Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода

У меня нет рода. Отец умер, мать умерла, брат погиб на войне. Род Торвен - это я и мой ученик пятнадцати лет, который еще не умеет точить нож как следует.

Жрец кивнул, будто я подтвердила то, что он уже записал.

Я села на скамью напротив него. Достала из поясной сумки чистый лист, который прихватила в суде, и подвинула к нему. Он развернул передо мной обязательство - длинное, с мелким шрифтом, с оговорками про интересы храма, про возврат метки в случае развода, про неустойку, если невеста войдет в дом с целью, противной интересам рода.

Последнее я перечитала дважды. Противной интересам рода. Это могло означать что угодно, включая казнь.

Если я войду в дом с целью спасти ребенка из темницы, это против интересов рода?

Жрец посмотрел на меня так, словно я спросила, какого цвета снег.

Это против интересов короны, мастер Торвен. Род сейчас - это корона. Решайте.

Я взяла его перо, обмакнула в чернила, подписала внизу обязательства. Потом он подал мне серебряную иглу, я кольнула большой палец и приложила кровь к печати под текстом. Бумага зашипела, будто обожглась, и на секунду мне показалось, что она вспыхнет.

Браслет лежал на бархатной подушечке. Тонкий, серебряный, с гравировкой в виде чешуи - родовой знак Ирренов. Жрец взял мое левое запястье, повернул ладонью вверх, и его пальцы были холодные, как у мертвеца.

Браслет читает ложь, - сказал он негромко. - Каждое слово, которое вы скажете в стенах дома, проверяется печатью. Ложь даст холод. Правда снимет. Снять браслет без жреца нельзя. Если попробуете - рука почернеет до локтя.

Я знала. Я читала это в городском реестре палачей, когда готовилась к делу Ирренов. Теория и практика - разные вещи.

Он защелкнул браслет.

Холод пришел сразу, без предупреждения, будто кто-то плеснул ледяной водой изнутри кости. Я сжала зубы, чтобы не дернуться. Холод пошел вверх по предплечью, до локтя, потом отступил, свернулся где-то под кожей и остался там, тихий, готовый.

Встаньте, - сказал жрец. - Проверим, на месте ли метка.

Я встала. Он смотрел на браслет, потом на мое лицо.

Мастер Торвен, - сказал он после паузы. - Когда вы в последний раз были невестой Иррена, вас оставили у алтаря. Зачем вы возвращаетесь?

Я молчала секунду, потому что это был не протокольный вопрос, а человеческий, и он имел право на честный ответ только в том случае, если я доверяла жрецу. Я не доверяла.

Потому что у меня есть работа, которую нужно сделать, и эта дверь открывается только так.

Браслет на запястье дрогнул - короткий укол холода, как подтверждение. Правда. Жрец заметил, я заметила, что он заметил.

Хорошо, - сказал он сухо. - Завтра в десятый час приходите за платьем. Оно хранится в нашем складе, готовое к церемонии. И мастер Торвен, - он посмотрел мне в глаза, - если вы войдете в дом Ирренов с приговором в поясной сумке, печать рода узнает. Она узнает, что невеста пришла убивать. И тогда холод в вашем запястье станет последним, что вы почувствуете.

Я кивнула, взяла свою сумку, поправила бляху на поясе и вышла.

На пороге я остановилась и посмотрела на браслет. Серебро лежало на моей коже ровно, плотно, как вторая кость. Я пошевелила пальцами - холод отозвался сразу, готовый, ждущий первого слова-лжи.

До завтрашнего утра я была просто городским палачом с бляхой и приговором. С завтрашнего утра я становилась невестой, которая пришла в дом, где когда-то должна была стать женой. И каждое слово, которое я скажу Каэлу Иррену, будет стоить мне холода в кости.

Я засунула руки в карманы плаща и пошла к выходу. Снег падал густо, и на белом листе бумаги, торчавшем из моей поясной сумки, оставался мокрый след от королевской печати.

Я остановилась у выхода из храма не потому, что хотела полюбоваться снегом, а потому что браслет на запястье снова дрогнул - коротко, без причины, будто проверял, на месте ли я. Я закатала рукав плаща и посмотрела на серебро. Чешуйки гравировки лежали ровно, но кожа под ними уже стала белой, как будто браслет вытянул из нее кровь. Я опустила рукав и пошла вниз по ступеням.

У подножия лестницы стояла женщина в меховой накидке, слишком дорогой для храмового квартала. Она держала зонт, хотя снег был сухой и зонт был не нужен, и смотрела на меня так, будто мы были знакомы. Я ее не помнила. Лицо узкое, бледное, тщательно накрашенное, на шее - нитка жемчуга, которую носят женщины из тех семей, что продают своих дочерей в невесты с приданым.

Мастер Торвен, - сказала она. Голос гладкий, как масло по сковороде. - Вы ведь недавно получили приговор.

Я не ответила. Женщина шагнула ближе, и запах ее духов - сладкий, тяжелый, с нотой чего-то цветочного, что я не могла назвать - ударил мне в нос. Я стояла в своем плаще, который пах железом, мылом и тем запахом, который остается от человека, который весь день возился с бумагами в суде, а она пахла чужим праздником.

Меня зовут Лисса Норвен, - сказала она. - Я дознаватель по делу Ирренов. Мне поручено вести процесс от имени короны. Я хотела бы поговорить с вами о деталях приговора.

Я поправила бляху на поясе. Это был мой единственный жест, который я могла себе позволить. Бляха была холодной - она всегда холодная, потому что висит на голом теле под плащом, и к вечеру на ней остается только мой собственный холод.

Дознаватель Норвен, - сказала я. - Приговор вручен мне в суде. Подробности вы можете узнать из протокола. Моя работа - исполнить, а не обсуждать.

Она улыбнулась. Улыбка у нее была как у человека, который привык улыбаться в лицо тем, кого завтра будет допрашивать с пристрастием.

Вы ведь были невестой Каэла Иррена, - сказала она. - Шесть лет назад. Я помню ту свадьбу. Помню, как вас оставили у алтаря.

Браслет на запястье обдал меня холодом - коротко, резко, как пощечина. Я сжала зубы и не двинулась. Ложь. То, что я сейчас не сказала, было бы ложью, если бы я сказала, что мне все равно. Браслет считывал не слова, а намерение.

Это не имеет отношения к приговору, - сказала я.

Имеет, - сказала она. - Имеет, потому что женщина, у которой есть личный счет к роду, не может быть объективным исполнителем. Корона не может доверить казнь человеку, который будет мстить.

Я смотрела на нее. Она стояла ровно, зонт держала прямо, жемчуг на шее блестел в свете храмовых фонарей. Она была одета в то, что я не могла себе позволить даже на одну неделю, и говорила со мной так, будто я была подозреваемой, а не палачом.

Я палач, - сказала я. - У меня нет личных счетов. У меня есть работа.

Она кивнула, будто я подтвердила то, что она уже записала.

Я знаю, что вы пошли в храмовую канцелярию, - сказала она. - Я знаю, что вы записались невестой Каэла Иррена. Я знаю, что вы подписали долговое обязательство и надели браслет. Это очень интересно, мастер Торвен. Это значит, что вы хотите войти в дом Ирренов до того, как приговор будет предъявлен. Зачем?

Я молчала. Браслет на запястье молчал тоже, потому что я не лгала - я просто молчала, а молчание браслет не считывает.

Дознаватель Норвен, - сказала я наконец. - Вы можете узнать у храма, какую цель я указала в обязательстве. Если храм счел ее допустимой, значит, она допустима. Если вы считаете, что я нарушила закон, подайте жалобу в городской суд. Я не обсуждаю свою работу на ступенях храма.

Она снова улыбнулась. На этот раз улыбка была тоньше, как лезвие ножа, который я точила утром.

Я подам, - сказала она. - Обязательно подам. А пока, мастер Торвен, будьте осторожны с браслетом. Он кусает не только за ложь. Он кусает за намерение.

Она развернулась и пошла прочь, и снег падал ей на плечи, и мех на накидке становился мокрым, и она не замечала этого, потому что у нее был зонт, а у меня не было.

Я стояла на ступенях и смотрела ей вслед. Потом опустила глаза на браслет. Серебро блестело в свете фонарей, и чешуйки гравировки складывались в тот самый узор, который я видела шесть лет назад на печати Каэла, когда он протягивал мне руку у алтаря. Тогда я не знала, что эта печать будет жечь мне руку.

Я засунула руки в карманы плаща и пошла вниз по улице. Мне нужно было вернуться в свою квартиру, проверить инструменты, собрать сумку с тем, что может понадобиться в осажденном доме - бинты, травы, нож для работы, который я никогда не достаю при посторонних. Мне нужно было переодеться, потому что в храм я пришла в своем рабочем плаще, а завтра я должна была прийти в платье невесты, и это платье будет тесным, и чужим, и будет пахнуть чужой женщиной, которая когда-то стояла на моем месте.

Лисса Норвен шла впереди меня по улице, и я видела, как она свернула к королевскому кварталу. Я остановилась у ворот своего дома и посмотрела на снег, который падал на мой плащ. Бляха на поясе была холодной. Браслет на запястье был холодным. Я была холодной.

Завтра в десятый час я приду за платьем. Завтра я войду в дом Ирренов. Завтра я увижу Каэла впервые за шесть лет, и он не узнает меня под этим браслетом и под этим долгом, который я только что на себя повесила. А Лисса Норвен будет смотреть мне вслед и считать, сколько лжи я успею сказать, прежде чем браслет меня выдаст.

Я толкнула дверь своего дома и вошла.

Дверь моей квартиры закрылась за мной с тем деревянным стуком, который я слышала каждый вечер последние шесть лет. Я прислонилась к ней спиной, выдохнула в темноту и досчитала до десяти, пока холод из браслета не перестал казаться мне чужим. Потом зажгла свечу на столе у окна, и в ее свете моя комната выглядела так, как выглядит комната палача: узкая кровать, на которой я сплю одна, потому что к моему телу привыкают быстрее, чем к моему имени; сундук с инструментами, который я не открываю при гостях; и маленькая жаровня, на которой я грею воду для трав.

На столе лежала записка от Ольхи. Я узнала ее почерк - крупный, с наклоном, как будто она торопилась написать, пока покупатель не передумал. Записка была короткая: приходи утром, есть новости про дом Ирренов, принеси мелочь. Я положила записку в карман плаща, рядом с ключом от сундука, и пошла к жаровне.

Вода в котле уже подогрелась - я оставляла угли с утра. Я бросила в нее сухой тысячелистник и мяту, дала настояться, слила в глиняную чашку. Пар пах так, как пахнет все, к чему я привыкаю слишком быстро: лекарством и домом, в котором меня никто не ждет. Я села за стол, вытащила из поясной сумки свернутый лист с королевской печатью и положила его перед собой. Приговор. Имена. Печать. Я дотронулась до листа кончиками пальцев, как дотрагиваюсь до ткани, когда проверяю, жив ли еще больной.

Потом я подняла рукав. Браслет лежал на запястье плотно, серебро в свете свечи казалось почти живым. Я знала, что он записывает каждое мое слово и каждое намерение, которое я попытаюсь спрятать. Храм продал мне эту петлю за мою подпись и за мой долг, и теперь эта петля будет жечь меня за каждую фразу, которую я произнесу в доме Ирренов, если фраза окажется ложью. Я провела пальцем по чешуйкам. Они были холоднее, чем вечерний снег.

Шесть лет назад этот же узор я видела на печати, которую Каэл носил на груди. Он протянул мне руку у алтаря, и я увидела эту гравировку сквозь тонкую ткань его рубашки. Тогда я подумала, что это красиво. Теперь я думаю, что красивое редко бывает безопасным.

В дверь постучали. Стук был ровный, сухой - не кулаком, не ладонью, а костяшками пальцев, и я узнала его раньше, чем встала из-за стола. Так стучат люди, которые приходят по делу и не хотят тратить мое время на разговоры у порога.

Я открыла. На пороге стоял Гарен, сержант королевской стражи при доме Ирренов. Его плащ был мокрым от снега, на воротнике лежали белые точки, и он выглядел так, как выглядит человек, который весь день мерзнет на карауле у чужих ворот. В руке у него была фляжка, и он держал ее так, будто она была его единственным доказательством, что он еще жив.

Мастер Торвен, - сказал он. - Я знаю, что вы только что из храма.

Я не удивилась. Гарен знал все, что происходило в квартале палачей и в квартале храма, потому что за обе эти территории платили из одного кармана. Я молча отступила от двери, и он вошел, не дожидаясь приглашения. Он снял плащ, повесил на крючок у двери, сел на табурет у жаровни без спроса. Я молча налила ему травяного отвара в свою кружку, потому что второй у меня не было, и протянула. Он выпил, не глядя на меня, вытер рот тыльной стороной ладони.

Завтра вы пойдете в дом, - сказал он. - Я знаю, что вы записались невестой. Я знаю, что у вас браслет и что вы подписали обязательство храму. Я не знаю, зачем вам это нужно, и я не хочу знать. Я хочу знать одно: вы ведь не пойдете в дом одна.

Я смотрела на него. Он был первым человеком за этот день, который говорил со мной без намека на то, что я либо должница, либо подозреваемая. Он говорил со мной так, как говорят с человеком, с которым собираются идти в одно место.

Я палач, - сказала я. - Мне не нужен сопровождающий.

Он поставил кружку на стол. Посмотрел на меня снизу вверх, потому что он сидел, а я стояла.

Вам нужен, - сказал он. - В доме Ирренов сейчас двенадцать человек стражи, не считая моих. Двое из них сегодня ночью уйдут к дознавателю Норвен с докладом, что вы записались невестой. Дознаватель пошлет свою племянницу к воротам с королевским пропуском через два дня. Если вы хотите войти в дом раньше нее, вам нужно войти завтра утром, и вам нужно, чтобы кто-то из стражи был на вашей стороне, потому что без моего слова вас не пропустят даже с браслетом.

Я молчала. Он тоже молчал. В жаровне потрескивал уголь, и запах мяты смешивался с запахом мокрого сукна от его плаща.

Что вы хотите взамен, - спросила я.

Он усмехнулся. Усмешка вышла короткая, невеселая, как у человека, который давно перестал верить, что его услуги будут оплачены честно.

Бумагу, - сказал он. - Письменную. Что я не при делах, когда в доме начнется. Что я вас не впускал и не выпускал. Что я стоял на посту и мерз, пока другие решали, кому жить. Я не хочу висеть рядом с Ирренами, когда палач принесет приговор. Я хочу бумагу, что я - стена, а не палач.

Я села напротив него. Между нами стояла кружка с остатками отвара, и от нее поднимался пар, и в этом пару я видела, как Гарен морщится - не от горечи, а от мысли, что завтра ему придется открыть ворота дома женщине, которая пришла туда с приговором и браслетом.

Я напишу, - сказала я. - Завтра утром, до того, как пойду в храм за платьем. Подпись, дата, печать моей бляхи. Бляха палача - это печать короны, ее достаточно.

Он кивнул. Поднялся, снял плащ с крючка, набросил на плечи. У двери остановился и не обернулся.

Мастер Торвен, - сказал он. - Лисса Норвен знает про браслет. Она знает про обязательство. Она не знает одного - что вы пойдете в дом не как невеста, а как палач. Если она узнает это до того, как вы войдете, она закроет вам вход. Так что не говорите никому, зачем вы идете. Ни Каэлу, ни старейшинам, ни тем, кто будет варить вам кашу на кухне.

Дверь закрылась за ним. Я осталась одна в комнате, где пахло мятой и мокрым сукном, и в тишине слышала только треск угля в жаровне и собственный пульс в запястье, к которому прижимался холодный браслет. Завтра в десятый час я получу чужое свадебное платье и войду в дом Ирренов под чужим именем, а Гарен будет стоять у ворот и смотреть, как я прохожу мимо него, и делать вид, что он меня не знает. Это была наша с ним сделка: он откроет мне дверь, я дам ему бумагу, что его там не было.

Я подошла к окну, отодвинула занавеску. Снег все еще падал, и внизу по улице шли редкие прохожие, и фонарь на углу бросал желтый свет на мокрый камень. Я положила ладонь на холодное стекло и подумала, что через несколько часов мне придется надеть платье, в котором меня никто не узнает, и войти в дом, где меня когда-то ждали, а теперь не ждут, и сделать вид, что я пришла спасать, хотя в моей поясной сумке лежит лист, который приказывает мне их всех убить.

Браслет на запястье молчал. Потому что я не лгала.

Браслет на запястье молчал. Потому что я не лгала.

Я убрала ладонь со стекла, подошла к столу и достала из ящика чистый лист, чернильницу и перо. Ночью мне нужно было успеть три вещи: написать Гарену бумагу о непричастности, отметить в рабочей тетради имя Ирренов на завтрашнее утро и перечитать запись о мальчике, которую мне оставил мой ученик Брин. Я развернула тетрадь, и из нее выпал сложенный вчетверо клочок бумаги. Бринов почерк, крупный и корявый.

Мастер Торвен, я был в суде сегодня. Слышал, как судья зачитывал ваше имя. Если вам нужна помощь с топливом для жаровни или с подменой на завтра, я буду у мастерской с шести утра. Брин.

Я положила записку под чернильницу и села писать бумагу для Гарена. Рука не дрожала. Я выводила ровные строки, ставила дату, внизу прижала к листу бляху палача и подержала, пока воск не остыл. Бляха оставила круглый оттиск с моим именем и гербом города. Теперь у Гарена была бумага, по которой он мог сказать на суде, что стоял на посту и ничего не знал. Я сложила лист, запечатала воском, написала сверху его имя.

Потом я перечитала запись о мальчике. Брин вел тетрадь аккуратно: возраст, рост, цвет глаз, особые приметы. Тиен Иррен, шесть лет, рост ниже плеча взрослого мужчины, глаза серые, на левой руке родимое пятно в форме драконьей чешуи. Последнее слово в записи было подчеркнуто дважды: наследник. Не просто ребенок, а тот, на ком держится право рода на печать и на дом. Если он умрет, дом перейдет короне, и печать Ирренов будет вскрыта.

Я закрыла тетрадь, убрала в ящик стола и заперла его на ключ. Потом вышла в сенцы, повесила плащ на крючок и вернулась к жаровне. Согреть руки, выпить воды, лечь спать. Завтра в десятый час я должна быть в храмовом складе за платьем.

Не успела я задремать, как в дверь снова постучали. На этот раз стук был другой - тише, торопливее, и пахло за дверью подгоревшей кашей и дешевыми духами. Я открыла.

На пороге стояла Ольха. Моя соседка по кварталу палачей, травница и городская сплетница, женщина, которая знала всех по именам и продавала их истории на рынке дороже, чем свои травы. Ее платок был сбит набок, на щеке темнело пятно от приправы, а в руке она держала узелок, перевязанный бечевкой.

Ясна, - сказала она, и я услышала, что она запыхалась. - Впусти. Ненадолго. У меня к тебе дело, и оно не терпит до утра.

Я впустила. Она вошла, поставила узелок на стол, сняла платок, повесила на спинку табурета.

Узелок - это тебе, - сказала она. - Сухие травы для припарок, если в доме есть раненые. И мазь от синяков, моя собственная, на гусином жиру. И еще вот это.

Она вытащила из-за пазухи сложенный втрое лист и положила рядом с узелком.

Расписка прежней невесты, - сказала она. - Я достала ее у жреца, с которым мы торгуем травами. Он отдал мне за полцены, потому что знает, что я тебя не продам. Расписка - доказательство, что прежняя невеста Каэла Иррена получила деньги за отказ от браслета и от обязательства. Если она появится у ворот дома и начнет требовать место невесты, ты покажешь эту бумагу. Без нее тебя выставят за ворота в первую же минуту.

Я взяла расписку, развернула. Почерк был мелкий, женский, с завитками. Внизу стояла подпись прежней невесты и печать храма.

Зачем тебе это, - спросила я.

Ольха посмотрела на меня долгим взглядом, каким смотрят на человека, которого собираются спасти и от которого не ждут благодарности.

Потому что Лисса Норвен унизила меня на рынке три года назад, - сказала она. - И потому что ты первая за десять лет женщина в этом квартале, которая не попросила у меня скидку. Я не продаю тебя. Я покупаю у дознавателя право на твою историю, когда она станет громкой.

Она поднялась, натянула платок, завязала узел под подбородком. У двери остановилась.

Не доверяй жрецу, который записывал тебя невестой, - сказала она. - Он берет долю с каждой сделки у ворот. Он продаст твою бумагу дознавателю за два медяка.

Дверь за ней закрылась. Я осталась одна с узелком трав, чужой распиской и тишиной, в которой отчетливо слышалось, как браслет на моем запястье медленно остывает до температуры человеческой кожи. Потому что я больше не думала о мести и не строила планов. Я думала о мальчике с серыми глазами и о том, что завтра в десятый час надену чужое платье и войду в дом, где меня никто не ждет, с приговором в поясной сумке и распиской соперницы под подолом.

Глава 3. Чужое свадебное платье

Я дернула завязку на корсаже и тут же отпустила. Пальцы скользнули по шелку, который помнил другое тело, и я почувствовала, как шов тянет под лопаткой, будто кто-то сзади сжимает мне ребра в кулак. В подоле пахло чужими духами, тяжелыми, сладкими, приторными до тошноты; так пахнет женщина, которая умеет ждать у двери, а не у секиры. Моего запаха здесь не было нигде.

— Сядь ровно, мастер Торвен. Иначе я тебя зашью в эту ткань, а не одену, — голос у швеи под храмом был сухой, как осенняя корка.

Я села на низкую табуретку у окна. На коленях у меня лежал саквояж: в нем бляха, поясная сумка с приговором и чистые бинты, которые я принесла на всякий случай. Портниха цокала языком, обходя меня по кругу, тыкала булавкой в бедро, под мышку, мерила сантиметром длину спины и каждый раз хмурилась сильнее.

— На кого шили?

— На госпожу Ивер. На ту, что была до тебя. — Она вытащила из-под материи клочок бумаги с мерками, показала мне. Мерки были мягче, уже в талии, короче в бедре. Мои плечи на целый вершок шире. — Невесту Каэла Иррена помнишь? Конечно, не помнишь. Палачихи не смотрят на свадьбы.

— Я смотрю на многое.

— Вот и смотри, — она воткнула булавку в корсаж повыше, я зашипела, — теперь молчи и дыши.

Я дышала, глядя в окно. За мутным стеклом кружил храмовый двор, по нему ходили служки в серых рясах, кто-то нес клетку с голубями, кто-то тащил длинный сверток с печатью советника Ройха. Жрец, который час назад надел мне на запястье браслет, теперь стоял у дальней стены и разговаривал с худым человеком в дорожном плаще. Я не слышала слов, но видела, как худой отсчитывает ему монеты в кожаный мешочек, и жрец каждый раз кивает, как будто отвешивает поклон невидимому судье.

Швея дернула ткань на спине. Шов заскрипел.

— Готовы были меняться невестами, — сказала я тихо. — Еще до меня. Готовили кого-то другого. Запасную.

— Не мое дело, мастер. Мое дело — иголка.

— Твое дело — платье. Платье было готово. Подкладка отглажена, кружево отпарено, в подоле лежал конверт. Я его нашла, когда встала с табуретки. Швея замерла, булавка в пальцах дрогнула. Конверт был тонкий, серый, запечатанный кусочком желтого воска без герба. Я сломала печать ногтем, вытащила лист. Почерк был круглый, женский, с завитками. «Я, Ивер из дома Торн, отказываюсь от места невесты Каэла Иррена в пользу храма и прошу считать долг уплаченным. Подпись. Число. Печать рода Торн». Тонкая, свежая, пахнущая теми же сладкими духами, что и подол платья.

Я подняла глаза на швею.

— Она была здесь вчера?

— Мастер, я шью.

— Она была здесь вчера.

— Сюда приходят многие.

Я сложила расписку и спрятала в поясную сумку, поверх приговора. Лист шуршал по королевской печати, и от этого звука у меня свело живот. Значит, у храма была готовая невеста, у храма был ее отказ, у храма было мое долговое обязательство, а у Каэла Иррена не было ничего, кроме осажденных ворот и брата в темнице. Жрецы торговали его браком, как торгуют тканью на базаре: сначала мерки, потом подмена, потом сдача. Я — последняя ткань в этом ряду, самая дешевая, потому что с бляхой на поясе, а не с приданым.

— Вот теперь сиди ровно, — сказала швея и всадила булавку мне под ребро. Я не вздрогнула, только сжала зубы. Она кроила на мне чужой крой, резала чужой шелк, пришивала чужие кружева. У этого платья была прежняя хозяйка, и эта хозяйка была умнее меня: она вышла из игры до того, как узнала, что за дверью Ирренов стоит палачиха с приговором на имя всего рода.

Корсаж наконец сел. Швея обошла меня, прищурилась, подтянула рукава, воткнула еще две булавки в плечо и в бедро. Ткань лежала туго, сминая кожу, но держалась. Я посмотрела в ростовое зеркало у стены и не узнала себя: высокая фигура в белом, с чужой грудью, чужим станом, тонкими запястьями в кружеве. На левом запястье, поверх кружева, лежал браслет-метка, и при каждом вдохе он пускал по вене тонкую иглу холода. Я знала, что совру мужу у алтаря — он войдет мне в кость. Но я не собиралась врать мужу. Я собиралась войти в дом Ирренов невестой, а выйти палачихой с его братом на руках. И между этими двумя женщинами — невестой и палачихой — у меня не было ни одной фразы, которую можно было бы сказать без того, чтобы браслет не укусил меня за руку.

— Годится, — сказала швея.

— Годится, — повторила я и взяла с табуретки саквояж. Чужое платье пахло сладко и казенно. Я застегнула пояс поверх юбки, пощупала сквозь ткань бляху и свернутый лист с королевской печатью, и пошла к двери. Браслет на запястье дрогнул, будто услышал, куда я иду, и стих, потому что я впервые за день сказала себе правду.