльцо. Холодный воздух ударил мне в лицо, и я поняла, что браслет на запястье больше не мерцает. Он просто лежал, тонкий и серебряный, и ждал первой лжи. На сорок седьмом шаге пальцы левой руки начали мерзнуть, хотя на дворе стоял сухой осенний день.

Храмовой склад помещался во дворе, за низкой аркой, и пах нафталином и лавандой — жрецы сыпали лаванду от моли, и у меня от этого запаха першило в горле. Я толкнула дверь плечом, она открылась с сухим скрипом. Внутри стояли три сундука с клеймом Ирренов — драконья лапа, свернутая в кольцо.

Я открыла ближний сундук. Платье лежало сверху, аккуратно сложенное, ткань тяжелая, темно-зеленая, с серебряной нитью по подолу. Я подняла его и сразу почувствовала, что оно чужое — по крою, по весу, по запаху чужих духов, въевшихся в складки. Его шили на ту, прежнюю невесту, у которой были мягкие руки и тонкая талия. Я расправила корсаж на колене, провела пальцем по шву: нитка местами истлела, кое-где торчали булавочные головки. На внутренней стороне подола кто-то аккуратно пришил крошечный кармашек. Я раскрыла его и достала сложенный вчетверо лист. Расписка прежней невесты. Чернила выцвели, подпись читалась: Эльна Норвен, добровольно, в пользу храма, без возврата. Я спрятала лист обратно в кармашек.

Потом достала из-под платья бархатный футляр, а из футляра — кольцо. Кольцо было простое, мужское, из темного серебра, с узором в виде драконьей лапы. Он носил его на мизинце шесть лет назад, когда мы стояли у алтаря и он сжимал мою руку так, словно у него дрожали пальцы. На внутренней стороне ободка была выгравирована одна буква — «Я». Я провела по ней подушечкой большого пальца, и браслет на запястье едва заметно кольнул холодом, хотя я не солгала ни словом.

Я стянула через голову куртку и рубаху, одела платье поверх исподнего и начала затягивать шнуровку сама, как затягивают ремень на чужом коне. Корсаж сел плотно, швы на груди натянулись, под мышками стало тесно. Юбка была длинная, подол я подобрала булавкой, чтобы не цепляться за порог. Платье пахло чужой кожей, чужой пудрой и храмовой лавандой. Я забрала волосы под сетку, бляху палача убрала под корсаж — холодный круг лег на ребра. Сверху снова накинула куртку: без куртки меня бы не пустили через город, а в куртке поверх платья я выглядела как женщина, которая несет подменное платье в узле. Это меня устраивало.

Я сняла кольцо с ладони и надела на безымянный палец левой руки. Оно прошло свободно: пальцы за шесть лет стали грубее и тоньше. Браслет-метка на запястье дрогнул — кольцо записано в контракт как часть брака. Теперь левая рука от запястья до мизинца была обвязана чужими условиями, как бечевкой.

Я вышла со склада, заперла дверь, отдала ключ жрецу у ворот и зашагала к реке. К дому Ирренов нужно было идти через мост, и на мосту меня бы увидели все — и стража, и сплетники, и Гарен, сержант при осаде, которому я обещала бумагу о непричастности. Мне нужно было, чтобы меня увидели в платье, в кольце и с браслетом, но без бляхи палача на виду. Пусть думают, что невеста вернулась. Пусть не думают, зачем она вернулась.

На подходе к мосту я остановилась у лотка с сушеными травами, купила пучок мяты и две горсти можжевельника. Торговка Ольха посмотрела на меня, на куртку поверх платья, на кольцо, и прикусила нижнюю губу, чтобы не улыбнуться слишком широко.

— Ну, девочка, — сказала она тихо. — В дом к дракону собралась?

— По делу, — ответила я.

— Дело у невесты одно, — сказала она и сунула мне под бумажный сверток с мятой маленький узелок. — Зверобой и кора ивы. Ребенку пригодится, если у него жар. И не благодари, я запишу.

Я кивнула и пошла дальше. На мосту ветер бил в юбку, подол хлестал по щиколоткам. Если меня сейчас смоет, никто не узнает, где лежит приговор. Первая разумная мысль за день. Почти улыбнулась. Почти.

За мостом начиналась улица Ирренов. На углу стоял Гарен, сержант королевской стражи, в своей помятой кольчуге. При виде меня он выпрямился и переложил алебарду из одной руки в другую.

— Ясна, — сказал он нервно. — Ты в этом уверена?

— Уверена.

Ворота за его спиной были те же — дуб, кованые петли в форме драконьих крыльев. Но двор за ними изменился. Раньше здесь пахло жасмином и подогретым маслом для ламп. Теперь пахло железом, мокрой псиной и чем-то кислым, лечебным. Каэл стоял на пороге, чуть расставив ноги, как стоят те, кто ждал у двери всю ночь и не сел, потому что боялся уснуть.

— Ясна, — сказал он. Не мое имя. Звук.

Браслет на левом запястье отозвался первым. Холод прошел по коже, как вода, пролитая изнутри, и я стиснула зубы так, что свело скулы. Я не соврала ему ни слова. Я назвала его имя вслух, и браслету этого хватило. Считыватель лжи, купленный на мои деньги. Каэл увидел, как я дернула рукой, потом медленно разжала пальцы и положила ладонь на кованый засов. Он не спросил. Он узнал.

— Где мальчик? — спросила я.

Он коротко мотнул головой в сторону двери в левом крыле.

— В темнице. Под моей комнатой. Я не спускал его в подвал с крысами.

— А старая невеста?

— Уехала вчера с дознавателем. Я думал, ты знаешь.

Знала. Ольха рассказала мне на базаре за миску супа и плошку горячих углей. С тех пор в голове сидела цифра: двое суток. Двое суток, чтобы войти, осмотреть мальчика, вывести или спрятать, подменить приговор в сумке на чистый лист и уйти до того, как дознаватель вернется с новой невестой и королевской печатью на браслет. Я засунула руку в поясную сумку и нащупала свернутый лист с королевской печатью. Браслет отозвался холодом до локтя. Я сжала лист сквозь кожу и потащила его наружу.

— Дай мне фонарь, — сказала я.

Каэл не двинулся.

— Ты не палач, — сказал он. — Ты Торвен.

— Я и то и другое. И если ты хочешь, чтобы твой брат дожил до утра, мне нужен фонарь, чистая тряпка и минута, чтобы осмотреть его так, как меня учили. Не как невесту. Как лекаря при тюрьме.

Он смотрел на меня так, будто я ударила его по лицу. Я стояла на своем, потому что за моей спиной была королевская печать и медная бляха под корсажем. Мальчик в темнице, если его не кормили двое суток и не показывали солнца, уже не верит никому, кто входит с ключом.

— Сейчас, — сказала я.

Каэл развернулся и пошел внутрь. Я шагнула за ним и закрыла за собой створку ворот. Звук закрытой двери прошел по двору, как камень, брошенный в колодец. Из-под крыши левого крыла вышла Мейра, экономка, и увидела меня. Она не поклонилась. Она посмотрела на мой браслет, потом на бляху под корсажем, потом на Каэла, и я прочла в ее глазах все, что она думала обо мне за последние два года.

— Он не ел со вчерашнего утра, — сказала она.

— Я знаю. У вас есть кипяченая вода?

Она не ответила, пошла на кухню, и я услышала, как звякнула крышка котла. Я пошла за ней: кормить ребенка начинают с воды, а воду в чужом доме я не доверяла никому, кроме себя. Мейра доставала из шкафа глиняный кувшин. Я подошла, сняла крышку, понюхала: вода пахла железом и мокрой глиной. Я вылила ее в раковину, набрала из большого котла, проверила пальцем температуру, накрыла кувшин чистой тряпкой и поставила ближе к очагу.

— Где у вас соль?

Мейра молча достала берестяную коробку. Я зачерпнула щепотку, бросила в кувшин, размешала чистой ложкой. Слабая подсоленная вода — чтобы желудок не свело от голода. Мейра смотрела на мои руки. Она знала, что я делаю, и знала, почему.

Каэл вернулся с медным фонарем и пучком чистого полотна, в которое был завернут кусок ржаного хлеба, жесткого, но свежего. Я отломила корочку, размочила в подсоленной воде, размяла пальцами в кашицу. Горбушка пахла теплом и дымом.

— Он боится фонаря, — сказал Каэл.

Я помнила: мальчик боялся огня, когда ему было четыре и он сжег себе рукав рубашки о свечу. Я завернула кашицу в чистую тряпку, зажала под мышкой фонарь, прикрыла ладонью стекло, оставив тонкую полоску света. Мы пошли через двор. Под подошвами скрипел снег, присыпанный золой, и браслет на моем запястье то теплел, то стыл, словно сам не знал, чего от меня хочет.

Спуск в темницу был узким. Каэл шел впереди, стены пахли сырой штукатуркой и старой медью. У низкой двери он достал ключ, и я остановила его рукой.

— Пусти меня первой. Если он увидит тебя с ключом, он подумает, что его ведут казнить.

Он замер. У него на скулах проступили желваки, и я видела, как он сжал челюсть, чтобы не сказать мне, что я не знаю его брата. Я знала. Я знала, как дети смотрят на ключ в руке взрослого, когда их уже однажды запирали. Я мягко взяла ключ из его пальцев; его кожа была горячей, моя — ледяной, наши пальцы встретились на секунду. Он отвел взгляд первым.

Я толкнула дверь и вошла, не поднимая фонаря. Мальчик сидел в углу, на охапке соломы, и не шевельнулся. У него были глаза Каэла — темные, сухие, с тенями под ними, как синяки.

— Тиен, — сказала я тихо, без имени лорда, без титула. — Я принесла тебе поесть.

Он не двинулся. Я села на пол, не ближе двух шагов, подняла колени к груди и положила тряпку с кашицей рядом с собой, не протягивая ему. Голодного не зовут, еду не суют. Я сидела и ждала. Фонарь стоял за спиной: свет падал мне на спину, а его лицо оставалось в тени. Через минуту он подвинулся. Через две — подполз ближе. Через три его маленькие холодные пальцы легли на тряпку. Я не шевельнулась.

Он ел медленно, глядя на меня из-под ресниц. Когда поднял глаза, я увидела в них вопрос, который он не решался задать. Я ответила сама.

— Я не уйду, пока ты не доешь.

Он доел. Я размочила ему вторую корочку, подлила воды. Он пил, вода стекала у него по подбородку, и я вытерла ему лицо краем своего рукава: другого полотна не было. Браслет на моем запястье впервые за день потеплел, холод ушел к пальцам, как отходит вода от берега. Ни разу не солгала мальчику. Впервые за всю эту историю я сказала вслух правду, которая ничего мне не стоила.

— Я сплю здесь, если ты не против, — сказала я Тиену.

Он кивнул. Я обернулась к двери, где в проеме стоял Каэл и смотрел на меня. У него впервые опустились плечи — не сломалось, просто отпустило. Я подняла руку и показала на ключ у него на поясе.

— Оставь дверь открытой. Он не убежит. Он напуган.

Каэл снял ключ и положил на каменный выступ у двери. Я видела, чего ему это стоило. Он ушел, и шаги были тяжелыми. Тиен посмотрел на меня.

— Ты палач? — спросил он.

— Да.

— Ты меня убьешь?

— Нет.

Браслет молчал. Я впервые за день не чувствовала на запястье ничего, кроме его теплой медной кромки. Я легла рядом с мальчиком на солому, положила сумку с приговором под голову и закрыла глаза. На левой руке у меня лежал браслет-метка, на безымянном пальце — его кольцо, под корсажем — бляха палача, а в поясной сумке — королевский приговор, по которому следовало казнить весь его род, включая этого мальчика. Браслет дрогнул, и холод прошел от запястья к локтю. Я стиснула зубы, повернулась на бок и стала слушать, как дышит ребенок.

Он заснул через несколько минут, а я лежала и слушала его дыхание, и думала о том, что утром мне придется встать, выйти из этой каменной норы, надеть платье поверх исподнего и пойти к Гарену за бумагой о непричастности, потому что без нее меня первой возьмут под топор, как только дознаватель вернется с новой невестой и королевской печатью на браслет. Я подумала это, и браслет на запястье снова кольнул холодом, и я перестала думать и стала считать его выдохи. На семьдесят третьем выдохе я уснула.

Глава 2. Браслет в храме

Дверь в храмовую канцелярию была тяжелой, дубовой, с бронзовым кольцом, которое обжигало ладонь даже через перчатку. Я толкнула ее плечом, вошла, стряхнула снег с плаща и сразу сказала, не здороваясь, потому что в канцелярии здороваются только с теми, кого ждут:

Мне нужно записаться невестой Каэла Иррена.

Жрец за столом поднял голову. Невысокий, сухой, с аккуратной седой бородкой и глазами человека, который привык считать чужие долги раньше, чем люди заканчивают говорить. Он положил перо, посмотрел на мою бляху палача на поясе, потом на мое лицо, потом снова на бляху.

Мастер Торвен, - сказал он ровно. - Вы знаете, что Иррены сейчас под королевской опекой.

Я знаю, что у их дома стоят стражники, а брат лорда сидит в темнице. И знаю, что защита рода открывается только для кровной невесты. Я была ею шесть лет назад, и я намерена стать ею снова.

Он не удивился. Это было хуже, чем если бы удивился. Значит, ждали. Значит, кто-то уже просчитал, что я приду.

Есть цена, - сказал жрец. - Долговое обязательство храму. Вы подпишете его своей кровью, потому что обычной подписи для невесты опального рода недостаточно. Вы будете должны храму столько, сколько стоит браслет-метка, который мы на вас наденем. Долг гасится службой. Если браслет снимете раньше срока или умрете, долг переходит на ваш род. Если род откажется платить, мы выставляем тело на торги.