Мяупокалипсис: хроники отважных котов

Он на секунду замолчал, собираясь с мыслями.

— И там был он. Стоял у какой-то панели, крутил ручки, нажимал кнопки. На нём был комбинезон, весь в пыли, и каска… такая, с фонариком, только фонарик не горел. Он что-то бормотал. Я не всё разобрал, но одно слово слышал чётко: «стабилизация». Он всё время повторял: «Нужно стабилизировать. Нужно удержать».

Пуфик нахмурился, насколько это возможно для кота:

— Стабилизировать… что? Город? Эту штуку?

— Не знаю, — признался Шуршик. — Но он был… не злой. Он был… усталый. Как Шеф, когда у него не получается открыть банку, которую он открывал тысячу раз.

Мурзик-Котострофа, который до этого сидел, прижавшись к стене и стараясь стать как можно меньше, вдруг поднял голову:

— Значит, это не монстр. Это… просто человек, который пытается что-то починить. Даже если он уже не совсем человек.

Пуфик медленно кивнул. В его голове уже складывалась новая карта — не из линий и стрелок, а из смыслов: если тот, кто внутри, не враг, если он пытается удержать что-то под контролем, значит, с ним можно говорить. Не чипсами, так словами. Или хотя бы взглядом.

— Нам нужно вернуться, — тихо сказал Пуфик. — Не сейчас. Когда гул немного стихнет. И поговорить с ним.

Шуршик нервно дёрнул ухом:

— Ты хочешь сказать… пойти обратно? Туда?

— Не всем, — спокойно ответил Пуфик. — Я пойду. Один. Если он такой, как ты говоришь, — усталый, не злой, — он меня выслушает.

— Нет, — тут же встрял Мурзик-Котострофа. — Ты не пойдёшь один. Я иду с тобой. Если что, я буду… ну, не кричать, а… говорить. Громко, но вежливо. «Здравствуйте, мы не хотим ничего ломать, просто поболтать».

Пуфик хотел было возразить, но потом понял: спорить сейчас — значит терять время. А время было на вес тунца.

— Хорошо, — кивнул он. — Мы пойдём вдвоём. Шуршик останется здесь. Ты знаешь этот переулок. Если что-то пойдёт не так, ты сможешь вывести Шефа и остальных.

Шуршик хотел было обидеться, что его оставляют, но в его глазах мелькнуло другое чувство — гордость. Ему доверили самое важное: быть тем, кто ждёт и готов спасти остальных.

— Я буду здесь, — твёрдо сказал он. — И я буду слушать. Если услышу три царапка — я всё пойму.

Они подождали ещё немного, пока дыхание выровнялось, а лапы перестали дрожать. Потом осторожно выбрались из укрытия, держась в тени, проверяя каждый шаг, прислушиваясь к каждому шороху. Гул всё ещё вибрировал в воздухе, но теперь он казался не таким всепоглощающим — будто, спрятавшись, они на мгновение выпали из его власти.

Путь до кафе был неблизким, но теперь они шли не вслепую. Пуфик запоминал новые ориентиры: треснувшую вывеску, которая теперь висела под странным углом и отбрасывала тень, похожую на коготь; ржавую тележку, которую ветер медленно толкал по кругу, как игрушку; пятно на асфальте, которое напоминало карту далёкого острова. Каждый из этих предметов становился узлом в сети их мира — точкой, за которую можно было держаться, когда всё остальное рушилось.

Когда они наконец добрались до кафе, Шеф стоял у двери, будто знал, что они вернутся. Он не бросился к ним, не стал задавать вопросов — просто кивнул, как будто сказал: «Я знал, что вы справитесь».

Мурзик-Котострофа первым подошёл к нему, уткнулся лбом в его ботинок и тихо фыркнул — это у него означало что-то вроде «мы живы, и это главное». Шеф медленно опустил руку и погладил его между ушей, так осторожно, будто боялся, что кот рассыплется от одного прикосновения.

Пуфик сел на свой ящик-трибуну и рассказал всё: про люк, про человека в каске, про слово «стабилизация», про усталость в его движениях. Шеф слушал, не перебивая, только время от времени кивал, будто каждое слово попадало в какую-то старую, почти забытую ячейку его памяти.

Когда Пуфик закончил, Шеф подошёл к своей консервной машине, провёл по ней рукой, как по старому другу, и тихо произнёс:

— «Стабилизация»… Это слово я помню. Его говорили про подстанции. Про то, как держать напряжение, чтобы город не погас. Если кто-то сейчас пытается это делать… значит, он пытается удержать остатки света.

Пуфик посмотрел на него с надеждой:

— Значит, он не враг?

Шеф медленно покачал головой:

— Не думаю. Враг ломает. А тот, кто пытается стабилизировать, хочет сохранить. Даже если делает это неправильно. Даже если у него уже почти не осталось сил.

В кафе повисла тишина, но не тревожная, а та, что бывает перед важным решением. Все смотрели на Пуфика, будто ждали, что он скажет то самое слово, которое всё изменит.

И Пуфик сказал:

— Завтра мы пойдём к нему. Не чтобы остановить. А чтобы помочь. Если сможем.

Мурзик-Котострофа фыркнул, но в этом фырканье не было сарказма:

— Ну, если помогать, то я точно иду. Потому что помогать — это серьёзно. А серьёзное дело нельзя оставлять без моего голоса.

Шуршик, который только что вернулся, тихо проскользнув в дверь, кивнул:

— А я буду ждать здесь. И следить. И… может быть, придумаю, что можно взять с собой. Не чипсы. Что-то… настоящее. Что покажет, что мы пришли не просто так.

Шеф посмотрел на них по очереди, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то, похожее на гордость:

— Тогда нам нужно подготовиться. Не как к битве. Как к встрече.

И они начали готовиться. Пуфик чертил на полу новые схемы, отмечая безопасные маршруты и места, где можно спрятаться, если гул снова станет невыносимым. Шуршик собирал «набор для помощи»: кусок верёвки, старую перчатку (вдруг тому человеку нужна перчатка?), банку тунца (потому что «еда — это тоже помощь»). Мурзик-Котострофа репетировал вежливые фразы, стараясь говорить не громко, а внушительно: «Мы пришли с миром. И с вопросами. И, возможно, с советом».

А Шеф молча доставал из кладовки старые вещи, которые когда-то были частью нормальной жизни: потрёпанный блокнот, ручку, которая давно не писала, но которую он всё равно хранил, будто она была ключом к чему-то важному. Он положил их на стойку, как будто говорил: «Если придётся писать, у нас будет чем».

Ночь опустилась на город, но в кафе было светло. Не от ламп — их давно не было. А от того, что внутри них горело что-то своё: решимость, дружба, желание не сдаваться. Даже когда весь мир гудел, предупреждая, что сдаваться проще.

Пуфик сидел у окна, глядя, как луна пробивается сквозь облака, и думал о том, что завтра им предстоит сделать шаг не в темноту, а навстречу чему-то, что могло оказаться спасением. Или новой бедой. Но они не могли остаться в стороне. Потому что, когда кто-то пытается удержать свет, даже если у него почти не осталось сил, нельзя просто сидеть и смотреть. Нужно подойти. Сказать: «Мы здесь. Мы поможем. Если ты позволишь».

Часть 3. «Как говорят с теми, кто держит мир на плечах»

Утро выдалось странным: не светлым и не тёмным, а каким-то серовато-прозрачным, будто город надел тонкую вуаль, чтобы скрыть своё истинное лицо. Гул не исчез, но стал чуть мягче, как будто и сам устал от собственного напора. Он теперь не рвал воздух, а стелился по улицам, обтекая руины, словно река, ищущая новый путь.

Пуфик проснулся первым. Он не вскочил, не задрожал от нетерпения — он просто открыл глаза и понял: сегодня тот день, когда они пойдут не прятаться, а говорить. Он посидел немного, прислушиваясь к этому приглушённому гулу, и вдруг поймал себя на мысли, что уже различает в нём оттенки: вот тут он чуть выше — будто металл звенит от напряжения; там ниже — словно земля вздыхает; а где-то посередине слышится что-то похожее на ритм, почти как шаги, только очень тяжёлые.

Мурзик-Котострофа проснулся следом. Он потянулся, выгнув спину дугой так, что казалось, будто он собирается проглотить весь воздух в комнате, потом зевнул, обнажив внушительные клыки, и тут же постарался сделать вид, что это была не демонстрация силы, а просто утренняя гимнастика.

— Ну, — пробормотал он, косясь на Пуфика, — если сегодня мы идём договариваться, то мне нужно что-то… солидное. Чтобы голос звучал не как мяуканье котёнка, а как заявление дипломата.

Пуфик едва заметно улыбнулся:

— Ты и без заявлений звучишь внушительно. Но если хочешь, можешь надеть… ну, хотя бы тряпочку, как шарф. Будет выглядеть официально.

Мурзик на секунду задумался, потом фыркнул:

— Ладно. Пусть будет шарф. Но только чтобы он не мешал мне в случае чего… ну, ты понимаешь.

— Понимаю, — спокойно кивнул Пуфик. — Но сегодня мы не будем драться. Сегодня мы будем слушать.

Шуршик появился из кладовки, где он всю ночь что-то шуршал и перекладывал. В лапах он держал небольшой свёрток, аккуратно перевязанный куском верёвки.

— Это… — начал он, немного смущаясь, — это наш «набор для стабилизации». Я подумал, если тот человек пытается что-то удержать, может, ему пригодится что-то простое. Тут… старая батарейка. Вдруг она хоть чуть-чуть поможет. Ещё кусок провода — вдруг надо что-то соединить. И… — он немного замялся, — и банку тунца. Потому что если ты стоишь и держишь на себе целый город, тебе точно нужно есть.

Пуфик посмотрел на этот свёрток и почувствовал, как в груди что-то сжимается — не от страха, а от тепла. Это был не набор для битвы. Это был набор для помощи.

Шеф молча подошёл к стойке, взял тот самый блокнот и ручку, которые достал вчера, и протянул их Пуфику:

— Если он захочет объяснить… если будет говорить про напряжение, про фазы, про то, как всё устроено… записывай. Даже если не поймёшь сразу. Потом разберёмся.

Пуфик взял блокнот, ощущая его приятную тяжесть. Это был странный предмет для кота — плоский, с шершавыми страницами, пахнущий старой бумагой и чернилами, которые давно высохли. Но в нём была надежда: если они смогут записать хоть что-то, значит, мир ещё можно собрать по кусочкам.

Они вышли из кафе, и город встретил их не враждебностью, а ожиданием. Казалось, даже руины замерли, прислушиваясь: что же сделают эти три кота и один человек, который почти забыл, как быть человеком?

Путь до площади был короче, чем вчера, но тяжелее. Каждый шаг отдавался в ушах, каждый шорох казался предупреждением, а тени, которые раньше были просто тенями, теперь будто тянулись к ним, шепча: «Остановитесь. Не идите туда». Но Пуфик шёл вперёд, держа спину прямо, как будто его осанка могла удержать весь этот хрупкий мир. Мурзик-Котострофа шагал рядом, стараясь ступать тихо, но его внушительные лапы всё равно оставляли глубокие следы на пыльном асфальте. Шуршик шёл чуть позади, сжимая в лапах свой свёрток так крепко, будто боялся, что ветер вырвет его и унесёт прочь.

Когда они вышли на площадь, конструкция предстала перед ними во всей своей странной мощи. Она больше не казалась просто грудой металла — теперь она выглядела как живое существо, которое тяжело дышит, напрягая каждую мышцу-балку, каждую жилу-провод. Пульсирующий голубоватый свет в центре то разгорался ярче, то тускнел, словно сердце, которое бьётся из последних сил.

Люк, о котором говорил Шуршик, был приоткрыт, и из него струился тот самый свет, смешиваясь с серым воздухом и создавая странные, дрожащие узоры.

Пуфик остановился, поднял лапу, будто собираясь постучать, потом опустил её, понимая, что стучать в такую штуку — всё равно что кричать в ураган. Вместо этого он сделал шаг вперёд и громко, но не агрессивно, произнёс:

— Эй! Там, внутри! Мы пришли не ломать. Мы пришли… помочь. Или хотя бы послушать.

На мгновение гул будто запнулся, как человек, который внезапно услышал знакомый голос в толпе. Потом он снова зазвучал, но теперь в нём слышалось что-то новое — не угроза, а вопрос.

Из люка показалась рука в потрёпанной перчатке. Потом голова в каске, фонарик на которой по-прежнему не горел. Человек (или бывший человек) смотрел на них, и в его глазах читалась смесь усталости и осторожного удивления.

— Кто вы? — голос его звучал хрипло, будто он давно не говорил вслух, и слова царапали горло. — И зачем вы здесь?

Пуфик сделал ещё один шаг вперёд, стараясь не делать резких движений:

— Мы… ну, мы коты. И ещё Шеф. Мы живём в старом кафе. И мы слышали гул. А потом Шуршик подглядел… ну, увидел тебя. И мы поняли, что ты пытаешься что-то удержать. И подумали: может, тебе нужна помощь.

Человек медленно снял каску, положил её на край люка, и Пуфик увидел, что его волосы седые и спутанные, а лицо покрыто пылью и мелкими царапинами, будто он не раз ударялся о выступающие части конструкции.

— Помощь… — повторил человек, словно пробуя это слово на вкус. — Давно никто не предлагал мне помощи. Обычно все либо убегали, либо пытались что-то забрать.

Он помолчал, глядя на котов, потом его взгляд упал на свёрток в лапах Шуршика.

— Что у тебя там? — спросил он, чуть наклонив голову.

Шуршик нервно сглотнул, потом протянул свёрток:

— Тут… батарейка. Провод. И тунец. Я подумал… вдруг пригодится.

Человек посмотрел на этот странный набор, и впервые за всё время на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку — слабую, едва заметную, но настоящую.

— Батарейка… — пробормотал он. — Она, конечно, не спасёт подстанцию. Но… спасибо. За то, что подумал.

Он махнул рукой, приглашая их подойти ближе:

— Заходите. Только осторожно. Тут всё на честном слове держится.

Коты переглянулись. В их взглядах читался не страх, а решимость: они сделали шаг навстречу неизвестности, и теперь отступать было некуда.

Внутри конструкции было тесно и жарко. Воздух пах озоном, ржавчиной и чем-то ещё, неуловимо знакомым — как запах старых гаражей, где когда-то кипела жизнь. Стены были увешаны самодельными панелями, собранными из обломков старых щитов, компьютерных плат и кусков металла. На них мигали тусклые лампочки, некоторые горели ровно, другие мерцали, будто вот-вот погаснут навсегда. В центре стояла странная машина — не гладкая и блестящая, как в фильмах, а угловатая, собранная из разных частей, с торчащими проводами и рычагами, которые выглядели так, будто их можно было случайно задеть и вызвать катастрофу.

Человек подошёл к панели, провёл рукой по ряду кнопок, словно успокаивая их, и снова повернулся к гостям:

— Меня зовут… звали… Виктор. Я был инженером на этой подстанции. А теперь… теперь я её последний хранитель.

Пуфик кивнул, стараясь запомнить каждое слово:

— А что ты делаешь, Виктор? Что ты пытаешься удержать?

Виктор глубоко вздохнул, и этот вздох был похож на стон старого здания, которое держится из последних сил:

— Я пытаюсь удержать напряжение. Город… он как живой. У него есть ритм, есть пульс. А когда всё сломалось, этот пульс стал сбиваться. И если он собьётся окончательно… город просто исчезнет. Не разрушится — именно исчезнет. Как будто его никогда и не было.

Мурзик-Котострофа, который до этого старался держаться в тени, сделал шаг вперёд:

— И ты один это делаешь? Держишь на себе весь город?

Виктор горько усмехнулся:

— Не один. Были другие. Но они ушли. Кто-то сдался, кто-то… просто перестал быть собой. А я остался. Потому что кто-то должен был остаться.

Пуфик посмотрел на панель, на мигающие лампочки, на провода, которые сплетались в сложный узор, и вдруг понял: это не просто машина. Это сердце города. И оно билось из последних сил, удерживая мир от полного распада.

— Расскажи нам, — тихо сказал Пуфик. — Расскажи, как это работает. Может, мы сможем помочь. Хоть чем-то.

Виктор посмотрел на котов, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду — слабую, дрожащую, но живую:

— Хорошо. Я расскажу. Но предупреждаю: это сложно. И опасно. Одно неверное движение — и…

— Мы будем осторожны, — твёрдо сказал Пуфик. — Мы не хотим ничего ломать. Мы хотим помочь.

И Виктор начал рассказывать. Он говорил про напряжение и ток, про фазы и заземление, про то, как энергия течёт по проводам, как её нужно балансировать, как малейший перекос может вызвать цепную реакцию, которая сметёт всё на своём пути. Он показывал на панели, объяснял, какие лампочки что означают, какие рычаги нужно трогать только в крайнем случае, а какие лучше вообще не замечать.

Коты слушали, стараясь запомнить каждую деталь. Пуфик записывал в блокнот странные слова, которые раньше ничего для него не значили, а теперь казались ключами к пониманию мира: «амперы», «вольты», «нагрузка», «стабилизация». Шуршик запоминал расположение рычагов, отмечая про себя, какие из них двигаются легко, а какие заедают. Мурзик-Котострофа слушал голос Виктора, пытаясь уловить в нём не только слова, но и чувства: усталость, боль, одиночество — и ту самую искру надежды, которая ещё не погасла.

А гул, который раньше казался врагом, теперь звучал иначе. Он был не просто шумом — он был голосом машины, голосом города, который просил о помощи. И теперь, когда они знали, что за этим гулом стоит человек, который пытается удержать мир, он перестал быть пугающим. Он стал призывом.

Когда Виктор закончил, он посмотрел на котов и тихо спросил:

— Вы правда хотите помочь? Или это просто… вежливость?

Пуфик закрыл блокнот, аккуратно спрятал ручку и посмотрел Виктору прямо в глаза:

— Правда. Мы не можем держать на себе город. Но мы можем держать что-то маленькое. Следить за лампочками. Держать провода. Приносить еду. И просто… быть рядом. Чтобы ты знал: ты не один.

Виктор снова вздохнул, но на этот раз в этом вздохе было не столько усталости, сколько облегчения:

— Тогда… тогда давайте попробуем. Вместе.

И в этот момент гул снова изменился. Он стал чуть ровнее, чуть спокойнее, будто само сердце города почувствовало: теперь оно не одно. Теперь у него есть помощники.

Часть 4. «Как держать мир на лапах»

Первое утро совместной работы началось не с торжественного объявления, а с мелкой, но очень важной аварии.

Едва Виктор успел кивнуть: «Ну что, попробуем работать вместе», как одна из лампочек на панели — тусклая, желтоватая, которая и так мигала с видом смертельно уставшего светлячка — вдруг щёлкнула, вспыхнула ярче, чем следовало, и погасла с тихим, обиженным «пшш». Гул на долю секунды дрогнул, будто поперхнулся, и тут же рванул вперёд с новой силой, как будто пытался компенсировать эту маленькую потерю.

Виктор метнулся к панели, пальцы его скользнули по рычагам, щёлкнули переключатели, и он пробормотал себе под нос:

— Фаза просела… нагрузка скакнула… кто-то где-то замкнул…

Пуфик замер, стараясь не мешать, но при этом не упустить ни одного движения. В его блокноте рядом со словом «фаза» он торопливо приписал: «это как волна, которая должна быть ровной, а не прыгать».

— Что делать? — тихо спросил Шуршик, прижимая уши к голове, будто хотел спрятаться от этого резкого всплеска гула.

— Сейчас… — Виктор на секунду зажмурился, собираясь с мыслями, потом резко ткнул пальцем в сторону самого дальнего угла панели, где торчал рычаг с облупившейся краской. — Видишь тумблер? Красный, с трещиной сверху. Его надо… нет, не трогать! — он тут же осадил себя, увидев, как Шуршик уже потянулся лапкой. — Не сейчас. Он аварийный. Если его дёрнуть без подготовки, тут всё погаснет. И не просто свет — всё.

Мурзик-Котострофа, который до этого старался держаться как можно дальше от искрящихся углов, теперь вдруг шагнул вперёд, расправил плечи и произнёс с той самой интонацией, которой обычно требовал у Шефа лишнюю банку тунца:

— Скажи, что делать. Что-то маленькое. Что-то, где нельзя ошибиться.

Виктор посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с благодарностью:

— Хорошо. Вот этот индикатор… видишь, стрелка чуть-чуть ушла влево? Это значит, что напряжение падает. Нам нужно его выровнять. Для этого… — он наклонился, показывая на небольшой круглый диск с делениями, — нужно очень медленно, по одному делению, крутить вот эту ручку. Совсем чуть-чуть. Если крутануть резко — будет скачок. А скачки нам не нужны.

Пуфик тут же записал в блокнот: «Ручка — по одному делению. Медленно. Как если бы ты крался мимо спящего пса».

— Я могу, — вызвался Шуршик. — У меня лапки тонкие. Я умею быть аккуратным.

Виктор кивнул:

— Только не торопись. Считай про себя: раз… два… три… и только потом ещё на одно деление.

Шуршик втянул воздух, будто собирался нырнуть в ледяную воду, и осторожно коснулся ручки. Он повернул её на одно деление, замер, прислушался к гулу, потом повернул ещё на одно.

И вдруг гул… чуть-чуть выровнялся. Не исчез, не затих, но перестал метаться, как загнанный зверь, и снова стал ровным, тяжёлым, но уже не паническим.

— Есть! — выдохнул Виктор, и впервые за всё время его лицо осветилось не усталой гримасой, а настоящей, пусть и короткой, улыбкой. — Ты сделал это. Ты выровнял фазу.

Шуршик на мгновение замер, будто сам не верил, что смог, а потом его усы дрогнули, и он тихо, но гордо произнёс:

— Я… я держал ритм. Раз… два… три.

Пуфик подошёл ближе, заглянул в блокнот и добавил ещё одну строчку: «Ритм важнее скорости. Ритм — это когда ты знаешь, что делаешь, даже если страшно».

С этого момента работа пошла не как борьба, а как танец. У каждого появилась своя роль.

Пуфик стал «наблюдателем ритма». Он сидел чуть в стороне, прислушиваясь к гулу, отмечая в блокноте, когда тот становился выше или ниже, и шептал: «Сейчас чуть тише… сейчас чуть резче… сейчас будто кто-то споткнулся». Эти заметки Виктор переводил на свой язык: «Значит, где-то нагрузка растёт… надо сбросить… надо перераспределить».

Шуршик стал «тонкой рукой». Он крутил деликатные ручки, поджимал контакты, которые расшатались от постоянной вибрации, и даже умудрился примотать один болтающийся провод куском изоленты, которую нашёл в кармане комбинезона Виктора. «Теперь он не будет прыгать», — серьёзно сказал он, и Виктор кивнул, будто это было не просто «примотать провод», а спасти целый участок цепи.

Мурзик-Котострофа стал «голосом безопасности». Его задачей было следить за тем, чтобы никто не делал резких движений, не забывал дышать и не пытался героически спасти всё сразу.

— Эй, — ворчал он, когда Виктор слишком резко тянулся к рычагу, — ты не один. Мы здесь. Делай медленно. Иначе я буду мяукать. Громко.

И Виктор действительно замедлялся. Он улыбался уголком рта и говорил:

— Ладно. Медленно. Пусть будет медленно.

А ещё Мурзик отвечал за «человеческий фактор» — он приносил Виктору воду в помятой жестяной кружке, подсовывал банку консервов, когда замечал, что тот слишком долго не отрывается от панели, и время от времени просто садился рядом и молчал. И в этом молчании было что-то такое, что помогало держаться.

Однажды, когда гул снова начал нарастать, Виктор вдруг замер, сжал кулаки так, что побелели костяшки, и тихо произнёс:

— Я не справляюсь. Я один не справляюсь. Это слишком много.

И тогда Пуфик не стал говорить громких слов. Он просто подошёл, положил лапу на край панели — не на рычаги, не на провода, а просто на холодный металл, как будто говорил: «Я здесь. Я держу край. Ты не один».

Виктор посмотрел на эту маленькую кошачью лапу, потом на Шуршика, который замер с отвёрткой в лапах, на Мурзика-Котострофу, который смотрел на него твёрдо, почти по-военному, и вдруг выдохнул:

— Спасибо. Просто… спасибо, что вы здесь.

Работа шла часами. Иногда они останавливались, чтобы просто посидеть, послушать, как город дышит через этот гул, и понять, что он ещё жив. Виктор рассказывал им короткие истории — не про схемы и не про напряжение, а про то, каким город был раньше: как по утрам зажигались фонари, как трамваи звенели на поворотах, как люди спешили на работу, не замечая, какое это чудо — когда всё работает.

— Мы не ценили это, — тихо говорил он. — Мы думали, что это просто есть. Как воздух. А потом воздух кончился. И остался только гул.

Коты слушали, не перебивая. Они не могли вернуть тот город, но они могли удержать этот, сломанный, дрожащий, но ещё живой.

К вечеру случилась ещё одна маленькая авария: один из индикаторов вдруг начал бешено дёргаться, стрелка металась из стороны в сторону, а гул задрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть.

— Перегрузка! — крикнул Виктор, хватаясь за переключатели. — Где-то замыкание! Надо сбросить нагрузку!

Пуфик мгновенно вспомнил про красный тумблер с трещиной: