Символ символа. Серия: Аз Фита Ижица. Часть III: Остров бродячих собак. Книга 9

- Стас, я всё равно не могу понять, почему ты вёл себя с Надей так, что она до сих пор в ужасе шарахается от тебя.

- Ну! Насчёт «шарахается в ужасе» ты преувеличиваешь.

- Не спорю, но…

- Ира, — перебил Стас, — на мой взгляд, я объяснил тебе причину особенностей своих отношений с Надей более чем подробно.

- Да. Но… Стас, ты сегодня предложил мне вспомнить историю с Раулем. Так вот, в этой истории есть один занимательный эпизод.

Мне реально было несладко, и при каждой возможности я бегала плакаться в жилетку — точнее, в шкуру — Зиву и Лоренцу.

Так вот, однажды в состоянии полувменяемости я решила плюнуть на то, что непонятно почему сдерживало меня, но едва я приступила к воплощению своего решения в жизнь, меня объял панический ужас, и я в полном смысле слова сбежала. Само собой, побег закончился в компании Зива и Лоренца. Они предположили, что столь сильный страх должен излечить меня от страсти. Прислушавшись к себе, я констатировала полное безразличие в отношении Рауля.

Наваждение длилось до середины следующего дня. Когда я обнаружила, что ничего не изменилось, и Рауль так и продолжает вызывать у меня всё те же самые чувства и эмоции, знаешь, что со мной произошло? Я обрадовалась! Да, всё это было мучительно, но с другой стороны…

Короче, Стас, неужели ты считаешь, что если бы ты воспользовался своими чувствами к Наде так, как такими чувствами принято пользоваться, и позволил бы ей сделать то же самое, ей бы от этого было только хуже?

- Именно так я и считаю. Почему? Объясню на примере Гениной матери. Я разговаривал с ней незадолго до её смерти. Разумеется, мы и до этого с ней общались, но в тот раз она стала изливать мне душу.

Так вот, для того чтобы обеспечить Гене необходимые для него условия внутриутробного развития и рождения, Женя провёл с его матерью чуть больше двух часов. Ни до этого, ни после она его больше не видела, но всю свою жизнь она жила вот этими вот двумя часами.

- Стас, а что в этом плохого? Насколько я знаю по рассказам Гены, жизнь его матери в целом — это нечто серое, тусклое и безрадостное. Что плохого в том, что Женя подарил ей такой яркий момент, который она лелеяла в своей памяти до конца своих дней? Даже если эти воспоминания, в каком-то смысле, были для неё мучительными.

- Ира, я не слишком хорошо знаю подробности жизни Гениной матери, но уверен, что её жизнь была не такой уж серой, тусклой и безрадостной, а тот момент — не до такой степени ярким, как может показаться. При этом она действительно прожила серую, тусклую и безрадостную жизнь с единственным ярким моментом. А знаешь почему? Потому что этот момент не позволил ей заметить тех радостей, которые выпали на её долю.

Повторяю, я не знаком с подробностями её жизни, но я знаю, что она не заметила, какой потрясающий у неё сын. Она не заметила его любви к себе и заботы даже на самом заметном для человека материальном уровне.

Едва обустроившись в Коста-Рике, Гена забрал свою мать туда. Однако всего через месяц он вынужден был вернуть её в Россию. Его мать не приняла Лу и превратила их жизнь в ад.

В России Гена купил ей дом и нанял полный комплект прислуги, избавляющий её от бытовых забот. В итоге, она устроила ему допрос с целью выяснить, откуда у него столько денег, и с угрозами заявить на него в соответствующие органы.

Чтобы её успокоить, Гена продал дом, купил небольшую квартиру и сам выкраивал время, чтобы помочь по хозяйству. Ты немного знакома с графиком Гены и можешь себе представить, чего ему стоило сбегать для неё в магазин или починить текущий кран, даже с учётом проходов.

Правда, продолжалось это недолго. Мать обвинила его в краже своей пенсии, при этом ни разу не заметив, что приносимая им из магазина сдача, как минимум, раза в два превышает ту сумму, которую она ему выдала.

В общем, она его выгнала со словами: «Чтобы духу твоего тут больше не было!».

Гена пришёл ко мне в шоке и с вопросом: «Что делать?».

Ну что, по старым связям моего отца нашли женщину, имеющую опыт работы в соответствующих органах. Она внедрилась к Гениной матери в качестве приятельницы и последние годы её жизни обеспечивала ей комфорт и благополучие.

- Стас, то, что ты рассказываешь, это описание старческого маразма. Сомневаюсь, что особенности его проявления связаны с тем, что сделал Женя.

- Мне тоже не приходило в голову связать это вплоть до того, как она разоткровенничалась со мной.

Генины мать и отчим — оба выходцы из глухой провинции. Познакомились они, когда учились в Москве. Она — в институте культуры, а он — в строительном.

Оба мечтали в Москве остаться, но тогда такие мечты осуществлялись с большим трудом. Однако Генин отчим хорошо зарекомендовал себя во время учёбы, и ему пообещали помочь устроиться в Москве, если он отработает лет пять на севере. Он согласился, женился на Гениной матери и они уехали.

Пять лет превратились в семь, а обещание так и оставалось обещанием. Он решил взять судьбу в свои руки, поехал в Москву, нашёл работу, обеспечивающую его с женой жильём и временной пропиской, и они переехали.

Согласись, превратиться в рядового сантехника в домоуправлении после главного инженера крупной строительной организации — это серьёзное испытание. Разумеется, он рассматривал такое резкое понижение социального статуса лишь стартом и не сомневался, что быстро восстановит свои позиции.

Конечно же, у них была масса сложностей — и внутрисемейных тоже — но вполне обычных с учётом ситуации.

И тут появился Женя.

Мать Гены ничего не говорила по этому поводу прямо, но у меня создалось впечатление, что на тот момент супружеская измена не была для неё чем-то принципиально новым. Тем не менее, Женя произвёл на неё особое впечатление. Впрочем, кто бы сомневался!

По её словам, для неё мир перевернулся, и жизнь другими красками засияла и уже больше никогда не была прежней. То, что больше уже не была прежней, это точно. Только вот никакими красками она не засияла. После встречи с Женей, мать Гены потеряла интерес к жизни.

Я её хорошо помню с раннего детства. Заторможенное, амёбоподобное бесформенное создание, едва следящее за собой даже на уровне элементарной гигиены. При этом во дворе рассказывали, что когда она только приехала, то была жизнерадостная хохотушка, которая постоянно устраивала детские мероприятия на базе библиотеки.

Говорят, она очень любила с детьми заниматься. А вот Гену — её сына — мой отец учил, как рубашку в брюки заправлять и в носу не ковырять.

Такие изменения в ней во дворе объясняли тем, что муж пьёт. Но отчим Гены пить начал, когда мне уже лет шесть было. А вот мать его жизнерадостной хохотушкой, устраивающей в библиотеке праздники для детей, я не помню.

- Стас, подожди. Гена говорил, что его отчим…

- Спокон веку пил? — перебил Стас. — Просто, до того как он пить начал, Гена его практически не видел, потому что он каждую свободную минуту отдавал тому, чтобы наладить жизнь. Он пить начал, только тогда, когда окончательно сдался.

Отчим Гены попал в ситуацию замкнутого круга, которые в те времена создавались мастерски.

Когда он только приехал в Москву, всё выглядело ясным и понятным. Пять лет служебная квартира, временная прописка и работа сантехником. Через пять лет — собственная квартира, постоянная прописка и работай, где хочешь, с учётом образования и опыта.

Через пять лет выяснилось, что квартиру дать не могут, потому что их нет, и нужно встать на очередь. На очередь же ставят только людей с постоянной пропиской. Постоянную прописку сделать невозможно, потому что квартира служебная. Чтобы продолжать в ней жить, нужно работать сантехником.

Отчим Гены не возражал совмещать обязанности сантехника с работой, соответствующей его образованию и опыту, и чтобы не терять инженерный стаж совмещал с самого начала, но…

По совместительству он за копейки работал инженером-консультантом в какой-то строительной конторе в области. На аналогичную должность в Москве с временной пропиской не брали.

Его обязанности напоминали то, что сейчас называют работой на удалённом доступе. Ездил он в свою контору один-два раза в неделю, но работой был загружен сверх всякой меры.

В течение многих лет он работал круглыми сутками, спя урывками между выполнением плановых обязанностей сантехника, экстренными вызовами и инженерными расчётами, а потому ещё задолго до того, как начал пить, нередко выглядел как пьяный.

Мои родители получили квартиру в том доме за несколько месяцев до моего рождения. Познакомившись с отчимом Гены, мой отец взялся ему помочь, но тогда он ещё не имел особого веса, и всё, что ему удалось сделать, это поставить их на очередь на квартиру. Очередь же та продвигалась не вперёд, а назад, потому что то и дело вперёд них ставили тех, у кого прописка постоянная.

В общем, на втором десятке лет такой жизни без намёка на просвет отчим Гены выдохся. Окончательно он сломался, когда напортачил в расчётах, и по его вине на стройплощадке произошёл несчастный случай, в результате которого двое рабочих попали в больницу с тяжёлыми переломами.

- Стас, а Гена это всё знает?

- И да, и нет.

- Это как?

- Знает, потому что мой отец не раз рассказывал ему всё это в воспитательных целях. Правда, с другой подачей и другими акцентами. А не знает, потому что, сравнивая рассказы с действительностью, которую он на тот момент видел, относился он к ним точно так же как и к беседам о преимуществах социалистического образа жизни, которые мой отец любил вести с нами.

- Стас, можно очень личный вопрос?

- Конечно, можно.

- Мне Игорь Афанасьевич говорил, что твой отец застрелился. Почему?

- Самоубийство — это официальная версия, на которой настоял отец перед смертью. — Стас тяжело вздохнул. — Я был в Тюмени. Мне позвонил друг отца и сообщил, что отец в тяжёлом состоянии. Звучание его голоса не оставляло сомнений, что тяжёлое состояние продлится недолго.

Естественно, мне было плевать, кто что как воспримет и как поймёт. Через ближайший проход я вышел прямо к отцу и оказался в больничной палате.

Вокруг суетились врачи. Судя по всему, отца только что привезли. В общем, всем было не до того, каким образом я сюда попал.

Отец повторял как в бреду: «Я покончил с собой».

Я растолкал всех и подошёл к нему. Отец был в сознании и узнал меня.

Он сказал: «Мне не поможешь. Я покончил с собой. Спаси мальчика. Я знаю, ты можешь. Я покончил с собой».

Затем он ещё несколько раз повторил «Я покончил с собой» и умер.

Его пытались вернуть к жизни, но безуспешно. Я знал, что это бесполезно. Если бы существовал малейший шанс сохранить отцу жизнь, я бы сам его вытащил обратно на Этот Свет. Но… Когда я его увидел, я так и не смог понять, какими фантастическими силами он умудрялся держаться за самый краешек этой жизни ради того, чтобы сказать мне то, что он сказал. Как только отец убедился, что я его понял, он вздохнул с облегчением и отпустил тот самый краешек этой жизни, за который умудрялся держаться вопреки всему.

Разумеется, в тот момент я не имел ни малейшего представления, о чём он говорит, но его последние слова намертво впечатались в моё сознание.

Когда попытки вернуть отца к жизни признали бесполезными и прекратили, ко мне подошёл врач. Ты его знаешь.

- Пётр Иванович, который наблюдал меня после переливания крови?

- Да.

- Стас, я тогда лежала на том самом месте, где умер твой отец?

- Как догадалась?

- Не знаю. Мне просто ни с того ни с сего пришло это в голову. Что было дальше?

- Дальше… Пётр Иванович спросил меня, кем я прихожусь его пациенту, которого он не смог спасти. Я ответил, что я — его сын. Пётр Иванович замялся в нерешительности. Я показал ему свой паспорт, дабы подтвердить свои слова.

Удостоверившись, что я тот, за кого себя выдаю, Пётр Иванович сказал, что, несмотря на настоятельные заверения моего отца, огнестрельное ранение, которое стало причиной его смерти, однозначно свидетельствует о том, что это не было попыткой самоубийства.

Я ответил ему, что на данный момент не знаю ничего о том, что случилось, и что значат предсмертные слова моего отца, но желание умирающего — это закон. Поэтому ему придётся составить заключение о смерти так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что это было самоубийство.

Пётр Иванович уставился на меня в недоумении и сказал: «Неужели Вы не понимаете, что Вашего отца застрелили? Неужели Вам не хочется выяснить, кто и почему это сделал? Неужели Вам не хочется правосудия и возмездия?».

Я ответил ему: «Я понимаю, что моего отца застрелили, и я обязательно выясню, кто и почему это сделал. Для этого мне не нужна ничья помощь. Я не знаю, что буду делать, когда всё выясню. Единственное, что я знаю — и Вы знаете это не хуже меня — отец более чем однозначно выразил своё желание, чтобы официальной версией его смерти было признано самоубийство. Как и Вы, я не знаю, почему он настаивал на этом, но раз уж настаивал, не сомневаюсь, что у него имелись на то причины».

Пётр Иванович задумался, а потом предложил: «Давайте сделаем так. Я немного потяну время с окончательным заключением о смерти. Не знаю, хватит ли Вам этого времени, чтобы выяснить всё, но… Короче, это — хоть что-то, чтобы немного оправиться от шока и подумать».

Я поблагодарил его и спросил, каким образом мой отец попал в больницу. Пётр Иванович ответил, что человек, который привёз его, вряд ли собирался покидать здание, пока не узнает что-либо конкретное о состоянии моего отца, а потому, скорее всего, сейчас находится в приёмном отделении. Я спустился туда.

Там сидел тот самый друг моего отца, который звонил мне. Разумеется, он был в шоке, увидев меня, и первым делом спросил, как я мог оказаться здесь столь быстро.

«Неважно», — ответил я ему, сообщил, что отец умер, повторил его предсмертные слова и спросил, что это может значить.

Его реакция не оставляла сомнений, что он великолепно осведомлён о том, что произошло, но добиться от него вразумительного ответа удалось с большим трудом.

В общем, дело было так:

Мой отец вместе со своими друзьями поехал отдыхать туда, где сейчас расположен пансионат «Лесной».

Я выкупил эту землю несколькими годами позже и построил его.

Тогда же, это были закрытые охотничьи угодья с небольшой базой отдыха, которая в советские времена функционировала в качестве места проведения активного досуга работников высших партийных структур.

В начале девяностых всё это находилось в некотором запустении, но по старой памяти мой отец и его друзья продолжали ездить туда на охоту.

В этот раз один из друзей отца взял с собой своего пятнадцатилетнего внука. Во время охоты тот испугался выстрела, резко повернулся, непроизвольно нажал курок, и попал в моего отца.

Выслушав объяснения, я потребовал отвезти меня к этому мальчику.

Друг отца побелел и завопил: «Стас, пойми, он — всего лишь ребёнок!».

Я повторил своё требование и добавил: «Мой отец перед смертью попросил спасти мальчика. Как Вы думаете, что я собираюсь делать?».

Его взгляд оставался перепуганным, но он сказал: «Поехали».

На базе отдыха в холле одного из охотничьих домиков двое из компании взяли на себя персонал и объясняли, что произошло, ничего не объясняя. Что-что, а это бывшие партийные работники умели делать безупречно, независимо от состояния, в котором находились.

Мы не стали там задерживаться и поднялись на второй этаж.

Все остальные собрались в одной из комнат. Мальчик бился в истерике, а они пытались напоить его валерьянкой.

Когда я зашёл, все, кроме него, застыли в ужасе. Дед мальчика закрыл его собой от меня.

Глядя ему в глаза, я сказал: «Мой отец скончался. Он покончил жизнь самоубийством. Перед смертью он попросил меня помочь Вашему внуку. Именно этим я и собираюсь заняться сейчас. А потому, пожалуйста, оставьте меня с ним наедине и ознакомьтесь с официальной версией того, что произошло, а затем изложите её персоналу».

Официальную версию мы сочинили пока ехали. Именно процесс её сочинения убедил друга моего отца, что я не собираюсь устраивать самосуд над ребёнком.

В общем, он помог мне выставить всех за дверь, потому что на мою вежливую просьбу никто никак не отреагировал.

Мальчик был в ужасном состоянии. Я долго возился с ним, пока он не заснул относительно спокойно. Ну а затем забота о нём растянулась на годы.

Именно ради него я несколько лет совмещал свою обычную деятельность с преподаванием в МГИМО. Он учился на одном курсе с Сашей. Правда, не на юридическом, а на экономическом.

Сейчас он работает то в одной, то в другой из высших структур власти. В данное время, если не ошибаюсь, в администрации президента.

По понятным причинам, мы не поддерживаем тесного дружеского общения, но периодически он обращается ко мне, если нужна материальная поддержка каких-нибудь проектов. Я тоже периодически обращаюсь к нему, если возникают вопросы, входящие в круг его возможностей.

Именно к нему я собираюсь обратиться сейчас, чтобы разыскать брата Оксаны. Естественно, сам он заниматься этим не будет, но без лишних вопросов поставит эту задачу в качестве первоочередной перед теми, кто способен её решить.

- Стас, а это не слишком, озадачивать работника администрации президента такими вопросами?

- Нет. Не слишком. — Стас улыбнулся. — Наши сугубо личные отношения позволяют мне озадачивать его любыми вопросами.

- Хотя да, — задумчиво согласилась Ира. — Он тебе многим…

- Ира, — перебил Стас, — он мне ничем не обязан. Тем, что я прикрыл его, не дал сойти с ума и поставил на ноги, он обязан моему отцу. Я это объяснил ему сразу же, как только он стал в состоянии что-то понимать.

Ира, честно, я не представляю себе, как бы отреагировал на ситуацию и что бы сделал, если бы не услышал от отца то, что он сказал перед смертью.

То, что ты знаешь о моих взаимоотношениях с отцом по рассказам, вряд ли создаёт у тебя верное впечатление о том, чем были эти взаимоотношения на самом деле.

Да, со времён моего раннего детства у нас с ним было много разногласий и много конфликтов, которые не иссякли, когда я стал взрослым. Однако чисто по-человечески я всегда знал, что при любом стечении обстоятельств отец сделает всё ради меня. Я старался не пользоваться этим, потому что, несмотря на разногласия и конфликты, всегда был готов на всё ради отца.