Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода

Я не стала выходить через парадную дверь храма. Подол платья цеплялся за плиты, и я придерживала его грязной рукой, пока сворачивала по служебной галерее к выходу во двор. Шов под лопаткой натянулся так, что я почувствовала, как ткань режет кожу, и остановилась, пережидая. В галерее было пусто, только в дальнем углу служка в серой рясе протирал подсвечник, и от него пахло воском и холодной медной водой.

Мне нужно было в лавку Ольхи. Не за травами, не за бинтами — за ножом. Портновские ножницы остались у швеи, а резать подол и юбку мне было нужно здесь и сейчас: в таком виде меня сожрут у первого перекрестка, и не стражники — сплетницы. Сплетница в городе стоит десяти стражников, она узнает чужое платье раньше, чем хозяйку. Ивер из дома Торн шила себе этот наряд на заказ, кружево было личное, с монограммой по подолу. Мне нужно было срезать крючки кружева и вытащить подклад, пока кто-нибудь из храмовых девушек не заметил, что я ношу чужое приданое.

У бокового крыльца я перевела дыхание и поправила корсаж. Ткань впилась под ребра. Браслет на левом запястье, поверх кружева, лежал ровно, не холодил, но я чувствовала его кожей — как будто он ждал первого слова-лжи, чтобы впиться в вену. Я сказала себе: я иду в лавку, чтобы купить нож. Это была правда. Браслет не дрогнул. Я усмехнулась: первая честная фраза за день, и она про нож.

На рыночной площади было тесно. Утренний час, когда подвозят рыбу и сплетни. Я шла вдоль рядов, опустив глаза, придерживая подол рукой в перчатке. Швея дала мне пару тонких кожаных перчаток без пальцев — чтобы не оставлять следов на шелке. Я не снимала их и сейчас. Без пальцев руки выглядели чужими, как будто я занимала чужое тело и не знала, как его носить. Это было близко к правде.

— Мастер Торвен? — голос Ольхи я узнала раньше, чем увидела ее саму. Она торговала травами в третьем ряду, между мясником и старьевщиком, и от нее всегда пахло чабрецом и дешевым уксусом.

— Не здесь, — сказала я тихо, не поднимая головы. — В заднюю дверь.

Ольха не удивилась. Она никогда не удивлялась моим просьбам; она брала за них деньги или истории, что для нее было почти одно и то же. Я прошла мимо ее прилавка, свернула за бочки с селедкой и нырнула в узкий проход между лавками. В конце прохода была низкая дверь, обитая войлоком, и за ней — маленькая комната с лежанкой, мешком сушеных трав и печкой, на которой всегда стоял горшок с чем-то горячим.

Ольха вошла следом, прикрыла дверь, повесила крючок.

— Свадебное? — спросила она, оглядев меня с ног до головы. Глаза у нее были быстрые, как у вороны.

— Не мое.

— Вижу. — Она подошла ближе, тронула кружево у моего плеча. — Это работа мастера Тирса. Он шьет на аристократок и на храмовых дев. Ты у кого его сняла?

— Ни у кого. Мне его дали.

Ольха подняла бровь. Я сказала себе: я не скажу больше, чем нужно. Браслет не дрогнул, потому что я не врала. Я просто не говорила всей правды. Это было разные вещи, и я надеялась, что печать это понимает. Похоже, понимала.

— Мне нужен нож, — сказала я. — Короткий, острый, с тонким кончиком. Чтобы резать ткань и не рвать.

— У меня есть садовый.

— Садовый велик.

— Тогда мясной.

— Мясной слишком толстый.

Ольха фыркнула, подошла к сундуку у стены, порылась и вытащила тонкий нож с костяной рукояткой, похожий на нож для разделки рыбы. Лезвие было узкое, в ладонь длиной, конец острый. Я взяла его, повертела в пальцах, попробовала на ногте большого пальца. Ноготь снялся чисто, без зазубрин.

— Сколько?

— Для тебя — бесплатно.

— Ольха.

— Бесплатно, потому что я хочу знать, куда ты пойдешь в этом платье. — Она сложила руки на груди. — И не говори мне, что в храм. Из храма ты уже вышла. Значит, к Ирренам.

Я молчала. Браслет на запястье похолодел на полградуса, не больше. Печать не считала молчание ложью. Она считала слова.

— Ты слышала про осаду, — сказала я наконец.

— Слышала, что род Ирренов сидит за воротами, как мышь в мышеловке, и что кормить их некому. Слышала, что у них остался только лорд да мальчишка в темнице. Слышала, что дознавательница Лисса рвет на себе рукава, чтобы туда влезть. — Ольха наклонилась ближе. — Не знаю только одного: зачем палачихе идти к ним в свадебном платье прежней невесты. Ты что, выходишь за лорда?

— Я иду в дом, — сказала я. — Как невеста. Это все, что тебе нужно знать.

— Мне нужно знать больше, мастер Торвен. Я продаю не только травы.

— Сегодня ты продаешь мне нож. Больше я у тебя ничего не покупаю.

Ольха посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Нож твой. Скатертью дорога. — Она открыла дверь. — И если тебя спросят, кто меня одевал, скажи, что швея у храма, а не я. У меня семья.

— Семья у меня тоже есть, — сказала я и вышла.

В проходе между лавками я остановилась, подняла подол и срезала крючки кружева по нижнему краю. Кружево упало на грязный камень, белое на сером. Я подобрала его, скатала в комок и сунула в поясную сумку. Потом срезала монограмму по подолу, маленькие вышитые буквы «И. Т.». Они тоже упали в сумку, поверх кружева, поверх расписки Ивер, поверх свернутого листа с королевской печатью. Моя сумка тяжелела от чужих вещей и моей лжи. Браслет на запястье стянул кожу.

Я посмотрела налево, потом направо. Улица вела к реке, за рекой начинался осажденный квартал, где стоял дом Ирренов. До ворот было полчаса пешком, если идти вдоль набережной и не сворачивать к рынку. Я перехватила саквояж поудобнее, подобрала подол одной рукой, нож спрятала в рукав под кружевом, и пошла. Платье уже сидело свободнее без кружева, но шов под лопаткой по-прежнему резал. Я привыкну. Я привыкала ко всему, что резало, — к платью, к браслету, к собственной тени на чужой стене. Впереди были ворота, за ними — Каэл Иррен, который не узнает палачиху в невесте, но заметит браслет и побледнеет. Я знала это, потому что шесть лет назад он уже бледнел, когда я надевала его кольцо. Тогда это было кольцо. Теперь — браслет, который кусал за руку при каждой фразе. Разницы между кольцом и браслетом, если честно, почти не было. Оба сидели на руке и оба не отпускали.

Я сказала себе: я иду к нему. Это была правда. Браслет молчал.

Набережная пахла рыбой и мокрым деревом. Я шла вдоль парапета, держа саквояж в правой руке, левой придерживая подол, и считала шаги до моста. Полчаса пешком я себе наврала: от задней двери Ольхи до моста через Серную было двадцать минут быстрым шагом. Я не торопилась. Торопиться в чужом свадебном платье по набережной — это все равно что резать хлеб тупым ножом: больше шума, чем дела.

У моста стоял стражник, которого я знала в лицо. Сержант Гарен, коренастый, с родинкой на шее и привычкой жевать гвоздику, когда думал, что его не видят. Сейчас он не жевал. Он смотрел на меня так, как смотрят на женщину, которая идет не в ту сторону в неподходящем платье. Я не остановилась. Он шагнул наперерез, положил ладонь на перила.

— Куда, мастер Торвен?

— К Ирренам.

— В таком виде?

— Именно в таком.

Он опустил взгляд на мое запястье. Браслет под кружевом перчатки. Печать не спрячешь, и прятать я не собиралась.

— Дознавательница Лисса утром приходила к воротам, — сказал он тихо, не как стражник, а как сосед, который делится новостью через забор. — С пропуском. Хотела войти. Каэл не пустил.

— Почему?

— Сказал, что без крови рода не откроет.

— А дознавательница?

— Пообещала вернуться с письмом от советника Ройха. — Гарен сплюнул гвоздику в воду. — Я бы на твоем месте не шел сейчас. Она вернется к вечеру. Платье кровью запачкаешь.

— У меня кровь отстирывается, — сказала я. — У тебя — нет. Пропусти.

Он отступил. Я прошла мимо него, и на миг мне показалось, что он хочет сказать что-то еще — может, про мою бляху на поясе, которую он видел каждый день на посту, или про то, что палачиха в свадебном платье это плохая примета для осажденного дома. Но он промолчал. Гарен умел молчать, когда от молчания зависело его жалованье.

За мостом начинался осажденный квартал. Улица была пустой: ставни закрыты, двери подперты, на углах — следы королевских патрулей, белые полосы мелом на камне. Здесь не жили, здесь сидели. Я шла по центру мостовой, чтобы меня видели издалека. Женщина в белом платье с непокрытой головой, с бляхой на поясе и браслетом на запястье — это не спрячешь. Это сигнал.

Поворот, еще поворот, и передо мной встали ворота Ирренов. Тяжелые, кованые, с гербом, который я знала наизусть: дракон, свернувшийся вокруг меча. На створках — свежая копоть от факелов. На цепи подвешен фонарь, но не горит. У ворот стоял мальчик лет двенадцати в ливрее, слишком большой ему на два размера. Слуга. Из тех, кого в этом доме уже почти не осталось.

Я остановилась в трех шагах от ворот. Мальчик уставился на меня круглыми глазами.

— Я пришла к лорду Каэлу Иррену, — сказала я. — Как невеста.

Он сглотнул, повернулся и убежал за ворота. Я слышала, как его подошвы стучат по внутреннему двору. Потом шаги стали тише, потом совсем пропали.

Я ждала. Руки у меня замерзли — перчатки без пальцев не грели, только прятали кожу от кружева. Браслет лежал ровно. Я сказала себе: я стою у его ворот. Это правда. Печать молчала.

За воротами послышался второй шаг. Тяжелый, ровный, с тем едва слышным призвуком каблука о камень, который ни с чем не спутаешь. Он всегда так ходил — так, будто ступал по своей земле, даже когда земля была чужая. Шесть лет назад он так вошел в храм, где я ждала его у алтаря. Тогда на нем была парадная куртка Ирренов, черная с серебром, и он бледнел от каждого слова жреца. Сейчас на нем, наверное, просто домотканая рубаха и штаны. Но шаг остался.

Ворота открылись не сразу. Сначала щелкнул верхний засов, потом нижний, потом скрипнула петля. Створка поехала в сторону, и в проеме встал Каэл.

Он был худее, чем я помнила. Скулы обострились, под глазами лежали тени, волосы он стянул назад, как стягивают в казарме. На нем была черная рубаха без ворота, расстегнутая у горла. На груди — тонкая цепочка с родовой печатью, которую он никогда не снимал. Печать была холодная: род в опале, дом в осаде, браслет чужой невесты на пороге.

Он смотрел на меня и не узнавал. Глаза у него были такие же серые, как шесть лет назад, и такая же морщинка между бровями, когда он пытался понять, что перед ним. Он не видел палачиху. Он видел невесту в чужом платье с браслетом на запястье.

— Кто тебя послал? — спросил он. Голос ровный, командный, с той трещиной на последнем слоге, которую он прятал.

— Храм, — сказала я.

— У храма нет невест для моего дома. Моя невеста продала место три года назад.

— Я выкупила.

Он опустил взгляд на мое запястье. Браслет под кружевом перчатки. Печать дома Ирренов, оплетенная храмовой нитью. Он узнал. Он побледнел так, как я и знала, что он побледнеет.

— Кто ты? — спросил он тихо.

Я сказала себе: я не солгу ему в лицо первым. Это было правдой. Браслет на запястье стянул кожу сильнее, но не обжег. Он ждал.

— Я та, кого прислали заменить прежнюю невесту, — сказала я. — И та, кто заплатил за это браслетом. Впусти меня, Каэл. У меня к тебе дело, которое нельзя говорить на улице.

Он не шевельнулся. Только сжал челюсть и смотрел на меня так, будто пытался вспомнить, где видел эту линию плеч, этот наклон головы, эту манеру не опускать глаз.

— Зачем тебе мой дом? — спросил он.

— Потому что в нем сидит ребенок, которого я не хочу видеть мертвым. — Я сделала шаг вперед, подняла руку и положила ладонь на створку ворот, рядом с его рукой. Не поверх, рядом. Чужая кожа от его кожи — в двух дюймах. — Впусти меня, или я войду сама. Но тогда я войду не как невеста.

Браслет дрогнул. Едва-едва. Первая ложь за день. Я знала, что совру, еще когда открывала рот. Войти не как невеста я не могла: дверь дома меня не пустит без печати. Соврав, я выбрала меньшую из двух правд. Печать выбрала за меня.

Каэл смотрел на мою руку, потом на мое лицо. Я видела, как у него дернулась щека.

— Входи, — сказал он наконец. — Раз уж пришла.

Он отступил в тень двора. Я перешагнула порог. Ворота за мной закрылись с тяжелым стуком, и браслет на моем запястье впервые за день стал по-настоящему холодным — не от лжи, от двери. Дом меня узнал.

Внутренний двор Ирренов пах мокрым камнем и подгоревшей кашей. Стены стояли, но штукатурка между ними обвалилась пластами, и в этих проплешинах темнела старая кладка. У колодца валялось перевернутое ведро. Под навесом, где когда-то стояли лошади, теперь сушились бинты — серые, с желтыми пятнами, которые я узнала бы и с завязанными глазами. Гной старый, гной свежий. Здесь кто-то болел давно и никто не лечил.

Я пересчитала то, что видела, по привычке палача: сколько раненых, сколько слуг, сколько выходов. Наверху, в узком окне под самой крышей, мелькнуло лицо — женское, с поджатыми губами, исчезло, как только я подняла голову. Экономка. Или любовница. Или тюремщица, которую посадили следить за мной прежде, чем я вошла.

Каэл шел впереди, не оборачиваясь, и плащ за его спиной был серый, выгоревший до нитей. Он вел меня не через парадную дверь, а через боковую, вросшую в стену, с ручкой в форме драконьей головы. Когда я перешагнула порог, ручка повернулась сама — тяжело, с хрустом, словно кто-то сжал мне пальцы изнутри. Браслет на запястье вздрогнул и потеплел. Не обжег, не отпустил — признал.

— Сюда, — сказал Каэл, не оборачиваясь. — Не трогай стены.

Я не собиралась. Я шла за ним по узкому коридору, в котором пахло старым деревом и сырой шерстью, и считала повороты. Первый направо, второй налево, лестница вверх, площадка с тремя дверьми. Левая дверь была приоткрыта, и в щель падала полоска света от свечи. Каэл остановился перед средней, поднял руку и постучал — не в дверь, а в косяк. Два раза коротко, один длинно. Условный стук.

— Войдите, — раздался детский голос.

Он толкнул дверь. Внутри была детская, если можно назвать детской комнату, где на полу валялись деревянные солдатики без голов, а на стене висел вытертый до дыр герб Ирренов. На кровати, под серым одеялом, сидел мальчик лет шести. Худой, большеглазый, с тем же разрезом глаз, что у Каэла, но без его жесткости. В руках у мальчика была тряпичная кукла, перевязанная бинтом. Он смотрел на меня так, как смотрят на незнакомца, который пришел в дом, где взрослые перестали улыбаться.

— Тиен, — сказал Каэл. — Это Ясна.

Имя мое он произнес без вопроса. Значит, уже знал. Не от жрецов — от кого-то из стражи у ворот, от Ольхи, от Гарена, который продает новости за гвоздику и монету. Я молча кивнула мальчику. Он не кивнул в ответ, но и не отвернулся.

— Я принесла тебе лепешку, — сказала я и положила на край кровати ту, что сунула за пазуху у моста. Сухая, с тмином, чуть помятая моим корсажем. Тиен посмотрел на лепешку, потом на меня, и пальцы его разжались. Кукла осталась лежать на коленях, как раненый, которому перестали делать больно.

— Она настоящая? — спросил он.

— Настоящая, — сказала я. — Ешь.

Он взял лепешку обеими руками, и у меня перехватило горло так, словно кто-то положил туда раскаленный гвоздь. Я отвернулась к окну, чтобы он не видел моего лица. За окном было серое небо и крыша соседнего дома, на которой сидел ворон и смотрел прямо на меня.

— Выйдем, — негромко сказал Каэл.

Я вышла. Он прикрыл за мной дверь, и мы оказались в коридоре одни, без свечей, только полоска света из приоткрытой левой двери падала ему на грудь. Печать Ирренов на его цепочке была холодная — я видела, как она не двигается, не пульсирует, просто висит мертвым куском серебра.

— Кто тебя послал на самом деле? — спросил он.

— Корона.

— Корона не шлет невест. Корона шлет палачей.

Я ничего не сказала. Он кивнул, как будто я подтвердила.

— Я выведу его до утра, — сказала я. — Или ты поможешь мне, или я выведу его одна, и тогда ты больше его не увидишь. Выбирай.

Он долго смотрел на меня в полутьме. Потом протянул руку и коснулся браслета на моем запястье — легко, кончиками пальцев, там, где печать храма вплеталась в металл. Браслет под его пальцами стал горячим, потом снова холодным, и я поняла, что он почувствовал то же, что и я: печать не солгала ему обо мне.

— До утра, — повторил он. — Иди за мной. Я покажу тебе лечебницу.

Глава 4. Ворота Ирренов

Подол путался между щиколоток, корсаж впивался в ребра при каждом вдохе, а поясная сумка с королевским приговором оттягивала бедро так тяжело, словно я уже несла в дом будущую гирю. Жрец на прощание сунул мне под подол свернутый конверт с распиской прежней невесты и наказал не терять; я запихнула его глубже, чтобы не мешал шагу, и зашагала к площади, где у ограды Ирренов толпились зеваки.

Мимо стражи я прошла, не поднимая глаз. Гарен у ворот сделал вид, что не узнает меня в свадебном облаке, и я сделала вид, что не заметила его узнавания. У кованых ворот я остановилась. Металл на ручке обжигал сквозь тонкую перчатку; браслет на левом запястье дрогнул, будто почуял чужую кровь.

— Я пришла по праву невесты, — сказала я вслух.

Голос вышел ровный. Я отрепетировала его в канцелярии суда трижды, пока не перестала спотыкаться о слово «невеста».

Замок щелкнул, ворота поехали внутрь сами, без стука. От запястья к локтю прокатился такой холод, что я стиснула зубы. Браслет-метка заработал: я соврала, и он это почувствовал. Из меня невеста, как из топора серебряная ложка.

Во дворе пахло мокрым камнем и подгоревшей кашей. Я шагнула внутрь, и ворота за спиной закрылись; с той стороны лязгнул засов, поставленный не стражей, а домом. Я оказалась заперта.

Из-под арки вышел мужчина.

Шесть лет я не видела его и узнала бы раньше по походке, чем по лицу. Та же тяжелая посадка плеч, тот же поворот головы чуть вправо, когда он вслушивался в чужой голос. Каэл Иррен стоял у колодца, в опущенной руке у него болталось забытое ведро.

Он смотрел на меня, и я видела, как меняется его взгляд. Сначала невеста в чужом платье с чужой вышивкой. Потом женщина, которую он когда-то обещал взять в этом дворе под венком из сухой полыни. Потом что-то еще, от чего у него побелели костяшки на дужке ведра.

— Ты кто? — спросил он. Голос ровный, командный, будто он отдавал приказ, а не задавал вопрос.

— Ясна, — сказала я. — Твоя невеста.

Ведро лязгнуло о край колодца, вода плеснула ему на сапог. Он не посмотрел вниз. Он смотрел на мое запястье, где под кружевом рукава тускло блестел храмовый браслет, и бледнел так, словно из него выпускали кровь. Я знала эту бледность: так он выглядел в день, когда ему привезли тело младшего брата со школьного двора.

— Ты не Ясна, — сказал он тише.

Я подняла руку, чтобы ему было видно клеймо храма.

— Я невеста. Записана за тобой сегодня утром. Бумаги у жреца, печать дома уже открыла мне ворота. Если хочешь, чтобы я ушла, скажи сейчас, пока за мной не закрыли калитку.

Он молчал, и я видела, как он считает варианты. Настоящая невеста ушла к дознавателю. Род под осадой. Младший брат в темнице. В доме остались только женщины, дети и собственная гордость. И тут я, в платье с чужого плеча, с браслетом, который нельзя подделать.

— Я не знаю тебя, — сказал он наконец.

Холод добрался до плеча. Я улыбнулась так, как улыбалась приговоренным перед выходом на помост.

— Тогда нам будет проще.

Он шагнул ко мне, и я увидела, что его рука дрожит. Не от страха — от злости, которую он не мог направить в слово. Остановился, посмотрел мне в глаза и спросил так тихо, что стража за воротами не услышала бы:

— Что тебе нужно от моего дома?

Я выдержала паузу ровно столько, чтобы холод в руке стал тупой болью.

— Войти.

Он отступил, не отводя взгляда, кивнул на дверь под аркой. Я пошла к порогу мимо него и почувствовала, как воздух между нами стал тоньше лезвия. Он по-прежнему держал ведро и не двигался. Я знала: он смотрит мне в спину, ищет в походке ту самую Ясну, которую когда-то бросил у алтаря.

За моей спиной лязгнул внутренний засов. Браслет наконец замолчал.

В прихожей пахло холодной золой и чужими духами, впитавшимися в стены. Я пересчитала то, что видела: потертая скамья, медный крюк для плаща без плаща, на полу мокрый след от моих подошв. Дальше по коридору слышались шаги, голоса, лязг посуды. Дом жил, просто жил на осадном положении.

Каэл догнал меня у второй двери. Он не прикасался ко мне, но шел так близко, что я чувствовала тепло его плеча у своего локтя. Это было хуже прикосновения.

— Куда ты? — спросил он.

— В лечебницу. У тебя в роду кто-то болен, иначе ты бы не держал дверь открытой для чужой женщины.

Мышца дрогнула у него на скуле.

— С чего ты взяла, что у меня кто-то болен?

— С того, что платье пахнет лавандой, а дом нет. Лаванду кладут в белье больных, чтобы вытравить запах лихорадки. Я нюхаю такие вещи каждый день.

Он отвернулся, коротко кивнул слуге, выглянувшему из боковой двери. Тот исчез и через минуту вернулся с женщиной лет пятидесяти в сером платье и связкой ключей на поясе. Мейра. Экономка. Она смотрела на меня так, будто я уже стащила у нее серебряную ложку.

— Это невеста, — сказал Каэл. — Покажи ей лечебницу.

— Невеста, — повторила Мейра без вопроса и без удивления. Она быстро оглядела мой корсаж, мои руки, браслет под кружевом и остановилась на поясной сумке.

— У нас нет лишних лекарств, — сказала она.

— Мне не нужны ваши лекарства. Мне нужен кипяток, чистые тряпки и стол, на который можно положить больного.

Она чуть прищурилась и впервые посмотрела мне в лицо внимательно. Увидела, кажется, не невесту, а руки: мозоли на пальцах, след от ножен на бедре, коротко стриженные ногти. Едва заметно кивнула.

— Идемте.

Мы прошли через кухню мимо плиты, на которой булькала жидкая каша. На скамье у стены сидел мальчик лет десяти в грязной рубашке, босой, с серым лицом и слишком яркими от жара глазами. Он смотрел в пол и не поднял головы, когда мы вошли. Я остановилась.

— Кто это?

— Подменный слуга, — ответила Мейра коротко. — Горничный на кухне. Лихорадка третий день.

— Подменный, — повторила я. — То есть настоящий сбежал, а этого посадили на его место.

Она не ответила, и я поняла, что попала. Я опустилась перед мальчиком на корточки, положила ладонь ему на лоб. Жар стоял такой, что у меня защипало в глазах. Под грязной рубашкой я нащупала рваную повязку на боку, пропитанную чем-то бурым.

— Что у него с боком?

— Царапина.

— Это не царапина. Это резаная рана, ей минимум неделя, и ее никто не перевязывал.

Мейра не соврала, она просто не считала мальчика за человека, о котором стоит врать. Я выпрямилась и посмотрела на Каэла, который стоял в дверях кухни, не заходя внутрь.

— Где у тебя кипяток?

Он указал на плиту. Я сняла с крюка кувшин, ополоснула его кипятком и налила заново. Потом стянула с пояса дорожный мешок, вытащила моток бинтов и баночку с мазью: деготь, мед, сушеная кора. Мейра смотрела на баночку так, будто я достала из кармана змею.

— Это мазь. Если у тебя есть своя — неси. Если нет, не мешай.

Я вернулась к мальчику, расстегнула его рубашку. Рана на боку была рваная, с подсохшими краями и тканью, прилипшей к коже. Я отмочила ткань теплой водой, сняла, промокнула, намазала, перевязала. Мальчик не плакал. Только когда я затянула узел, посмотрел на меня снизу вверх и спросил тихо:

— Ты новая хозяйка?

— Нет. Я просто умею перевязывать.

Он кивнул так серьезно, словно я сказала ему что-то важное, и снова опустил голову.

Я выпрямилась, вытерла руки о подол чужого платья и повернулась к Каэлу. Он стоял в дверях и смотрел на мои руки, на мальчика, на грязные бинты в тазу. У него было лицо мужчины, которому только что показали, что в его доме кто-то умирает тихо, пока он считает потери.

— Кто его так?

Он не ответил.

Я кивнула Мейре.

— Отведи меня в лечебницу. У вас там должны быть травы, у тебя на кухне припарки. Я хочу видеть, что у вас есть и чего нет.

Мейра посмотрела на Каэла, тот коротко кивнул. Она сняла с пояса ключ и пошла вперед.

Лечебница Ирренов оказалась узкой комнатой с низким потолком и одним окном, заколоченным изнутри ржавыми досками. Пахло засохшей кровью, прелым бинтом и кислым страхом. Мейра зажгла свечу, поставила на полку и не отошла, а встала у двери, сложив руки на ключах. Я прошла к столу, на котором лежала груда грязного тряпья. Четыре бинта, два порваны, один с бурым пятном по всей длине. На полке три банки с подсохшей мазью, моток ниток и ножницы без одной ручки. Сушилка в углу висела на одной петле.

Я сняла дорожный мешок, поставила на стол и начала раскладывать свое. Мейра считала каждый предмет, чтобы потом обвинить меня в краже. Мне было все равно, я работала руками.

— Травы у вас есть? Какие?

— Мелисса осталась с лета. Кора дуба, чага. Остальное забрали люди дознавателя.