Символ символа. Серия: Аз Фита Ижица. Часть III: Остров бродячих собак. Книга 9

Когда дядя пришёл в себя, он, не говоря ни слова, забрал у меня курицу, положил её в полиэтиленовый пакет, той же рукой захватил таз с кровью и ножом, другой взял за руку меня и повёл прочь из курятника.

Тётя возилась на кухне, готовясь разделывать курицу. Как только мы вошли… Короче, надо было видеть её лицо. Разумеется, я вся была в крови курицы.

Дядя сказал: «Всё хорошо. Оксаночка, иди, умывайся».

Я отправилась в ванную, слыша за спиной взволнованный шёпот. Чуть погодя в ванную зашла тётя с приклеенной улыбкой. В руках у неё были чистые джинсы и футболка для меня.

«Оксаночка, давай переоденемся», — сказала она неестественным голосом.

Потом меня накормили завтраком и повезли в город.

Само собой, моих родственников легко понять. Представьте себе, ребёнок, который страдает припадками, похожими на эпилептические, а потом хладнокровно убивает курицу. В общем, несколько дней я провела в психиатрической больнице. Обследовали меня с утра до ночи с перерывами на завтрак, обед и ужин.

В итоге… — Оксана засмеялась. — В итоге, я сразу поняла, что Саша разбирается в психиатрии, когда перед тем, как начались наши отношения, он выяснял степень моей нормальности с помощью тех же самых тестов.

Ну а тогда, моим дяде и тёте сообщили, что моя психика и мое умственное развитие соответствуют норме, и что я безопасна для окружающих. Дядя и тётя не верили. Тогда врач позвал в кабинет меня и в их присутствии спросил прямо:

«Оксаночка, скажи, пожалуйста, своим дяде и тёте, почему ты убила курицу?»

Я стала объяснять:

«Вообще-то, это дядя собирался убить курицу, чтобы тётя сварила из неё суп. Я решила ему помочь. Курицы боялись его и убегали, и он никак не мог ни одну поймать.

Жалко курицу. Но ведь их разводят для того, чтобы съесть. Если бы я не убила её, её бы все равно когда-нибудь убили, ведь так? По крайней мере, со мной ей не было страшно.

Дядя, ведь ты видел, что она совсем не боялась. А ведь самое страшное, если страшно.

Вот например, если шьёшь и уколешь пальчик иголкой, это "ой!" и всё, и совсем не страшно. А если тебе кровь из пальца берут, так перед этим все поджилки от страха трясутся, уже тогда, когда только в поликлинику ведут».

Врач сказал: «Спасибо, Оксаночка, можешь идти».

Я вышла из кабинета в коридор, но специально не закрыла дверь плотно.

Врач объяснял дяде и тёте, что если бы я была ребёнком, который растёт в городе и не видит, откуда берётся мясо, тогда такое моё поведение вызывало бы вопросы. Но поскольку я живу в деревне, где забой животных — нормальное явление, то и моё поведение вписывается в рамки нормы.

Дядя и тётя возражали, что, дабы не травмировать психику детей, они особо заботятся о том, чтобы дети до определённого возраста ни в коем случае не становились свидетелями таких событий.

Врач ответил, что живут они не на необитаемом острове, а дети есть дети, и если они и не видят этого дома, то вполне могут наблюдать за этим у соседей.

Разговаривали они с тем врачом долго, но тот так и не сумел убедить их, что я нормальная и безопасная.

Видимо, разговаривали они не только с врачом, потому что в один прекрасный день меня повезли в какую-то другую деревню. Там в церкви был какой-то особенный батюшка. Когда тот, пообщавшись со мной, тоже заверил их, что всё в порядке, и беспокоиться не о чем, они не поверили и ему.

Вообще-то, все мои родственники — убеждённые атеисты, и не верят не только в бога, но и во все прочие научно недоказанные явления.

Однако напугала я их, видимо, очень сильно, и через несколько дней после батюшки меня повезли в Троицк. Там жили другие мои дядя и тётя. У них мы переночевали, а утром поехали в одну из окрестных деревушек к какой-то бабушке-знахарке.

Бабушка-знахарка та весёлая была. Тёте и дяде рта раскрыть не дала, а тут же им что-то рассказывать стала. Я сейчас уже не помню, что, а тогда и не поняла, о чём это. Однако у дяди и тёти, что называется, челюсти поотвисали, и глаза из орбит повылезали. В заключении она сказала, чтобы они оставили меня у неё, сами уехали и вернулись за мной через три часа.

Когда дядя и тётя ушли, я спросила бабушку, чего это такое она им говорила, что им аж не по себе стало.

Бабушка рассмеялась и сказала: «Да чушь это всё, дитятко. Я им это всё говорила, чтобы они потом поверили тому, что про тебя скажу».

«А что Вы им скажете?», — спросила я.

«Что есть, то и скажу, дитятко», — ответила бабушка.

«А что есть?», — снова спросила я.

«При тебе говорить буду, так что услышишь», — ответила она.

Тут открылась дверь, и вошёл какой-то мальчик, и мы втроём отправились в лес, есть чернику. Когда вернулись, бабушка сказала тому мальчику идти домой, а мне согрела чаю. Вскоре вернулись дядя и тётя.

Они настаивали, что не следует говорить обо мне в моём присутствии, но бабушка ответила им:

«Ей больше чем вам открыто, а потому она должна знать, что я про неё скажу, чтобы вы вели себя с нею так, как нужно, а не так, как вы себе от непонимания придумали, ибо не чуете вы того, что она чует».

И дальше она сказала:

«Дитё это чует и понимает то, что скрыто от глаз и ушей. Если соберётесь скотину какую резать, прежде у неё спросите. Она укажет, какую можно, а какую нельзя ещё. Если же скажет, чтобы ей нож дали, дайте. Потому что она животину от страха и боли убережёт».

«Она Вам про курицу рассказала?», — спросила тётя.

«Про какую курицу?», — спросила бабушка.

Ей никто не сообщил о причине нашего визита.

«Я курицу зарезала», — сказала я.

«Что чувствовала? — спросила она и добавила, — Не говори. Дай руку и почувствуй снова».

Я кивнула, протянула ей руку и закрыла глаза. Через время, бабушка потрепала меня по голове и сказала:

«Ай да дитятко!».

Я открыла глаза. Бабушка подошла к моим дяде и тёте и говорит:

«Если на охоту кто ходит, пусть её с собой берут. Всегда с добычей будете. И не с простой добычей, а с добычей, что особую силу даёт».

Не знаю, как дядя и тётя отнеслись к тому, что наговорила им бабушка-знахарка, поскольку при мне это ни разу не обсуждалось, однако больше ни к кому меня не водили, и перестали запирать в комнате на ночь. Правда, пока я жила у них, никто ни разу не последовал рекомендации советоваться со мной и уж тем более давать нож. И на охоту меня тоже ни разу не брали.

- Ты узнала того мальчика? — спросил Лоренц.

- Нет, — в недоумении ответила Оксана. — Я жила в Троицке примерно полгода, когда мне было года три-четыре, но…

- Я имею в виду не тогда, — перебил Лоренц. — Я имею в виду сейчас.

- Сейчас?

Ничего не понимая, Оксана уставилась на Лоренца.

- То был Ихан, — проурчал Зив. — Мы тоже были там, когда тебя привозили. Не пытайся вспомнить. Ты нас тогда не видела. Когда вы втроём собирали чернику, мы бродили неподалёку, но прятались.

Признайся, ведь после той поездки ты перестала чувствовать страх и боль животных, которых убивают, и у тебя прекратилось то, что твои родственники считали эпилептическими припадками, так?

- Да.

- Это мы тебя научили, но так, что всё это не попало в твоё сознание, а потому ты стала уметь это делать, не отдавая себе отчёта.

- По правде говоря, — замурлыкал Лоренц, — когда мы встретили тебя уже взрослой, мы сами не узнали в тебе ту удивительную девочку, и догадались об этом только сейчас по твоему рассказу. Оксана, ты сильно изменилась с тех пор. Я имею в виду не внешность. Однако у меня есть подозрения, что, несмотря на это, Ихан тебя узнал.

- Оксана, как я поняла, твой опыт с курицей не был единственным? — спросила Ира.

- Верно, — ответила Оксана. — В конце того лета меня отвезли в Челябинск к сестре моего дедушки. Она была учительницей начальных классов, а её муж преподавал в каком-то техникуме. Потом я жила в Магнитогорске у их старшей дочери.

Снова в деревню — но к другим дяде и тёте — я попала, когда мне уже было тринадцать. То были самые младшие дядя и тётя, и их двое сыновей ещё не ходили в школу.

Сначала я чувствовала, что ко мне приглядываются с опасением, но вскоре мне стали доверять, по всей видимости, не представляя себе, как девочка, с такой любовью и заботой ухаживающая за животными, могла хладнокровно перерезать курице горло.

Я там провела весь учебный год. На лето другие дяди и тёти привезли к ним своих детей дошкольного возраста. В общем, там получилось что-то вроде детского сада.

Та тётя преподавала русский, литературу и историю в сельской школе, а дядя работал инженером на каком-то заводе в Кусе. Однажды он уехал на работу, а там его неожиданно отправили в срочную командировку. В общем, вместо того чтобы вернуться вечером, его не было целую неделю.

На третий день той недели ко мне пришла тётя. Она долго мялась и заикалась, но, в конце концов, объяснила, что закончились продукты, и нужно зарезать курицу, чтобы накормить ораву детей, а она боится. Тут я поняла, что о моей истории знают все, хоть и не упоминают этого при мне.

Я взяла таз и нож и отправилась в курятник. Ни от одной из куриц я не чувствовала того, что от той. Я заглянула в другие сараи с животными и обнаружила козлёнка, от которого это ощущение исходило даже сильнее, чем от той курицы.

Я вернулась к тёте. Она нервно ходила по кухне, и вздрогнула всем телом, когда я вошла. Я сказала ей, что нельзя резать курицу, но можно зарезать козлёнка. Тётя настаивала, чтобы я объяснила, почему. Я пыталась, но она не понимала, о чём я говорю. Тогда я в отчаянии схватила её за руку, крикнула «Вот почему!» и воспроизвела в себе страх животного, которое не готово к своей участи.

Не знаю, насколько мне удалось передать тёте это чувство, но когда я открыла глаза и глянула на неё, та смотрела на меня с мистическим ужасом и больше не стала спорить.

Я сказала ей, что козлёнок слишком большой, и я не смогу удержать его, когда тело будет биться, а потому мне нужна её помощь.

«Не бойтесь, — сказала я, — это совсем не то, что Вы думаете».

Тётя послушно поплелась за мной. Как я узнала потом, ей приходилось несколько раз помогать в подобных случаях, и после этого она по несколько дней не могла прийти в себя.

Я вывела козлёнка из сарая и повела в другой, где хранились лопаты, грабли и прочий инвентарь. Тётя шла за мной белая как смерть, неся таз с ножом и сверля меня ошеломлённым и наполненным ужасом взглядом.

Потом она рассказала мне, что когда её муж делал то же самое, выбранное им животное упиралось, вырывалось, орало не своим голосом, а козлёнок шёл рядом со мной совершенно спокойно. Тогда тётя решила, что он просто привязался ко мне, потому что я ухаживала и за козами тоже, и не понимает, куда и зачем его ведут. От этого то, что я вот-вот должна была сделать, казалось ей ещё ужасней.

Зайдя в сарай, я глянула на тётю и поняла, что в том состоянии, в котором она находится, она ни то что помогать не сможет, а создаст кучу проблем. Однако козлёнок был уже почти взрослый и довольно крупный. Я знала, что одна не справлюсь с ним. Я снова попросила тётю дать руку и, насколько у меня получилось, передала ей то, что чувствовала от козлёнка.

Когда мы вместе разделывали тушу, тётю прорвало, и она, едва отдавая себе отчёт в том, что говорит, рассказывала мне, что с ней творилось в подобных ситуациях. Она рассказывала, насколько это было не похоже на то, что она переживала в момент, когда я заколола козлёнка, и пока она помогала мне держать бьющееся в судорогах уже мёртвое тело.

Объяснить ей причину разницы оказалось проще, чем я предполагала. Дело в том, что у моего дяди не хватало духу, и из-за этого он мучил животное ужасно, прежде чем ему, в конце концов, удавалось убить его. Наш же козлёнок даже мекнуть не успел.

В общем, всё, что я ей сказала в качестве объяснения, это то, что законы выживания на Земле не я придумывала. При этом я очень люблю животных и не хочу, чтобы они мучились от страха и боли.

Тётя спросила, как я заставила её почувствовать сначала панический страх смерти, а затем успокоиться и даже ощутить что-то вообще сопоставимое только с восторгом. Я ответила, что ведь она сама, когда её детям плохо, берёт их на руки, прижимает к себе и таким образом передаёт свои чувства. Не знаю, насколько убедительным получилось моё объяснение, но её, к счастью, оно удовлетворило, и она прекратила расспрашивать меня.

Вскоре её ждал новый шок.

Она увязалась за мной, когда я пошла кормить коз. Те кинулись ко мне как фанаты к своему кумиру. Они всегда встречали меня радостно, но в этот раз это было что-то особенное. При этом тётя знала, как те же самые козы шарахались от дяди, как чёрт от ладана.

Снова посыпались вопросы, на которые у меня были ответы, но такие, которые гарантировали мне новое посещение психиатрической больницы. В общем, я ответила ей, что не знаю, почему так получается, но если ей небезразлично мучаются животные перед смертью или нет, попросила позволить мне делать то, что я сделала.

Когда вернулся дядя, тётя рассказала ему, что произошло, и о чём я попросила. Он пришёл в ужас. Вновь был поднят вопрос о моей опасности для окружающих. Они разговаривали на повышенных тонах. Я всё слышала и, в конце концов, не выдержала, ворвалась в их комнату и крикнула:

«Да поймите же! Мне не нравится убивать, но ещё больше мне не нравится, что вы мучаете животных! Я же умею делать так, чтобы они не мучились.

Тётя, Вы же сами видели, что тому козлёнку не было страшно, и он не успел почувствовать боль! Что в этом плохого? Неужели полчаса пыток, которые устраиваете им Вы, дядя, лучше?»

Дядя и тётя опешили и долго смотрели на меня, не произнося ни слова. В конце концов, дядя сказал:

«Вынужден согласиться, что это — разумно».

С тех пор обеспечение мясом стало моей обязанностью. Относились ко мне с опаской, но дядя, что называется, вздохнул с облегчением, когда это бремя спало с его плеч. Мне даже удалось убедить дядю и тётю подстраивать свои потребности в мясе под интересы животных.

Я прожила у них ещё два года, но когда пришло время выпускного класса, меня снова отвезли в Челябинск.

Ирина Борисовна, если до конца честно, то я наврала своим дяде и тёте, что мне не нравится убивать. На самом деле, мне нравилось, но только в особых случаях. Я понимаю, звучит это всё ужасно, но, коли уж речь идёт о полном доверии… — Оксана остановилась, не окончив фразу.

- Оксана, если бы ты мне это рассказала до отпуска, я бы точно была бы в шоке и в ужасе, но теперь нет.

Где-то с мая мы со Станиславом Андреевичем стали проводить выходные в горах. По его настоянию мы не брали с собой никаких продуктов и питались тем, что давал лес. В том числе и мясом.

Пока это были прогулки выходного дня, Стас приносил свою добычу разделанной до состояния «как в магазине», и для меня это был обычный продукт питания, никак не ассоциировавшийся с убийством. Поначалу я даже подозревала, что Стас правда купил его, а не добыл на охоте.

Довольно быстро от этого подозрения пришлось отказаться. Между тем, Стас разжёг у меня желание научиться охоте. Дело в том, что на охоту он уходил, имея при себе только нож, и я представить не могла, как сей нож способен помочь в охоте на какого-нибудь зверя, и уж тем более птицу. Это и разжигало любопытство.

Отпуск мы провели в горах. В самом его начале Стас сообщил, что пришло время учить меня охоте. Он сказал, что для начала я лишь посмотрю, как это делает он. В тот раз он убил при мне зайца. До этого я видела сцены убийства только в кино. В реальной жизни это было настолько ужасно, что мне стало плохо.

После этого в течение нескольких дней Стас переворачивал для меня мир. Как это происходило, я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. Он научил меня улавливать то ощущение, о котором ты говорила. Затем мне пришлось с помощью этого ощущения найти животное, которое станет нашей добычей.

В этот раз он убил при мне довольно крупную птицу, которая называется кавказский улар. И в этот раз, это было абсолютно другое ощущение. То ощущение, о котором рассказывала ты. То ощущение, которое можно описать словами «восторг», «экстаз» и «эйфория» за неимением более подходящих.

То, что я испытала в первый раз, Стас назвал первым приближением. То, что испытывала в детстве ты, чувствуя страх и боль, убиваемого животного, Стас назвал вторым приближением. Мне тоже пришлось через него пройти, но не с животным, а с растением. Кстати, с растениями тоже можно общаться. Как? Тоже расскажу как-нибудь потом.

- Мы научим, — вставил Зив.

- Спасибо. — Ира улыбнулась ему. — Так вот… А то, что ты чувствовала, когда сама убивала животных, и то, что я почувствовала, когда Стас убивал кавказского улара, он назвал третьим приближением.

Первое, второе и третье приближения — это не разновидности отношения к убийству. Это — разновидности уровней взаимодействия.

Человек знаком только с одним уровнем взаимодействия. Со взаимодействием через посредничество внешнего мира. Осуществляется оно с помощью сознания. Сознание работает с символами. Каждый вид животных и растений использует свой набор символов, и сознание одного вида неспособно качественно обрабатывать символы другого вида.

К примеру, когда ты общалась, допустим, с козами и понимала их, ты не имела ни малейшего представления, о чём они блеют, ведь так?

- Да, их блеяние не имело отношения к моему пониманию их, хотя я и могла трактовать смысл интонаций.

- Вот это и есть неспособность сознания одного вида качественно расшифровывать символы другого. Ведь и козы в некоторой степени понимают человеческую речь, но лишь на уровне отдельных слов-команд. Верно?

- Да.

- Схема взаимодействия через посредничество внешнего мира такова:

Информация поступает в сознание, там переводится в символы, с которыми работает сознание данного вида, и в этих символах передаётся во внешний мир. Сознание другого представителя того же вида благодаря понятным символам получает эту информацию в полном объёме. У людей такими символами, в первую очередь, является речь.

Прямое взаимодействие двух внутренних миров без посредничества внешнего осуществляется за пределами сознания. А что такое сознание?

Люди убеждены, что их сознание и есть внутренний мир. На самом деле, сознание — это лишь тоненькая плёночка на поверхности внутреннего мира. Сознание — это мостик между внешним миром и внутренним.

С другой стороны, информация, которая не достигает сознания, для него не существует. К примеру, пока мы с тобой разговариваем, у тебя работает печень, но информация о её работе не достигает твоего сознания, а потому ты не в курсе, чем сейчас занимается твоя собственная печень.

Так вот, прямое взаимодействие внутренних миров осуществляется за пределами сознания, но для того чтобы быть в курсе такого взаимодействия, информация о нём должна поступать в сознание, иначе получается то же самое, что с печенью.

Таким образом, схема непосредственного взаимодействия двух внутренних миров без посредничества мира внешнего такова:

Информация поступает в сознание, там обрабатывается, но отправляется не во внешний мир, а обратно во внутренний. Оттуда она передаётся во внутренний мир другого существа, откуда поступает в его сознание, где обрабатывается.

Для ответа, само собой, информацию из сознания нужно снова отправить во внутренний мир и оттуда передать внутреннему миру первого существа, откуда оно должно поступить в его сознание.

Сразу видно, что такой путь длиннее, труднее, сложнее и, соответственно, требует бо́льших затрат энергии. Поэтому, если какой-либо вид замыкается на себе — как это произошло с человечеством — и информация других видов прекращает представлять для него ценность, сведения о таком взаимодействии перестают достигать сознания.

То, что человечество замкнулось в пределах своего вида и утратило способность межвидового общения, а вместе с ней и восприятие другого внутреннего мира именно как другого внутреннего мира, а не как объекта мира внешнего — это не роковая ошибка, не досадное упущение и не является чем-то плохим.

Благодаря этому, человечество разработало огромное количество сложных систем символов, главная из которых — человеческая речь. Вся человеческая культура — это результат энергии, нерастраченной на непосредственное взаимодействие внутренних миров.

С другой стороны, хоть человечество и замкнулось в пределах своего вида, оно продолжает существовать рядом с огромным многообразием животных и растений, которые хранят возможность непосредственного взаимодействия внутренних миров и восприятия другого внутреннего мира именно как другого внутреннего мира, а не как объекта мира внешнего. И это тоже не является недоразумением.

Оксана, перед тем как мы занялись первой Мишиной игрой, я дала ему почитать работу Евгения Вениаминовича о символах Славянской Азбуки.

Я обязательно дам тебе её тоже.

Потом, Евгений Вениаминович посвятил Мишу в принципы работы с символами. На основе этой информации Миша сделал первый вариант анимационной заставки. Ничего хорошего, кроме самой идеи, в том, что он сделал, не было.

Я объяснила Мише, что всё, что он прочёл, и всё, что ему рассказывал Евгений Вениаминович, он знал и до этого, но на интуитивном уровне. То есть, знал на уровне владения навыками, а весь этот материал лишь помог ему вывести своё знание на уровень сознания. Теперь же ему нужно этот багаж снова перевести на интуитивный уровень, то есть, на уровень навыков, за счёт чего его изначальные интуитивные навыки приобретут иное, гораздо более высокое качество.

Другой пример. Я хорошо рисовала с раннего детства. В художественной школе, а затем в училище и в академии мне объяснили законы изобразительного искусства. То, что мне объясняли, я и так знала интуитивно на уровне навыков. Когда же это пришло ко мне в виде теоретической информации, поначалу она мешала мне, заставляя задумываться, а правильно ли я делаю. Я себе напоминала сороконожку, которую учили правильно ходить. Однако постепенно эта информация вновь перешла на интуитивный уровень. Как только это произошло, мои навыки приобрели иное качество.

Оба примера — не самые удачные, но они характеризуют принцип «туда и обратно». Принцип, который позволяет обрести код доступа к Источнику, код доступа в тайные хранилища внутреннего мира.

Если бы человечество не отгородилось от остальных видов, доступных его восприятию, оно бы никогда не достигло того уровня творчества и развития сознания, которого ему удалось достичь. Теперь же, когда этот уровень достигнут, неплохо было бы вернуться к возможности, которой пользуются, которую хранят животные и растения. То, что эта возможность вполне доступна, ты знаешь как никто другой.

Оксана, практически все наши со Станиславом Андреевичем разговоры о тебе начинаются с одной и той же фразы: «Я опять в шоке от Оксаны». Я уверена, что причина каждого нового шока от тебя — как минимум, главная из причин — кроется в том, что ты умеешь пользоваться возможностью, которую хранят животные и растения, возможностью непосредственного взаимодействия внутренних миров без посредничества внешнего.

Ты не просто теоретически уверена, что другое существо — человек, животное, растение — это другой внутренний мир, ты воспринимаешь его именно как другой внутренний мир, а не как объект внешнего мира.

- Подождите, Ирина Борисовна, получается, что если можно так воспринимать, то можно и изучать не только свой внутренний мир, но и другой внутренний мир тоже?

- Нет, Оксана. Это невозможно. С другим внутренним миром можно контактировать непосредственно, передавая информацию без посредничества внешнего мира, сознания и символов, и получая таким же образом. Мало того, изучение другого внутреннего мира не только невозможно, но и бессмысленно. Почему?

Люди изучают психологию, считая, что психика, работа сознания и подсознания — это и есть внутренний мир.

Сознание, как я уже говорила, это тоненькая плёночка на поверхности внутреннего мира.

Подсознание — намного более толстая прослойка под этой тоненькой плёночкой.

Собственно внутренний мир находится гораздо глубже.