Сломленный форвард. Сшить заново

Весь следующий день я провела в томном, изнуряющем ожидании. Я то и дело косилась на дорогу у ворот, вздрагивала от каждого шума мотора, но Виталик так и не появился. Единственным спасением было общение с Андреем. Как ни странно, но нас непреодолимо тянуло друг к другу. С ним всё было совсем иначе: легко, понятно, искренне и безумно интересно. С Андреем мне не приходилось держать оборону.

К вечеру неопределенность стала невыносимой. Сердце колотилось в ребра. Я снова набрала его домашний — тишина. Тогда я решительно кликнула на его мобильный. Плевать, что входящие на сотовый в роуминге тогда стоили бешеных денег и сожрут весь мой баланс. Мне было жизненно необходимо понять: какого хрена вообще происходит?!

После затяжных гудков в трубке наконец щелкнуло ленивое: «Алё».

— Привет! Ты где вообще?! — пулей затараторила я, едва сдерживая слезы.

— Хай. Да тушу с друзьями, — послышался его расслабленный, слегка нетрезвый голос. — А че?

— Я скучаю, Виталик... Ты приедешь ко мне, как обещал?

— Не, не срастется. Предки не пускают, дома куча дел, загрузили по полной.

В этот самый момент сквозь треск помех на заднем плане до меня донесся оглушительный шум: вперемешку взрывались пьяные женские и мужские голоса, кто-то громко ржал, звенело стекло, кто-то грязно матерился. Из динамиков басил какой-то клубный трек.

— Что там за шум у тебя? — внутри у меня всё похолодело.

— Да пацаны дурачатся, че ты начинаешь, — недовольно буркнул он.

— Подожди... Но ведь тебя родители не отпустили ко мне, потому что ты занят дома?

— И че? Гулять-то на районе можно.

— А-а... — у меня перехватило дыхание от его беспардонной наглости. — Виталик, я сегодня звонила твоей маме. Она сказала, что ты еще со вчерашнего дня с друзьями на даче. Что происходит?

На том конце провода повисла секундная заминка, а потом Виталик раздраженно цыкнул:

— Да всё нормально, хорош допрашивать. Короче, Алина, мне пора идти, меня зовут. В городе пересечемся — поболтаем. Покеда!

И он бесцеремонно нажал отбой. В трубке раздались короткие, равнодушные гудки.

Я стояла посреди аллеи, сжимая в дрожащей руке телефон, и слушала этот писк. Как дура. Как последняя глупая, наивная дура я поверила этому придурку! Внутри вместе с обидой закипела бешеная, очищающая ярость. Всё кончено. Этот фарс нужно прекратить прямо сейчас!

Я лихорадочно, не давая себе передумать, снова нажала на вызов. Виталик снял трубку через три гудка, явно взбешенный:

— Ну че еще?! Вернусь в город, погов...

— Нет, — жестко перебила я его, переведя дух. — Нет, Виталик. Всё кончено.

Я испуганно оглянулась по сторонам — мимо как раз проходили пожилые отдыхающие с лечебных процедур, и я не решилась громко послать его к чёрту во всех известных мне выражениях. Но голос мой звенел отточенной сталью:

— Я тебя бросаю. Катись к чёрту и к своим шлю... подружкам! Урод!

Я сама нажала на красную кнопку и с силой загнала мобильник в карман сарафана. Всё. Свободна.

Я сама нажала на красную кнопку отбоя. Меня крупно, неудержимо била дрожь, под коленками всё ходило ходуном, а онемевшие пальцы едва удерживали трубку. Внутри клокотала бешеная, удушливая обида, смешанная с яростью. Не соображая, что делаю, я вылетела из корпуса пансионата и понеслась по асфальтированным дорожкам вглубь соснового бора. С каждым шагом я ускорялась, переходя на предельный бег. Меня всегда это спасало: ритмичная нагрузка выбивала из головы дурные мысли. Слезы крупными каплями катились по щекам и мгновенно уносились встречным ветром.

Вдруг прямо рядом со мной возник стремительный силуэт.

— Привет! Ты куда так разогналась? — на ходу спросил Андрей.

Его голос я узнала сразу, но мне было слишком паршиво, чтобы изображать любезность. Сейчас я хотела только одного — убежать от разрывающей душу боли. Физические страдания меня никогда не пугали, а вот плачущая изнутри душа причиняла куда больше вреда. Когда мне было десять, я с размаху грохнулась с велосипеда и до мяса сбила обе коленки. Кровь хлестала ручьями, мама носилась вокруг в полном шоке, а я стояла, как Железный Дровосек, и не проронила ни слезинки. Зато, когда я чуть позже впервые увидела страшную, дикую ссору родителей, то полночи проплакала в подушку, до боли сжимая плюшевого мишку. Тогда меня трясло от увиденного предательства двух самых родных людей, и духовная боль буквально разрывала меня на части.

Точно такой же липкий ужас предательства я чувствовала прямо сейчас.

— Эй, Алина! Что случилось? — Андрей продолжал бежать в моем темпе, заглядывая под козырек кепки.

Слезы окончательно перекрыли горло, я физически не могла говорить. Заметив, что я плачу, Андрей сделал резкий рывок вперед, перегородил мне дорогу и сильным, но аккуратным движением остановил меня, намертво прижимая к своей груди. Я попыталась дико вырваться, заколотила кулаками по его плечам, стремясь продолжить свой бег-спасение, но у Андрея оказались удивительно сильные руки, не только ноги. Он крепко зафиксировал меня в объятиях. Я замерла, утыкаясь носом в его спортивную футболку и чувствуя оглушительный, ровный стук его сердца.

— Ну тише, тише... Всё хорошо, — он мягко, успокаивающе гладил меня по волосам, словно я была маленькой испуганной девочкой.

— Не надо, Андрей... Отпусти, — я сделала последнюю слабую попытку высвободиться, но он не разжал замок рук.

— Тш-ш-ш... Слушай, если тебе реально становится легче, когда ты бежишь, позволь мне просто бежать рядом? Буду твоим личным телохранителем.

— Нет... — я сделала глубокий вдох, втягивая носом сосновый аромат, и обмякла в его руках. Озноб начал проходить. — Уже лучше. Спасибо. Можно просто идти.

Он понимающе кивнул, наконец ослабил хватку, и мы медленно побрели по тенистой аллее. Какое-то время мы шли в полном, но удивительно комфортном молчании.

— У меня есть младшая сестренка, — негромко нарушил тишину Андрей, пиная носком кроссовка упавшую шишку. — Я её точно так же успокаиваю, когда она из-за чего-нибудь грустит. Хватаю в охапку и держу, пока не перестанет дуться.

— Ей жутко повезло с таким старшим братом, — заплаканным, гнусавым голосом отозвалась я, шмыгая носом. — Я тоже всю жизнь мечтала о брате или сестре. Но бог не дал.

— Ты одна в семье?

— Да, одна.

— Ну, в этом же тоже есть свои плюсы! — Андрей попытался весело подмигнуть мне. — Все игрушки только твои, и конфеты на праздники ни с кем делить не надо. Сама себе хозяйка.

— На самом деле — нет. Это фигово, — грустно вздохнула я. — Постоянно скучно, одиноко, даже поиграть не с кем. Поэтому моими лучшими друзьями в детстве были кукла Лили и потрепанный мишка по имени Бантик. Мне родители даже котенка или щенка завести не разрешили, представляешь? Сказали, грязи много.

— Да-а, ну это просто масштабная жизненная трагедия! — насмешливо протянул Андрей, картинно хватаясь за голову.

Его нарочитый драматизм сработал идеально. Мои слезы мгновенно высохли, а на губах сама собой появилась улыбка. Мне вдруг стало так легко и весело, будто весь этот кошмар с Виталиком происходил не со мной. Андрей игриво толкнул меня плечом в бок, я со смехом толкнула его в ответ. Мы начали откровенно баловаться прямо посреди аллеи, как маленькие. Парень резко затормозил и попытался шутливо пощекотать меня за талию.

— Эй, руки убрал! Щекотки боюсь! — взвизгнула я, уворачиваясь.

— А я знаю! — победно заржал этот веснушчатый чертяка. — Лучший способ от любой хандры — это хорошая щекотка! Никто в мире против нее не устоит. Кроме меня, конечно, у меня к ней абсолютный иммунитет!

— Ты что, серьезно не боишься щекотки? Да ладно! — воскликнула я, раззадорившись.

Мне стало дико любопытно, и я предприняла отчаянную попытку разщекотать его в ответ. Андрей стойко держался, лишь хитро прищуриваясь, и даже не улыбнулся. А потом он неожиданно, одним мягким движением перехватил мои запястья и притянул к себе. И вот я снова стою в его руках, завороженно глядя в эти прекрасные зеленые глаза, в которых сейчас горел багровый отсвет заката. Андрей бережно поправил выбившуюся прядь моих волос. Биение наших сердец испуганно участилось, а дыхание, напротив, замерло на полувздохе. Мы стояли, оглушенные этой внезапной близостью. Я первая испугалась силы этого момента и нарушила идиллию:

— Пойдем лучше к главному корпусу? Может, еще на дискотеку успеем. Мне отчаянно, просто до крика хочется танцевать!

Он послушно выпустил меня из объятий, и я, сорвавшись с места, побежала по аллее, кружась в воздухе и делая забавные, спонтанные движения. Андрей тут же подхватил мою инициативу. И вот уже двое слегка чокнутых подростков самозабвенно танцуют среди вековых сосен под нежно-розовым, с глубоким фиолетовым отливом небом.

Чуть позже мы ворвались в душный полумрак танцпола, растворяясь в ритмах громкой музыки. С каждым новым движением, с каждым взмахом рук засевшая во мне обида таяла. Я вдруг отчетливо, с абсолютной ясностью поняла: Виталик — просто кусок старого, трухлявого пня. Он не стоит ни одной моей слезинки, и его грязный путь — точно не мой. Да, мне были интересны наши встречи в городе, будоражили первые прикосновения, поцелуи и легкое волнение, но не более того. Я физически не успела в него влюбиться. Это была лишь красивая обертка.

Внезапно динамики стихли, и по залу поплыли первые аккорды медленной, тягучей композиции. Андрей неторопливо подошел ко мне вплотную.

— Потанцуем? — хриплым, взволнованным голосом тихо спросил он.

— Давай, — выдохнула я, чувствуя, как под коленками и в кончиках пальцев снова зарождается знакомая предательская дрожь.

Он трепетно, почти невесомо положил свои сильные ладони мне на талию. Я, едва дыша, опустила руки ему на плечи. Мы сделали синхронный шаг навстречу друг другу, и между нашими телами осталось всего ничего — каких-то десять сантиметров. Так много и так ничтожно мало!

Тук-тук-тук. Сумасшедший шум в груди заглушал музыку. Взмах ресниц — и наши взгляды снова встретились в упор.

— У тебя потрясающие волосы, Алина, — негромко произнес Андрей, глядя на меня сверху вниз. — На свету они отливают золотом. Ослепительно сияют.

— Спасибо... — у меня перехватило дыхание. — А у тебя... очень красивые глаза.

Я принялась жадно, черточка за черточкой, изучать его лицо: зеленые радужки, которые в полумраке зала казались совсем темными, насыщенными; забавные веснушки на переносице; жесткие, уже вполне мужественные скулы; широкие брови и первые редкие волоски на подбородке. В нем было что-то невероятно притягательное, надежное, располагающее к себе. Я почувствовала, как его ладони слегка вспотели от волнения. Андрей нежно провел ими по моей открытой спине сквозь ткань сарафана, и меня с головой накрыла такая мощная волна нежности, какой я не знала никогда в жизни. Кожу обжег сильный озноб. Руки задрожали, мне катастрофически перестало хватать воздуха.

Когда музыка наконец закончилась, я поспешно отстранилась, пряча глаза:

— Пойдем на улицу? Выйдем наружу... Подышим вечерним воздухом.

Свежий, прохладный летний ветерок мгновенно окутал мое разгоряченное лицо, стоило нам выйти на крыльцо. Я сделала глубокий, жадный вдох и медленный выдох, судорожно сжимая перила. Я панически боялась повернуться и взглянуть на Андрея. Что, черт возьми, со мной происходит?! Почему от одного его взгляда меня штормит сильнее, чем от всех подкатов Виталика?

— Хочешь ещё потанцевать? — негромко спросил Андрей, вставая рядом со мной у перил.

— Не знаю... Наверное, нет, — я покачала головой. — Пойду, пожалуй, в комнату. Это был слишком длинный и яркий день.

В моих глазах, наверное, явственно засияла грусть. Я снова на секунду вспомнила о Виталике. Было безумно жаль потраченного на него времени, но, с другой стороны, это стало хорошим, отрезвляющим опытом. Теперь я хотя бы знала, как выглядят фальшивые слова.

— Я тоже пойду к себе, — Андрей устало улыбнулся. — Завтра опять подъем на рассвете, кросс. Через два дня мы уже уезжаем, — как бы между прочим сообщил он.

У меня внутри всё оборвалось. «Что?! Нет... Ты не можешь вот так взять и уехать, когда я только-только нашла тебя...»

— Почему так рано? — я изо всех сил постаралась, чтобы мой голос прозвучал беззаботно и легко.

В этот миг я окончательно призналась самой себе: к этому зеленоглазому парню с веснушками я испытываю совершенно особенные, пугающие своей силой чувства. Он был в тысячу раз честнее, глубже и приятнее Виталика.

— Сборы официально заканчиваются, — пояснил Андрей, глядя на темные верхушки сосен. — В пятницу у нас уже первый серьезный матч. Следующие три месяца будем без остановки пахать и играть за кубок.

— Понятно... Ну что же, желаю вам только победы и удачи! — я улыбнулась, искренне желая его поддержать. — Я, кстати, пару раз наблюдала за твоей игрой с трибуны. У тебя круто получается. Иногда ты действуешь совершенно нестандартно. Тренер на тебя то и дело прикрикивает, отчитывает за самоуправство, но в итоге-то получается отличный результат. Ты видишь поле как-то иначе.

— О-о, кажется, я официально обрёл первую преданную фанатку! — Андрей довольно рассмеялся и снова шутливо толкнул меня плечом в бок.

Я со смехом толкнула его в ответ. Но мы не рассчитали траекторию, наши ноги заплелись, и в следующее мгновение мы снова оказались в тесных, глухих объятиях друг друга. Это был идеальный, просто невероятный момент для нашего первого поцелуя. Время замерло, его лицо оказалось так близко, что я чувствовала тепло его кожи. Андрей медленно потянулся ко мне... Но я в последний момент испугалась. Слишком свежа была рана от Виталика, слишком сильно пугал его скорый отъезд.

Я резко опустила голову, упираясь ладонями в его грудь, и тихо попросила:

— Андрей... отпусти меня, пожалуйста.

Он не стал удерживать. Сильные руки мгновенно разжались, но в его взгляде промелькнуло понимание и бесконечная нежность.

— Спокойной ночи, Андрей, — быстро прошептала я, развернулась и почти взлетела по ступенькам крыльца, спасаясь бегством вглубь коридора.

— Спокойной, — тихо донеслось мне вдогонку.

Я ворвалась в свою комнату, заперла дверь на замок и буквально рухнула на кровать. Меня снова крупно била дрожь. Я уставилась в потолок, абсолютно не понимая, что именно чувствую к этому очаровательному, веснушчатому футболисту. Стоит ли вообще сейчас давать волю этим безумным чувствам? Или правильнее будет задушить их в зародыше, полностью сосредоточиться на одиннадцатом классе, олимпиадах и предстоящем поступлении? Разум требовал логики, но сердце упрямо диктовало свое.

А в это время Андрей медленно шел по темной аллее к своему корпусу, негромко насвистывая какой-то мотивчик. Он чувствовал себя по-настоящему, абсолютно счастливым. Обнимая Алину там, на крыльце, он ощутил, как внутри него разливается ласковый, чистый жар.

Когда часом ранее он случайно заметил ее — бегущую сломя голову по дорожкам пансионата и отчаянно плачущую, — у него внутри всё сжалось от острой, незнакомой боли. Ему в ту же секунду стало невыносимо грустно. Андрей помчался за ней не раздумывая, напролом, а затем всеми известными ему способами пытался расшевелить, отвлечь и развеселить девчонку. И он радовался как ребенок, когда это наконец удалось.

А после... после она снова оказалась в его руках. Так близко — и одновременно так далеко. Эти три минуты медленного танца на полутемном танцполе показались ему целой, потрясающей вечностью. В его груди до сих пор горело сильное, почти непреодолимое желание поцеловать её. Андрей так и не понял, что именно до слез расстроило его милую девочку, но твердо знал одно: он сделает всё, чтобы больше никто в этом мире не посмел её обидеть.

На самом деле Андрей заметил её еще пять дней назад, во время обеда. Они тогда сидели всей командой за длинным угловым столом в столовой. Он как раз жевал кусок ржаного хлеба, когда тяжелая дубовая дверь распахнулась и в зал ворвался сноп яркого полуденного света. Вместе с этим солнцем в столовую буквально влетела девушка в нежно-розовом сарафане. Её светлые волнистые волосы забавно подпрыгивали в такт легкой, летящей походке. Она оглянулась, одарив пространство открытой улыбкой, спокойно взяла свой поднос и присела за свободный столик совсем недалеко от футболистов.

На какую-то долю секунды их взгляды пересеклись. Девушка принялась с аппетитом обедать, а Андрей… Андрей с этого момента мог наслаждаться только ей одной.

После этого случая он то и дело ловил её силуэт на территории пансионата: замечал на тенистых аллеях, на спортивных площадках во время вечерних соревнований, на шумной дискотеке. Она казалась ему каким-то нереальным, космическим созданием — безукоризненной, абсолютно свободной и воздушной. Именно поэтому несколько дней назад парень всё-таки переборол свой мандраж, решился подойти к её скамейке и попросить эти дурацкие лесные ягоды. Просто чтобы сделать тот самый сложный, первый шаг.

Алина оказалась не только дружелюбной и общительной, но и невероятно чуткой. Когда на следующий день она специально для него принесла целый стакан свежей малины и бутылку прохладной воды, Андрей испытал настоящий культурный шок. Никто прежде в его жизни — кроме, разумеется, самых близких — не проявлял о нем такой искренней, бескорыстной заботы. Под его жесткой броней нападающего и непробиваемым футбольным щитом было спрятано обычное юношеское, глубоко чувственное сердце, которое истосковалось по настоящим, чистым эмоциям.

Андрей рос в самой простой, рабочей семье. Его отец всю жизнь вкалывал на металлургическом заводе обычным слесарем, а мама трудилась врачом-терапевтом в переполненной городской поликлинике. Он родился в сложный период перестройки, когда одна великая страна с треском распадалась на части, а новая только-только нащупывала свой индивидуальный путь. Его детство пришлось на опасные, шальные и голодные девяностые годы. Но, несмотря на царивший вокруг хаос, Смирновы отчаянно пытались быть счастливыми. Родители в те суровые времена даже решились на рождение второго ребенка, их дочки, и это сплотило их еще сильнее.

Любые бытовые трудности лишь закаляли семью Андрея. Они всегда горой стояли друг за друга. По очереди, подменяя друг друга на сменах, сидели на больничных с вечно простуженными детьми. Когда в середине девяностых завод оказался на грани полного закрытия и рабочим месяцами не платили зарплату, Нина Петровна крепко держала мужа за руку и спокойно повторяла, что всё обязательно образуется. Она была настоящим, железным стержнем их дома: всегда веселая, улыбчивая, радушная хозяйка, способная из ничего приготовить сытный ужин.

В поликлинике пациенты буквально молились на нее. Она умела выслушивать жалобы обычных старушек столько, сколько требовало время, никогда не выставляя за дверь по звонку таймера. Нина Петровна назначала только реальное, проверенное лечение. Она категорически отказывалась идти на поводу у беспринципных фармакологических компаний, которые в те годы пытались агрессивно продвигать свои дорогущие импортные препараты через государственные клиники. Мама Андрея оставалась верна своей клятве. И именно она всегда горячо поощряла увлечение футболом — сначала мужа, а затем и сына. Нина Петровна допоздна брала лишние дежурства и ночные смены в больнице только ради того, чтобы накопить денег и купить подрастающему сыну его первые настоящие кожаные кеды.

Постепенно страна начала оттаивать. Заводы один за другим возвращались к жизни, снова запускалось производство, появлялись рабочие места. Николай Остапович восстановился в штате родного предприятия и с головой ушел в наладку оборудования. В цеха стали завозить первые импортные станки западного производства, и отцу приходилось на ходу разбираться в их сложном электронном устройстве. Мужчина схватывал всё на лету. Благодаря упорству и острому уму он вскоре дорос до должности начальника цеха, однако кресло руководителя его не испортило — Николай Остапович по-прежнему обожал копаться в железе. Его часто можно было застать прямо у станка или за оживленным разговором с рабочими после тяжелой смены, когда они до хрипоты обсуждали планы модернизации. Русские умельцы славились во все времена: из ничего, на коленке, они умели сотворить нечто великое и непревзойденное по своему размаху.

Именно Николай Остапович сколотил заводскую любительскую команду. Дважды в неделю мужики собирались на старом, заросшем лопухами школьном поле, чтобы просто погонять мяч. На эти матчи отец неизменно брал с собой маленького Андрея. Часто, когда рабочие расходились, они оставались на поле вдвоем и лупили по воротам до самых сумерек. Мальчишка буквально бредил футболом. Вторым его увлечением было покорение космоса — он часами мог слушать отцовские рассказы о далеких вселенных, галактиках и загадочных звездах.

Во времена приватизации завод выкупили и решили создать полноценный футбольный клуб, способный со временем отстаивать интересы компании уже на профессиональном уровне. Так при заводе открылась настоящая детская спортивная секция. Из столицы выписали главного тренера — в прошлом заслуженного и грозного футболиста, набрали штат помощников, и работа закипела. Николай Остапович записал сына в списки в самый первый день.

Очень быстро выяснилось, что Андрей — чертовски способный малый. Он обладал уникальным даром «читать» поле, интуитивно предугадывать маневры соперников и мгновенно выстраивать в голове комбинации для атак. Помимо идеального атлетического телосложения и взрывной скорости, природа наградила его блестящими аналитическими способностями. Главный тренер, правда, спуску парню не давал и держал в ежовых рукавицах. Похвалу от этого сурового ветерана нужно было выгрызать зубами, доказывая свое право на место в основе упорным трудом и реальными голами. За десять лет эта пахота принесла плоды: дворовая команда выросла до масштабов Юношеской футбольной лиги, золото в которой открывало перед Андреем двери в большой профессиональный спорт.

Андрей не просто любил футбол — он им смертельно болел. Во дворе, в квартире, у бабушки в деревне — где бы он ни находился, перед его глазами всегда расстилался зеленый прямоугольник поля. Мяч, подаренный отцом на пятилетие, парень носил с собой повсюду, как священный грааль. Он часами тренировался с мальчишами, лупил по кирпичной стене гаража, пасовал отцу и финтил перед младшей сестрой. Футбол стал его главной, испепеляющей страстью. В двенадцать лет, задувая свечи на именинном торте, он загадал свое самое заветное желание: стать таким же крутым и знаменитым форвардом, как Дэвид Бекхэм и Зинедин Зидан. Андрей лихорадочно отслеживал все трансляции матчей, досконально изучал финты мировых звезд, до дыр затирая карандашом тетрадки с тактическими схемами. А на следующий день до потери пульса отрабатывал эти удары на пыльной площадке.

При таком бешеном графике времени на девчонок и свидания у него попросту не оставалось. Но бурные подростковые гормоны и всплески упрямо твердили об обратном, заставляя сердце замирать каждый раз, когда на трибунах появлялась представительница противоположного пола.

В подростковом возрасте игнорировать явные признаки взросления стало уже невозможно. Мое тело стремительно менялось, некоторые девчонки вдруг начали казаться гораздо симпатичнее, чем раньше, а глупые физиологические вспышки и возбуждение накрывали порой в самых нелепых и неподходящих ситуациях. Но футбол неизменно оставался моим главным маяком, уверенно ведущим сквозь шторм этих сложных подростковых перемен. Игра была прочным мостом между маленьким мальчиком, пинающим мяч во дворе, и парнем, которым я становился. Родители в этот период старались быть со мной максимально мягкими и терпеливыми, а каждодневная забота о маленькой сестренке помогала мне не очерстветь среди жестких пацанских законов, оставаясь нежным и любящим братом. Наш суровый тренер тоже со временем стал спокойнее: он уже меньше читал нам нудные нотации о морали и правилах поведения, видя, что мы превращаемся в мужчин. Да и банда в команде у нас подобралась отличная. Конечно, мы жестко соперничали на тренировках, до хрипа боролись за лидерство и место в стартовом составе, но делали это открыто, шутя и играя, без подлости за спиной.

В четырнадцать лет я перешел в специализированную спортивную школу-интернат. Вся наша жизнь теперь была подчинена строгому спортивному разделению. Мы учились в футбольном классе. А вот в соседнем кабинете занимались девчонки, выбравшие художественную гимнастику и легкую атлетику. Еще через дверь грызли гранит науки девчонки-футболистки. А чуть дальше по коридору располагался класс девчат, увлекающихся восточными единоборствами — с этими наши пацаны предпочитали вообще не связываться от греха подальше. Естественно, самыми притягательными для нас были соседки-гимнастки: тоненькие, длинноногие, невероятно гибкие, с очаровательными, кукольными личиками. Некоторые наши парни вовсю ухаживали за ними, караулили у раздевалок. Гормоны в четырнадцать лет врубались на полную мощность, устраивая в неокрепших подростковых душах настоящий ураган из новых, пугающих чувств.