Вот и Сказочке... конец?

— Восемьсот шестнадцать, — уточнила Добро с бухгалтерской точностью. — И знаешь, что самое прекрасное? Она узнала. Перед смертью ей рассказали. И она умирала не от чумы — от понимания. Праведность, сестрёнка, — это тоже оружие. Просто оно стреляет с задержкой, и никто не считает трупы. — Она сложила пальцы домиком. — Вот почему я говорю: доброта без расчёта — преступление. Я не жестокая. Я — единственная из нас троих, кто считает до конца.

И Сказка вдруг поняла то, от чего внутри стало по-настоящему холодно — холоднее, чем от всех выходок Зла. Добро не лгала. И не наслаждалась. Она смотрела на восемьсот шестнадцать мертвецов и на семьдесят спасённых одинаково — как на цифры в столбцах. Для неё не существовало людей. Никогда не существовало. Ритуал не сделал её чудовищем. Он просто убрал последнюю тонкую плёнку, отделявшую праведность от арифметики.

Зло играет с людьми, потому что ему скучно.

Добро не играет с людьми, потому что не видит их.

И неизвестно, что страшнее.

— А ты хоть раз спросила Констанцу, — медленно произнесла Сказка, — жалела ли она?

— Что?

— Перед смертью. Жалела ли она, что осталась. — Сказка подняла глаза. — Я спросила. Я была там, в её последнюю ночь, потому что она прошептала: «Вся моя жизнь — страшная сказка». Знаешь, что она ответила? «Я жалею о трёх деревнях каждым вздохом. Но если бы Господь вернул меня в тот день — я бы снова осталась. Потому что бросить умирающего, когда можешь держать его за руку, — это не спасение мира. Это смерть при жизни».

— Глупость, — отрезала Добро.

— Возможно. Но вот что забавно, сестрёнка. Восемьсот шестнадцать смертей мир пережил и забыл. А те семьдесят рассказали своим детям о женщине, которая осталась. Их дети — своим. Через двести лет в том городе построили больницу. Первую, где лечили бесплатно. Люди, которых по твоей арифметике не должно было существовать, лечили людей, которых твоя арифметика ещё не успела списать. — Сказка отставила стакан. — Твой расчёт всегда точен, Добро. Он просто всегда заканчивается слишком рано.

— Выбор — это иллюзия, — прошипела Добро, и её нежные черты стали хищными. — Люди слабы. Они выберут лёгкий путь. Снова и снова.

— Знаю. Я вижу это полторы тысячи лет. — Сказка поднялась. — И всё равно даю выбор. Потому что единственная разница между твоим миром и адом — это возможность ошибиться.

Она бросила на стол купюру и пошла к выходу — и уже у дверей её узоры дрогнули, потянувшись к мужчине, методично напивавшемуся за угловым столиком. Добро проводила сестру взглядом чистейшей, дистиллированной ненависти.

***

Ночь легла на город, как мокрый брезент.

Сказка вела байк по пустеющим улицам, и что-то было не так. Она чувствовала это кожей — буквально: татуировки вели себя странно. Не откликались на «зов» — его не было, ночь молчала, — а беспокоились. Ползли по предплечьям к запястьям, как звери, почуявшие пожар за горизонтом.

Она свернула в промзону, сама не понимая зачем. Правил игры это не нарушало — правил игры это просто не касалось. Никто не называл жизнь сказкой. Никто не стоял на краю. Тишина.

И всё же руль сам лёг влево, в горло тёмного переулка между старым мясокомбинатом и бетонным ангаром без окон. Из-под земли шёл гул — глухой, утробный, ритмичный. Рёв десятков глоток. Так не болеют за футбол. Так воют на кровь.

Она знала это место. Подпольные бои. Не человеческие — под ангаром, тремя этажами ниже уровня асфальта, дрались те, кого официальный мир считал сказками: оборотни, полукровки, отродья старших линий. Дрались за деньги тех, кто ставил на них, как на псов. Сказка никогда сюда не совалась: эти существа не звали её. У них были свои боги и свои способы умирать.

Байк замер. Двигатель стих.

И в тишине она услышала — нет, не «зов». Дыхание. Рваное, мокрое, с присвистом пробитого лёгкого. Из-за мусорных баков в дальнем конце переулка.

Татуировки вспыхнули все разом.

Не синим. Не чёрным. Золотым. Тем самым золотом из парка, только теперь оно не тлело — оно ревело по её коже, как лесной пожар, стекало к кончикам пальцев, рвалось с них в темноту, к источнику этого дыхания. Впервые за полторы тысячи лет её тело хотело чего-то само — без приказа, без ритуала, без правил ненавистной игры.

Сказка подошла. Медленно. Каждый шаг давался странно, словно она шла не по асфальту, а по собственной судьбе.

Он лежал среди мусора, как выброшенная вещь. Огромный — даже поверженный, даже переломанный, он занимал собой всё пространство, весь воздух. Голый по пояс, в бурой корке своей и чужой крови. Рёбра вмяты. Поперёк груди тянулись четыре рваные борозды, и от них по венам расползалась чёрная сеть. Серебро. Концентрат. Кто-то очень хотел, чтобы этот оборотень не встал.

Он умирал. Молча. Не звал никого — ни богов, ни людей, ни её. Он умирал так, как жил: один, стиснув зубы, не прося.

И именно поэтому — Сказка поняла это с ясностью, от которой зазвенело в висках — она не могла уйти.

Полторы тысячи лет о