Мяупокалипсис: хроники отважных котов

Коты и зомби сели вокруг. Никто не говорил. Просто сидели, чувствуя, как сквозь стены просачивается этот нарастающий гул, как ветер бьётся в разбитые окна, как воздух становится тяжёлым и густым. Но в этом молчании не было страха. Было что-то другое: решимость. Готовность встретить то, что идёт, не разбегаясь в панике, а стоя плечом к плечу. Даже если одно плечо принадлежало коту, другое — зомби, а третье — человеку, который почти забыл, как быть человеком.

И в этот момент Пуфик понял одну вещь, простую и в то же время невероятно важную: сила была не в клыках, не в когтях, не в громком голосе и даже не в банках с тунцом. Сила была в том, чтобы собраться вместе. Чтобы сказать: «Мы здесь. Мы не сдаёмся. И у нас есть тунец».

Гул становился всё громче. Тени на стенах удлинялись, будто пытаясь дотянуться до них и утащить в темноту. Но в центре кафе, вокруг простой банки с тунцом, сидела маленькая, но очень упрямая компания. И пока они были вместе, пока у них был план (пусть даже план состоял из «открыть банку, поделиться едой и посмотреть, что будет»), они могли встретить что угодно.

Даже то, что шло к ним сквозь ветер и пыль, сквозь руины и тишину, сквозь сам конец света.

Глава 4. «Гул, который пришёл из ниоткуда»

Часть 1. «Когда тени начинают шептать»

Гул не прекращался. Он больше не был просто звуком — он стал состоянием мира. Он проникал под шерсть, заставлял вибрировать усы, отзывался в груди странным, тревожным эхом, будто сама планета напоминала: «Я ещё жива. Но мне больно».

Сначала Пуфик пытался убедить себя, что это ветер. Ветер мог быть громким, особенно когда пробирался сквозь пустые окна и гудел в трубах, как забытый духовой оркестр, играющий одну и ту же ноту без дирижёра. Потом он подумал, что это машины. Старые, забытые, но всё ещё цепляющиеся за жизнь механизмы, которые вдруг решили проснуться и напомнить о себе. Но машины должны были где-то быть, а вокруг не было ни движения, ни света, ни признаков работы. Только руины и пыль.

А гул всё нарастал.

В кафе стало тише. Даже Мурзик-Котострофа мяукал теперь тише, будто боялся, что его голос утонет в этом низком, тяжёлом звуке и никто его не услышит. Шуршик перестал носиться по залу, потому что бег теперь казался бессмысленным: куда бы ты ни бежал, гул был везде. Шеф по-прежнему открывал банки, раскладывал еду, но делал это медленнее, с той особой сосредоточенностью, которая появляется, когда человек (или бывший человек) чувствует: привычный порядок вещей вот-вот рухнет окончательно.

Пуфик сидел на своём наблюдательном пункте — на верхней полке, где раньше стояли коробки с одноразовыми стаканчиками, а теперь лежали его «стратегические запасы»: несколько пачек чипсов, пара сухариков и потрёпанный обрывок меню, на котором он царапал свои заметки. Он смотрел в окно, туда, где город сливался с горизонтом, и пытался понять, откуда идёт звук. Казалось, он не имел источника — он был повсюду, как воздух, как пыль, как сама тишина, только наоборот: не отсутствие звука, а его избыток, слишком плотный, слишком тяжёлый.

— Это не ветер, — тихо сказал Пуфик, когда Шуршик подошёл и сел рядом, прижавшись боком, чтобы чувствовать, что он не один.

— А что тогда? — спросил Шуршик, не глядя на Пуфика, а уставившись в серую даль, где руины казались просто сгустками тьмы, не желающими распадаться.

— Не знаю, — честно ответил Пуфик. — Но это что-то большое. И оно приближается.

Мурзик-Котострофа фыркнул снизу, где он устроился у стойки, поближе к Шефу:

— Если оно большое, я его закричу.

Шеф на мгновение замер, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как они звучат в этом гуле. Потом медленно кивнул, как будто признал: да, это план. Пусть и не самый сложный, но понятный.

Пуфик спустился вниз. Он не любил сидеть наверху, когда нужно было принимать решения. Решения принимались на земле, среди коробок и пыли, там, где можно было почувствовать, как дрожит пол.

— Нам нужно понять, что происходит, — сказал он, глядя на всех по очереди: на Шуршика, у которого уши подрагивали от каждого нового оттенка гула; на Мурзика-Котострофу, который старался выглядеть грозно, но время от времени прижимал хвост к полу; на Шефа, который стоял у своей машины, положив на неё руку, будто она была якорем в этом колеблющемся мире.

— И как мы это сделаем? — спросил Шуршик. — Мы коты. Мы не умеем… ну, не знаю… измерять гул.

Пуфик задумался. В его голове крутились обрывки воспоминаний: старые фильмы, которые он видел по телевизору, когда люди ещё смотрели телевизор; разговоры людей о штормах, землетрясениях, о том, как мир иногда напоминает, что он намного больше, чем кажется. И ещё он помнил одну фразу, которую кто-то когда-то сказал: «Сначала посмотри, потом действуй».

— Мы пойдём туда, откуда он идёт, — наконец произнёс Пуфик. — Не весь путь. Сначала просто дальше, чем мы ходили раньше. К центру города. Там, где здания выше и где тени длиннее.

Шуршик нервно поджал уши.

— Ты хочешь сказать, что мы пойдём… туда? Туда, где мы никогда не были?

— Да, — кивнул Пуфик. — Потому что сидеть и ждать, пока гул станет громче, тоже не план.

Мурзик-Котострофа вздохнул, будто смиряясь с неизбежным:

— Ладно. Но я иду первым. Чтобы, если что, успеть громко мяукнуть и предупредить всех.

— Нет, — спокойно возразил Пуфик. — Первым пойду я. Ты пойдёшь сзади. И будешь мяукать только если я скажу.

Мурзик хотел было возразить, но потом передумал. В этом гуле даже его голос казался маленьким.

Они собрались быстро. Пуфик проверил «набор для переговоров»: чипсы, сухарики, игрушку-мышку. Шуршик проверил лапы, чтобы убедиться, что они готовы к бегу. Мурзик-Котострофа проверил голос: три раза мяукнул — тихо, средне и громко, — и остался доволен. Шеф молча взял с полки старую тряпку и аккуратно вытер свою консервную машину, будто прощался с ней. Потом посмотрел на котов и кивнул: он понял. Они уходят. Не навсегда, но надолго. И это важно.

Город встретил их не враждебностью — а равнодушием. Он не пытался их остановить, не кричал, не махал руками. Он просто стоял, огромный, пустой, и гудел. Этот гул теперь казался почти живым: он дышал, он двигался, он менялся, становясь то выше, то ниже, будто пробовал разные тона, чтобы найти тот, который лучше всего подойдёт для разрушения.

Они шли осторожно. Пуфик вёл, держась ближе к стенам, где тени были гуще и где казалось, что ты менее заметен. Шуршик шёл следом, готовый в любой момент рвануть в сторону, если появится угроза. Мурзик-Котострофа замыкал, время от времени издавая тихое «мяу», чтобы все знали: он здесь, он на страже, и если что — он закричит так, что даже гул забудет, зачем он пришёл.

По пути им встречались зомби. Они стояли у витрин, бродили по тротуарам, замирали посреди перекрёстков. Но теперь коты не бежали от них и не прятались. Они кивали им, как старым знакомым, иногда протягивали сухарик, если видели, что зомби выглядит особенно потерянным. И зомби кивали в ответ. Мир менялся, и даже они это чувствовали.

Однажды они наткнулись на группу зомби, которые стояли полукругом у большого рекламного щита. На щите когда-то была яркая картинка, но теперь она выцвела, и остались только контуры и одно слово: «РАСПРОДАЖА». Зомби стояли и смотрели на него, будто пытались вспомнить, что оно значит.

Пуфик подошёл ближе.

— Привет, — тихо сказал он. — Вы… в порядке?

Один из зомби медленно повернул голову. Его лицо не выражало ни гнева, ни радости — только ту самую вселенскую усталость, которая теперь казалась почти родной.

— Шум… — произнёс он. — Он мешает думать.

Пуфик кивнул. Он понял: этот гул мешал не только котам. Он мешал всем. Даже тем, кто почти забыл, как думать.

— Мы идём туда, откуда он идёт, — сказал Пуфик. — Чтобы понять, что это. Может быть… может быть, мы сможем его остановить.

Зомби посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на надежду.

— Будьте осторожны, — произнёс он, и это были самые длинные слова, которые Пуфик когда-либо слышал от зомби.

Коты пошли дальше.

Чем ближе они подходили к центру, тем сильнее менялся город. Дома здесь были выше, массивнее, будто они пытались дотянуться до неба и спросить его: «Что происходит?» Улицы становились уже, тени — длиннее, а гул — громче. Теперь он не просто вибрировал в воздухе — он отдавался в костях, заставлял зубы слегка постукивать, а лапы — терять уверенность в каждом шаге.

И тут они увидели это.

На площади, окружённой высотками, стояло нечто. Это было похоже на огромную металлическую конструкцию, собранную из обломков: куски балок, листы железа, фрагменты рекламных щитов, всё это было сварено, скручено, прикручено друг к другу так, будто кто-то пытался построить что-то великое из того, что осталось. В центре этой конструкции пульсировал тусклый свет, а из неё исходил гул — ровный, низкий, бесконечный.

Пуфик замер. Он понял: это источник. Это то, что заставляло весь город дрожать.

— Что это? — прошептал Шуршик, прижимаясь к Пуфику.

— Не знаю, — так же тихо ответил Пуфик. — Но думаю, нам нужно подойти ближе.

Мурзик-Котострофа хотел было что-то сказать, но вместо этого только фыркнул. Даже его голос сейчас казался неуместным рядом с этим гулом.

Они двинулись вперёд, стараясь держаться в тени, не выходить на открытое пространство. Пуфик считал шаги, отмечал ориентиры: сломанный фонтан, перевёрнутую машину, трещину на асфальте, которая извивалась, как змея. Каждый шаг давался труднее, будто воздух становился плотнее, сопротивляясь их движению.

Когда они подошли достаточно близко, Пуфик смог разглядеть детали. Конструкция была не просто собрана из обломков — она была собрана с умыслом. На металлических листах были выцарапаны символы, которые ничего не значили, но выглядели так, будто должны были что-то значить. В центре пульсировал не просто свет — это был странный, голубоватый огонь, который не горел, а будто вибрировал, как само пространство. И от него шёл гул.

Пуфик почувствовал, как по шерсти пробежал холодок, не от страха, а от понимания: они нашли не просто источник звука. Они нашли что-то, что изменило правила игры.

— Назад, — тихо скомандовал Пуфик. — Сейчас. Тихо.

Они отступили, не разворачиваясь, пятясь, пока не оказались в относительной безопасности переулка. Только тогда Пуфик позволил себе выдохнуть.

— Это… не просто машина, — сказал он, глядя на Шуршика и Мурзика-Котострофу. — Это… что-то другое. Что-то, что делает этот гул. И я думаю… я думаю, что нам нужно вернуться и рассказать обо всём Шефу. И придумать план.

Шуршик кивнул, хотя его лапы всё ещё подрагивали.

— План, — повторил он. — Да. План — это хорошо.

Мурзик-Котострофа посмотрел на площадь, на эту странную конструкцию, и тихо произнёс:

— Я всё ещё могу его закричать. Но, наверное, сейчас лучше не надо.

Пуфик улыбнулся. Впервые за долгое время.

— Спасибо, — сказал он. — Иногда самое храброе, что можно сделать, — это промолчать.

Они повернулись и пошли обратно, туда, где их ждал Шеф, где пахло тунцом и специями, где даже в самом густом мраке можно было найти уголок, где будет тепло и где кто-то скажет: «Ты не один».

Но теперь Пуфик знал: чтобы сохранить этот уголок, им придётся сделать больше, чем просто делить еду и договариваться с зомби. Им придётся встретиться с тем, что пришло из ниоткуда. И, возможно, остановить это.

Даже если для этого придётся придумать самый странный план в истории котов.

Часть 2. «Карты из пыли и планы из воздуха»

Обратный путь до кафе казался короче — не потому, что город сжался, а потому, что теперь у них была цель: не просто добраться, а рассказать, обсудить, придумать. Пуфик шагал впереди, но теперь он не просто смотрел под лапы — он запоминал каждый поворот, каждую трещину на асфальте, каждый обломок, который мог стать ориентиром. В голове у него уже складывалась карта: не ровная, не аккуратная, как в старых атласах, а живая, собранная из примет, запахов и звуков.

Шуршик шёл следом, и с каждым шагом к нему возвращалась привычная суетливость. Он то забегал вперёд, проверяя, нет ли засады, то нырял в подворотни, чтобы убедиться, что тени не шевелятся без причины, то возвращался к Пуфику и шептал:

— Ты уверен, что мы всё правильно поняли? Может, это просто… ну, знаешь, ветер в трубах? Только очень громкий?

Пуфик не отвечал сразу. Он знал, что Шуршику нужно не столько услышать «да», сколько почувствовать, что кто-то рядом держит курс и не собирается сворачивать.

— Это не ветер, — наконец сказал Пуфик, не останавливаясь. — Ветер не оставляет следов. А эта штука… она меняет город. Чувствуешь? Воздух стал тяжелее. Даже пыль летит не так, как раньше.

Мурзик-Котострофа замыкал шествие, и теперь он не пытался казаться грозным. Он шёл, низко опустив голову, и время от времени тихо фыркал, будто выталкивал из себя этот гул, чтобы он не забирался слишком глубоко в уши.

— Если это какая-то машина, — пробормотал он, — то она слишком большая. Слишком… серьёзная. Я привык пугать почтовых ящиков, а не штуки, от которых дрожит земля.

Пуфик чуть замедлил шаг и обернулся:

— Мы не должны с ней драться. Мы должны её понять. А если не поймём — обмануть. Или обойти. Или… договориться.

Мурзик скептически приподнял бровь:

— Договориться с машиной? Ты хочешь предложить ей чипсы?

— Почему бы и нет? — спокойно ответил Пуфик. — Мы договаривались с зомби. С зомби, которые не помнили, как их зовут. Если дипломатия работает там, где, казалось бы, ей вообще не место, может, она сработает и тут.

Шуршик нервно поджал уши:

— А если нет?

— Тогда у нас есть план Б, — сказал Пуфик.

— Какой план Б? — тут же встревожился Шуршик.

— Убежать очень быстро, — вмешался Мурзик-Котострофа. — Это у нас хорошо получается.

Пуфик едва заметно улыбнулся. Иногда самое простое решение было самым надёжным.

Когда они вернулись в кафе, Шеф стоял у стойки, как всегда, положив руку на консервную машину. Но теперь в его позе было что-то новое — не просто привычка, а готовность. Он будто ждал их, зная, что они вернутся не с сухариками, а с чем-то большим. И когда коты вошли, он не стал задавать лишних вопросов. Он просто кивнул, как будто сказал: «Я здесь. Рассказывайте».

Пуфик сел на свой любимый ящик, который теперь считал «трибуной», и начал рассказывать. Он говорил не торопясь, подбирая слова так, чтобы даже самый тревожный слушатель не почувствовал себя брошенным в темноту без фонаря. Он описал площадь, странную конструкцию из обломков, пульсирующий голубоватый свет, гул, который, казалось, проникал под кожу. Он рассказал про символы на металлических листах, про то, как воздух дрожал рядом с этой штукой, и про ощущение, будто город больше не принадлежит им — он теперь принадлежал этому гулу.

Шеф слушал молча. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькало что-то, похожее на воспоминание. Когда Пуфик закончил, Шеф медленно подошёл к стене, где висела старая, почти выцветшая карта города — её кто-то когда-то повесил, чтобы туристы могли найти кафе, а теперь она служила котам напоминанием о том, что мир когда-то был устроен иначе. Шеф провёл пальцем по линии проспекта, потом по площади в центре, и тихо произнёс:

— Здесь… раньше была подстанция.

Коты переглянулись.

— Подстанция? — переспросил Пуфик. — Это… что-то про электричество?

Шеф кивнул.

— Да. Электричество. Ток. Энергия. Она держала город. Свет, лифты, холодильники… всё. А подстанции были её сердцем. Если одно сердце останавливалось, другие пытались его заменить. Но если останавливались все… город засыпал.

— А эта штука на площади… — осторожно начал Шуршик, — она похожа на подстанцию?

Шеф снова провёл пальцем по карте, на этот раз обводя круг вокруг площади.

— Не похожа. Подстанции строили ровно, аккуратно. По чертежам. А это… это собрано из обломков. Как будто кто-то пытался починить город тем, что нашёл на улице.

— Значит, кто-то её построил? — спросил Мурзик-Котострофа, и в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько облегчение: если что-то построили, значит, это сделал кто-то. А с кем-то можно говорить. Даже если этот кто-то теперь немного зомби.

— Да, — тихо сказал Шеф. — Кто-то построил. И, возможно, он всё ещё там.

Пуфик почувствовал, как в груди шевельнулось что-то похожее на надежду, смешанную с тревогой. Если там кто-то есть, значит, можно попробовать поговорить. Но если этот кто-то построил такую огромную, гудящую штуку, возможно, он не захочет слушать котов с пачкой чипсов.

— Нам нужно больше знать, — сказал Пуфик, глядя на карту. — Нам нужно понять, что она делает. Зачем она гудит. И как её… остановить, если придётся.

Он достал из-за пазухи обрывок картона, который всё это время нёс, бережно прижимая к груди. На нём он нацарапал схему: площадь, конструкция, направления улиц, несколько стрелок, показывающих, откуда они пришли и куда можно было бы пойти в следующий раз. Это была не карта в человеческом понимании, но для кота она была идеальной: в ней были только важные вещи.

— Вот, — сказал он, кладя картон перед Шефом. — Это то, что я запомнил. Но этого мало. Нужно подойти ближе. Не всем. Один пойдёт вперёд, остальные будут ждать в укрытии. И если что-то пойдёт не так… мы убежим. Очень быстро.

Шуршик нервно дёрнул хвостом:

— Кто пойдёт?

Пуфик посмотрел на него, потом на Мурзика-Котострофу, потом снова на карту.

— Я пойду, — сказал он. — Я умею быть тихим. И я умею смотреть.

— Нет, — тут же возразил Мурзик-Котострофа. — Ты — мозг. Без мозга мы просто три кота, которые бегают кругами и мяукают. Пойду я. Если что, я закричу так, что даже эта штука забудет, зачем она гудела.

— Ты закричишь, и она заработает сильнее, — спокойно возразил Пуфик. — Нет. Ты нужен здесь. Чтобы… ну, чтобы быть голосом, если мне понадобится помощь.

— Тогда я, — быстро сказал Шуршик, будто боялся, что ему не дадут шанса. — Я маленький. Меня труднее заметить. И я могу пролезть туда, куда вы не пролезете.

Пуфик задумался. Шуршик действительно был самым юрким. Он мог проскользнуть между балками, спрятаться в тени, исчезнуть так, будто его никогда и не было. Но именно поэтому Пуфику было страшнее всего посылать его туда, где воздух дрожал, а тени казались живыми.

— Хорошо, — наконец произнёс Пуфик. — Ты пойдёшь. Но не один. Я пойду с тобой. До границы безопасной зоны. А дальше ты проберёшься один. И будешь подавать сигналы. Царапанье по металлу — один раз: «всё в порядке». Два раза: «вижу что-то важное». Три раза: «беги, я бегу». Договорились?

Шуршик сглотнул, но кивнул. Его усы подрагивали, но в глазах горел тот самый огонёк, который появлялся у него, когда он понимал: сейчас он сделает что-то по-настоящему важное.

— Договорились, — прошептал он.

Подготовка заняла не так много времени, но казалась бесконечной. Пуфик снова проверил «набор для переговоров», хотя и понимал, что чипсы вряд ли помогут против машины. Шуршик проверил лапы, покрутил головой, разминая шею, будто собирался не ползти по руинам, а участвовать в чемпионате по кошачьим трюкам. Мурзик-Котострофа расхаживал по кафе, время от времени издавая короткие, резкие «мяу», проверяя, насколько далеко разносится его голос. Шеф молча собрал небольшой рюкзак из старой ткани, положил туда несколько банок (на всякий случай), кусок верёвки (тоже на всякий случай) и протянул его Пуфику.

— Держи, — сказал он. — Мало ли.

Пуфик взял рюкзак, чувствуя, как тяжесть банок придаёт ему уверенности. Это была тяжесть не груза, а ответственности.

На рассвете они снова вышли в город. Теперь он казался не просто пустым — он казался насторожённым, будто знал, что коты идут к его сердцу, и не был уверен, хочет ли он этого. Гул стал ещё плотнее, он обволакивал, давил, заставлял уши прижиматься к голове. Но теперь коты шли не наугад. У них была карта, был план, был сигнал. И у них был друг, который ждал их в кафе, готовый открыть банку, если они вернутся с хорошими новостями, или спрятать их, если новости будут плохими.

Они добрались до границы безопасной зоны — до того места, где тени становились слишком длинными, а воздух — слишком тяжёлым. Здесь Пуфик остановился. Дальше Шуршик должен был идти один.

— Помни, — тихо сказал Пуфик. — Один царапок — всё хорошо. Два — что-то важное. Три — беги.

Шуршик кивнул. Его глаза были огромными, но он не дрожал.

— Я вернусь, — прошептал он. — Даже если придётся ползти.

И он исчез в тени, слившись с руинами так, что через мгновение казалось, будто его там никогда и не было.

Пуфик остался один на один с гулом. Он сел, прижавшись спиной к обломку стены, и стал ждать. Время тянулось, как липкая смола: медленно, неохотно, цепляясь за каждую секунду. Пуфик считал удары сердца, чтобы не сойти с ума от этого гула. Один. Два. Три. Десять. Пятьдесят. Сто.

И вдруг — царап. Один раз. Тихо, едва слышно, но отчётливо.

Пуфик выдохнул. Шуршик был жив. Шуршик был на месте.

Прошло ещё несколько минут. Гул пульсировал, тени шевелились, но Пуфик не двигался. Он ждал.

Царап. Два раза.

Пуфик напрягся. Что-то важное.

Ещё минута. И снова — царап, царап, царап. Три раза.

Сердце Пуфика подпрыгнуло к горлу.

«Беги, я бегу», — кричал сигнал.

Пуфик сорвался с места, не думая, не оглядываясь, просто доверяя тому, что знал лучше всего: если Шуршик зовёт, значит, нужно бежать.

Он мчался по переулкам, петляя между обломками, чувствуя, как гул бьёт по ушам, как воздух становится всё горячее, как тени тянутся к нему, будто хотят задержать. И вдруг из-за угла вылетел Шуршик — глаза огромные, шерсть дыбом, лапы мелькают так быстро, что их почти не видно.

— Беги! — крикнул он, хотя и не нуждался в словах: его вид говорил всё.

Пуфик развернулся и рванул следом, чувствуя, как земля дрожит под лапами, как гул превращается в рев, будто сама площадь решила их догнать.

Пуфик мчался, не разбирая дороги: он видел только мелькание лап Шуршика впереди, слышал его прерывистое дыхание и чувствовал, как этот чудовищный звук напирает сзади, толкая их вперёд, словно невидимая волна. Они пронеслись мимо перевернутого автобуса, едва не врезавшись в его искорёженный бок, проскочили между двумя покосившимися столбами, где провода свисали, как мёртвые змеи, и нырнули в узкий проход между домами — в тот самый переулок, который Пуфик заранее отметил на своей пыльной карте как «путь отхода № 2».

Здесь гул звучал иначе: не сплошным рёвом, а отдельными ударами, будто кто-то огромный стучал по стенам города, проверяя, где тоньше. Тени метались по кирпичам, и на мгновение Пуфику показалось, что это не просто игра света, а сами стены пытаются что-то сказать. Но у него не было времени слушать.

— Сюда! — прохрипел Шуршик, сворачивая в пролом стены, туда, где раньше был пожарный выход, а теперь зияла тёмная дыра, заваленная обломками. — Там… там тупик, но… там тихо!

Они ввалились внутрь, кубарем прокатились по куче битого кирпича и замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, с широко раскрытыми глазами, в которых отражался тусклый свет, пробивавшийся сквозь щели.

Тишина обрушилась на них внезапно — не абсолютная, а относительная: гул всё ещё был слышен, но здесь он звучал приглушённо, будто город накрыли толстым одеялом. И в этой приглушённости было что-то пугающее: казалось, что тишина — это не покой, а затишье перед чем-то ещё более страшным.

Шуршик первым пришёл в себя. Он встряхнулся, распушив шерсть, которая встала дыбом, как у дикобраза, и прошептал:

— Я… я видел. Внутри этой штуки… там кто-то есть. Не зомби. Не совсем. Человек. Или… бывший человек, но он ещё помнит, как думать.

Пуфик сглотнул. Его лапы дрожали, но голос звучал твёрдо:

— Расскажи. Всё. По порядку.

— Я подполз близко, — начал Шуршик, глядя куда-то в темноту, будто снова видел ту площадь. — Так близко, что слышал, как металл скрипит, будто жалуется. И я увидел люк. Старый, ржавый, с такой круглой ручкой. Он был приоткрыт. И оттуда… оттуда шёл не только гул, но и свет. Не яркий, а такой… пульсирующий, как сердце.