Мяупокалипсис: хроники отважных котов

— Тот аварийный? Ты говорил, его нельзя трогать!

— Можно, — резко ответил Виктор, — но только если нет другого выхода. И только если кто-то будет готов сразу же включить резерв.

Он указал на другой рычаг, чуть поменьше, с зелёной меткой:

— Когда я дёрну красный, ты, Шуршик, сразу, без промедления, дёргаешь зелёный. Понял?

Шуршик сглотнул, но кивнул:

— Понял. Красный… потом сразу зелёный.

— Готов? — спросил Виктор.

— Готов, — прошептал Шуршик.

— Тогда… сейчас!

Виктор рванул красный тумблер.

На мгновение всё вокруг будто остановилось. Гул оборвался, как перерезанная нить, и наступила тишина — странная, звенящая, почти пугающая. Стрелки замерли. Лампочки погасли, и только одна, упрямая, продолжала слабо мерцать, как одинокий маяк в темноте.

— Зелёный! — крикнул Виктор.

Шуршик не думал. Он не считал «раз… два… три». Он просто дёрнул рычаг.

И тут же гул вернулся. Не прежний, не рваный, а ровный, спокойный, будто машина вздохнула и сказала: «Спасибо».

Лампочки загорелись, стрелки плавно качнулись и встали на свои места, а индикатор, который бешено дёргался, теперь показывал спокойное, уверенное значение.

Виктор обмяк, опершись на панель, и прошептал:

— Получилось. Мы сделали это.

Пуфик закрыл блокнот. На последней странице он написал: «Сегодня мы удержали город. Не весь. Но кусочек. И этого достаточно».

Мурзик-Котострофа подошёл к Виктору и тихо, но твёрдо произнёс:

— Завтра будет новый день. И новые аварии. Но мы будем готовы. Потому что теперь нас четверо.

Виктор посмотрел на них — на трёх котов, перепачканных пылью, с уставшими глазами, но с прямой спиной, будто они и правда держали на себе этот мир, — и кивнул:

— Да. Теперь нас четверо.

После того как система выровнялась, напряжение в самой комнате будто тоже спало. Даже воздух стал не таким горячим, не таким сухим, будто машина, перестав метаться, наконец-то смогла дышать ровно. Виктор медленно опустился на старый ящик, который когда-то служил подставкой для инструментов, а теперь был просто местом, где можно сесть и не упасть. Он провёл ладонью по лицу, стирая пыль и усталость, и посмотрел на котов так, словно видел их впервые — не как странных помощников, а как тех, кто действительно всё понял.

— Знаете, — тихо сказал он, — раньше у нас была целая смена. Десять человек. Мы сидели здесь, в диспетчерской, и каждый отвечал за свой сектор. Кто-то следил за нагрузкой, кто-то за резервами, кто-то принимал звонки от жителей: «У нас мигает свет», «Холодильник перестал морозить», «Лифт застрял». И мы всё это держали. Как будто город был живым существом, а мы — его нервами.

Пуфик сел напротив, аккуратно положив блокнот на колено, будто это был не кусок бумаги с каракулями, а важный документ.

— А потом? — спросил он негромко, не торопя, но и не позволяя Виктору уйти в молчание.

Виктор помолчал, подбирая слова, как будто они были хрупкими и могли рассыпаться от слишком резкого выдоха.

— Потом начались сбои. Сначала мелкие: где-то скакнуло напряжение, где-то перегорел кабель. Мы справлялись. Потом стало хуже. Город начал… рассыпаться. Не здания — нет. Рассыпалась связь. Люди перестали понимать, что происходит. Кто-то ушёл искать еду, кто-то — семью, кто-то просто не вернулся после смены. А я остался. Потому что если уйти, кто будет следить? Кто скажет городу: «Я здесь. Держусь»?

Мурзик-Котострофа, который до этого старался держаться солидно и не тереться о ноги, теперь просто подошёл и ткнулся лбом в ботинок Виктора. Не как кот, который просит лакомство, а как тот, кто говорит: «Я слышу тебя. И я тоже здесь».

Виктор на секунду замер, потом осторожно опустил руку и погладил его между ушей.

— Спасибо, — прошептал он. — Даже не знаю, за что. Просто… спасибо.

Шуршик, который всё ещё стоял рядом с рычагами, будто боялся, что они снова начнут дёргаться, тихо спросил:

— А если бы ты ушёл… что было бы с городом?

Виктор медленно покачал головой:

— Он бы исчез. Не в смысле «разрушился». А в смысле… перестал быть собой. Как если бы у человека остановилось сердце, но тело осталось стоять. Город — это не только дома. Это ритм. Ток. Свет в окнах. Если ритм пропадает, остаётся просто груда камней. И тишина. А тишина хуже гула.

Пуфик записал в блокнот ещё одну строчку: «Тишина хуже гула, потому что в ней никто не отвечает».

Потом он поднял голову и посмотрел прямо на Виктора:

— Значит, мы держим ритм. Даже если это просто один маленький сектор. Даже если мы не знаем всех слов. Мы будем здесь. Пока можем.

Виктор кивнул. В его глазах мелькнуло что-то, чего там давно не было, — не надежда даже, а уверенность: он больше не один на один с этой громадой.

Они посидели так ещё немного, слушая, как гул теперь звучит не как угроза, а как работа — тяжёлая, монотонная, но нужная. Как дыхание большого усталого зверя, которому просто нужно, чтобы кто-то сидел рядом и говорил: «Ты не один».

А потом Виктор встал, потянулся, хрустнув затекшей спиной, и снова подошёл к панели.

— Сейчас самое важное, — сказал он уже другим, рабочим голосом, — это закрепить то, что сделали. Поставить временные перемычки, проверить контакты, записать текущие параметры. Чтобы если завтра снова что-то пойдёт не так, мы знали, с чего начинать.

И они принялись за дело. Пуфик записывал цифры, которые диктовал Виктор: напряжение, ток, частоту гула, которую тот каким-то образом умел слышать отдельно от остального шума. Шуршик снова возился с проводами, подтягивая их, проверяя, не болтаются ли разъёмы, и даже умудрился найти в углу старую резиновую прокладку, чтобы подложить её под одну из панелей — она дребезжала при каждом всплеске гула и мешала сосредоточиться. Мурзик-Котострофа ходил вокруг, следил, чтобы никто не забывал делать перерывы, и время от времени громко, но не раздражающе, напоминал:

— Эй! Вы там не пытайтесь удержать весь мир сразу. По кусочкам. По одному рычагу.

К тому моменту, когда тусклый свет, пробивавшийся сквозь щели в стенах, стал ещё тусклее, а тени вытянулись и легли на пол, как уставшие путники, они успели сделать больше, чем могли надеяться. Система стояла ровно. Гул звучал спокойно. На панели больше не было хаотичных скачков, только ровные, предсказуемые волны.

Когда Виктор наконец отошёл от панели и сказал:

— На сегодня хватит. Дальше будем смотреть по ситуации, — в его голосе не было облегчения, но была твёрдость: они справились. Сегодня город остался собой.

Коты переглянулись. В их взглядах читалось то же самое чувство: не победа, но шаг вперёд. Маленький, но настоящий.

— Пойдёмте в кафе, — предложил Пуфик. — Шеф наверняка уже волнуется. Да и… нам всем нужно просто посидеть там, где пахнет тунцом и специями, и понять, что мы действительно это сделали.

Виктор посмотрел на люк, на массивные стены, на панель, которая теперь казалась ему не врагом, а старым другом, требующим ухода, и кивнул:

— Да. Пойдём. Но ненадолго. Я вернусь. Потому что кто-то должен быть здесь.

— И мы вернёмся, — спокойно сказал Пуфик. — Не завтра. А сегодня. Через час. Или два. Чтобы ты знал: ты не исчезнешь из виду надолго.

Так они и пошли обратно: четверо, каждый со своей усталостью, со своими мыслями, но с одним общим ритмом шагов, который теперь звучал как обещание.

Город по-прежнему гудел. Но теперь этот гул был не криком о помощи, а голосом, который кто-то наконец услышал. И ответил.

Часть 5. «Тень на пульсе»

Они вернулись в кафе, когда сумерки уже не просто легли на город, а будто прижали его к земле, сделав всё вокруг чуть меньше, чуть тише, чуть беззащитнее. Дверь скрипнула, как старая знакомая, и изнутри пахнуло тем самым уютным запахом — специй, консервов, чего-то давно привычного и оттого особенно дорогого. Шеф стоял у стойки, и в его позе не было ни упрёка, ни нетерпения — только ожидание человека, который знает: если кто-то ушёл делать важное дело, он либо вернётся, либо не сможет.

Он посмотрел на них, на пыльных, уставших, с глазами, в которых отражался тот самый гул, ставший теперь частью их самих, и просто кивнул:

— Садитесь. Сейчас будет еда. А потом расскажете.

И они сели. Не как герои, не как спасители города, а как те, кто просто очень устал и кому нужно хоть на пять минут перестать быть сильными. Мурзик-Котострофа первым уткнулся носом в миску, будто хотел спрятаться в ней от всего мира, но уже через секунду поднял голову и строго сказал:

— Только это не значит, что я сдался. Просто… калории нужны для авторитета.

Пуфик слабо улыбнулся, а Шуршик, который всё ещё сжимал в лапах остатки своего «набора для стабилизации», тихо положил на стол кусок провода и старую батарейку, словно эти вещи были слишком тяжёлыми, чтобы держать их дольше.

— Мы нашли его, — сказал Пуфик, глядя прямо на Шефа. — Того, кто держит подстанцию. Его зовут Виктор. Он был инженером. А теперь он… последний хранитель.

Шеф не стал торопить. Он поставил перед ними жестяные кружки с тёплой водой, подвинул поближе банку тунца, которую открыл заранее, и только потом тихо спросил:

— И что он делает?

— Держит ритм, — ответил Пуфик. — Город — он как сердце. Если пульс сбивается, всё исчезает. Не ломается, а именно исчезает, будто его никогда и не было. Виктор не даёт этому случиться.

Шеф медленно кивнул, будто каждое слово падало на давно знакомую почву и прорастало воспоминаниями:

— Я помню это слово. «Ритм». Раньше его никто не замечал. Свет горел — и ладно. Трамвай ехал — и хорошо. Никто не думал, что за этим кто-то стоит. Кто-то каждый день говорит городу: «Держись. Ещё немного».

Шуршик тихо шмыгнул носом:

— А мы… мы теперь помогаем. Я кручу ручки. Очень медленно. Раз… два… три… и только потом ещё на одно деление.

Мурзик-Котострофа фыркнул, но в этом фырканье не было насмешки:

— А я слежу, чтобы никто не пытался быть героем. Герои падают. А те, кто делает по чуть-чуть, держат мир.

Шеф посмотрел на них по очереди, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Пуфика на мгновение сжалось сердце — не от страха, а от гордости.

— Значит, вы теперь его смена, — тихо сказал Шеф. — Его команда.

Пуфик хотел было кивнуть, но вдруг замер. Потому что в этот самый момент гул, который они уже начали воспринимать как фон, как привычный шум города, вдруг изменился.

Он не стал громче. Он стал… другим. В нём появилась новая нота — низкая, тяжёлая, будто кто-то огромный положил ладонь на пульс города и сжал чуть сильнее, чем следовало.

Все в кафе одновременно подняли головы. Даже Шеф, который столько лет жил среди руин и привык к любым странностям, теперь слушал так, будто от этого звука зависело всё.

— Это не сбой, — прошептал Пуфик. — Это… давление. Как будто кто-то тянет энергию.

Виктор, который до этого сидел, опершись локтями на колени, вдруг резко выпрямился:

— Мне нужно туда. Сейчас. Если это то, о чём я думаю… если где-то подключились извне… система не выдержит.

Он вскочил, уже на ходу натягивая свой пыльный комбинезон, и Пуфик понял: на этот раз всё будет иначе. На этот раз они не будут учиться крутить ручки. На этот раз им придётся столкнуться с чем-то, что пришло извне и пытается забрать у города последний свет.

— Мы с тобой, — твёрдо сказал Пуфик, поднимаясь.

— Все, — добавил Мурзик-Котострофа, даже не пытаясь сделать вид, что ему не страшно. — Если там что-то тянет энергию, ему придётся сначала потягаться со мной. А я тяжёлый.

Шуршик молча подобрал свой провод и батарейку, сунул их в карман, который когда-то был на комбинезоне Виктора, и тихо произнёс:

— Я буду слушать. Если услышу, что ритм сбивается, я скажу. Я умею слышать мелочи.

Они выбежали из кафе, и город встретил их не просто гулом, а напряжением, которое висело в воздухе, как перед грозой. Тени стали длиннее, будто хотели дотянуться и задержать их, улицы казались уже, а каждый шаг отдавался в груди не просто усталостью, а предчувствием.

Когда они добрались до площади, конструкция выглядела иначе. Голубоватый свет в центре стал ярче, почти ослепляющим, и пульсировал теперь не ровно, а с перебоями, будто сердце, которое пытается биться сквозь боль. Металл вибрировал так сильно, что даже воздух дрожал, и от этого дрожания становилось трудно дышать.

Виктор подбежал к панели, пробежал пальцами по рычагам, щёлкнул переключателями, и его лицо стало таким, каким Пуфик ещё не видел: не усталым, не отчаявшимся, а собранным, как у человека, который наконец-то понял, с чем имеет дело.

— Кто-то подключился, — резко бросил он, не оборачиваясь. — Где-то на окраине, в старом депо. Там раньше была резервная линия. Кто-то нашёл её и теперь тянет на себя. Система не рассчитана на такую нагрузку. Если мы не отключим этот канал… город начнёт рассыпаться. По-настоящему.

Пуфик почувствовал, как по спине пробежал холодок, который не имел ничего общего с вечерним ветром:

— Что нужно сделать?

Виктор на секунду зажмурился, будто пытаясь удержать в голове всю схему города, которая когда-то была у него на стене, а теперь осталась только в памяти.

— Нужно добраться до узла в депо. Отключить вручную. Автоматика не справляется.

— Мы пойдём, — тут же сказал Пуфик.

— Нет, — отрезал Виктор. — Ты не знаешь схемы. Там узкие проходы, старые шахты, кабели под напряжением. Один неверный шаг — и…

— Тогда я пойду с тобой, — спокойно сказал Шеф, появляясь в люке. Он не бежал, не торопился, но двигался так, будто знал: сейчас важна не скорость, а уверенность. — Я работал с этими линиями. Давно. Но помню.

Виктор посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с облегчением:

— Ты… ты знаешь эту сеть?

Шеф кивнул:

— Знаю. И знаю, где там ловушки. Пойдём. А они… — он кивнул на котов, — останутся здесь. Будут держать панель. Пока мы не вернёмся.

Пуфик хотел возразить, хотел сказать, что он тоже должен быть там, но вдруг понял: здесь они нужны не меньше. Здесь, у самого сердца города, где каждый скачок стрелки мог стать роковым.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Мы будем здесь. И будем держать.

Виктор и Шеф ушли, растворившись в сумерках, а коты остались перед панелью, перед этим живым, дышащим механизмом, который теперь зависел от их внимания, от их слуха, от их умения замечать мелочи.

Гул снова дёрнулся, как будто почувствовал, что защита ослабла, и Шуршик тут же метнулся к ручке, которую теперь знал наизусть. Он повернул её на одно деление, замер, прислушался, повернул ещё на одно.

— Спокойно, — прошептал он себе под нос. — Раз… два… три.

Мурзик-Котострофа встал рядом с аварийным тумблером, положил лапу на его холодную поверхность и тихо произнёс:

— Если что, я готов. Даже если страшно. Особенно если страшно.

Пуфик сел на свой ящик, открыл блокнот и начал записывать: не цифры, не параметры, а ритм. То, как меняется гул, как он то поднимается, то опускается, как в нём появляются новые ноты, будто город шепчет им, что происходит.

«Тише… — писал Пуфик. — Чуть выше… снова тише… как будто что-то тянет…»

И вдруг он замер. Потому что среди этого шума он услышал ещё один звук — не часть гула, не вибрацию металла, а что-то отдельное. Шаги. Тяжёлые, медленные, уверенные. И они приближались.

Коты одновременно повернули головы к люку.

Тени в проёме сгустились, и из них выступила фигура. Не Виктор. Не Шеф. Незнакомец. Высокий, в тяжёлых ботинках, в куртке с множеством карманов, с сумкой через плечо, из которой торчали какие-то провода и инструменты. В руке он держал небольшой прибор, экран которого мигал тревожными красными огоньками.

Он остановился на пороге, посмотрел на котов, на панель, на мигающие лампочки, и спокойно, без угрозы, но и без теплоты, произнёс:

— Вы держите систему? Или просто играете?

Пуфик медленно встал, стараясь не делать резких движений, но при этом не выглядеть слабым:

— Мы держим. А ты кто такой?

Незнакомец чуть наклонил голову, будто оценивая их, и ответил:

— Тот, кто хочет её забрать.

Незнакомец не двигался. Он стоял в проёме, и от его неподвижности становилось даже страшнее, чем от любого крика. Прибор в его руке продолжал мигать красными огоньками, будто сам был живым и чего‑то боялся.

Пуфик не сел обратно на ящик. Он остался стоять, выпрямив спину, хотя лапы подрагивали от напряжения.

— Забрать? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как писк испуганного котёнка. — А зачем? Город и так едва дышит. Если ты отнимешь у него то, что осталось… он исчезнет. Виктор сказал: не разрушится, а именно исчезнет, будто его никогда и не было.

Незнакомец чуть склонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что за ними прячется.

— Я не хочу, чтобы он исчез, — спокойно ответил он. — Я хочу его спасти. По‑своему.

Мурзик-Котострофа, до этого державший лапу на аварийном тумблере, теперь чуть сдвинулся вперёд, закрывая собой часть панели. Не как боец, готовый к прыжку, а как тот, кто говорит: «Это наше. Мы за это отвечаем».

— Спасти? — фыркнул он. — И для этого надо тянуть из него жилы?

— Для этого нужно перераспределить, — твёрдо сказал незнакомец. — Сейчас энергия держится на одной точке. На этой подстанции. Это как если бы всё сердце города билось только в одном месте. Один удар — и конец. Я нашёл старую резервную сеть. Если перекинуть нагрузку туда, система станет устойчивее.

Шуршик, который до этого стоял, прижавшись к стене, вдруг тихо, но отчётливо произнёс:

— А Виктор знает?

Незнакомец на секунду опустил глаза, будто этот простой вопрос попал в самое уязвимое место:

— Нет. Он… он слишком привязан к этому месту. Для него это не просто узел. Это память. А память плохо дружит с расчётами.

Пуфик почувствовал, как внутри что‑то щёлкнуло — не страх, а понимание. Перед ними не злодей в чёрном плаще. Перед ними человек, который тоже пытается удержать город, но видит другой путь. И этот путь проходит прямо через то, что коты научились считать своим.

— Тогда скажи, что ты хочешь сделать, — тихо, но твёрдо сказал Пуфик. — Не делай втихую. Расскажи. Мы… мы теперь тоже здесь работаем. Мы с Виктором. И если ты прав, пусть он это услышит. А если нет… пусть объяснит, почему нельзя.

Незнакомец посмотрел на котов, на панель, на мигающие лампочки, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на уважение:

— Хорошо. Я расскажу. Но времени мало. Резервная сеть нестабильна. Если мы не начнём перенастройку сейчас, она сама обрушится и потянет за собой всё остальное.

В этот момент из темноты за спиной незнакомца раздался тяжёлый, усталый голос:

— И что же ты собрался перенастраивать?

Виктор появился в проёме, чуть пошатываясь от усталости, но с прямой спиной и взглядом, в котором не было места сомнениям. Рядом с ним стоял Шеф — спокойный, собранный, будто он всю жизнь только и делал, что выходил из тёмных туннелей в самый нужный момент.

Незнакомец не вздрогнул. Он не потянулся к карману, не сделал резкого движения. Он просто кивнул:

— Виктор. Давно не виделись. Я думал, ты ушёл.

Виктор прищурился, будто пытался разглядеть в этом человеке не только черты лица, а всю его историю:

— А я думал, ты не вернёшься. Ты ведь ушёл, когда сказали, что резервную сеть надо консервировать. Ты тогда кричал, что это ошибка.

— Это и была ошибка, — спокойно сказал незнакомец. — Её нельзя было консервировать. Её нужно было держать в готовности. И я её держал. Все эти годы.

Виктор медленно опустил руку, которой уже почти схватился за рычаг, и выдохнул — так, будто из него разом вышла вся злость, оставив только усталость и тяжесть правды:

— Значит, это ты тянешь нагрузку. Через резерв.

— Да, — кивнул незнакомец. — Но система не рассчитана на такой переход. Она сейчас висит на волоске. Если мы ничего не сделаем, она рухнет. И тогда уже не будет ни твоей подстанции, ни моего резерва. Ничего.

Пуфик посмотрел на Виктора, потом на незнакомца, потом на панель, по которой пробегала лёгкая дрожь, как по коже спящего зверя, которому снится что‑то тревожное. В его блокноте, лежавшем на ящике, на последней странице всё ещё была строчка: «Тишина хуже гула, потому что в ней никто не отвечает». А сейчас отвечали все: гул, стрелки, люди, коты. Каждый своим голосом.

— Так сделайте вместе, — вдруг сказал Пуфик, и все повернулись к нему. — Вы оба знаете, как это работает. Один помнит подстанцию. Другой помнит резерв. Пусть один говорит, другой слушает. А мы… мы будем держать ритм. Пока вы будете договариваться.

Виктор посмотрел на незнакомца так, будто видел перед собой не врага, а старого напарника, с которым когда‑то спорил у этой самой панели, но вместе вытаскивал систему из самых глубоких провалов.

— Ты помнишь, где узел переключения? — тихо спросил он.

— Как свои пять пальцев, — ответил тот.

— Тогда покажи, — сказал Виктор. — Покажи схему. Без секретов.

Незнакомец достал из сумки планшет с треснувшим экраном, провёл по нему пальцем, и на тусклом дисплее появилась схема — переплетение линий, узлов, точек, которые Пуфик не мог прочитать, но чувствовал, что в них скрыта целая история города.

Шеф подошёл ближе, наклонился над схемой, и Пуфик увидел, как его пальцы скользнули по экрану, отмечая какие‑то невидимые остальным детали.

— Здесь, — тихо сказал Шеф, — здесь ты теряешь контакт. Старая изоляция. Она рассыпается. Если пустить через неё полную нагрузку, будет короткое замыкание.

Незнакомец кивнул, будто это было не обвинение, а подтверждение того, что он и сам знал, но боялся признать:

— Знаю. Поэтому и пришёл сюда. Мне нужна помощь. Не чтобы забрать. А чтобы удержать.

Виктор долго смотрел на схему, потом медленно поднял глаза:

— Ладно. Будем делать переход. Но по моим правилам. И под моим контролем.

— Идёт, — коротко ответил незнакомец.

И работа началась. Но не как битва за рычаги, а как разговор двух людей, которые говорят на одном языке — языке тока, напряжения и хрупкого равновесия. Виктор указывал на узлы, незнакомец кивал и тянулся к нужным переключателям. Шеф стоял рядом, следил за контактами, поджимал разъёмы, проверял, не греется ли металл.

А коты делали то, чему научились.

Пуфик сидел у ящика, слушал гул, ловил в нём новые ноты и записывал: «Чуть выше… снова тише… будто кто‑то осторожно пробует шаг».

Шуршик крутил тонкую ручку, считая про себя: «Раз… два… три… ещё на одно деление», выравнивая фазу, пока люди спорили и договаривались.

Мурзик-Котострофа стоял у аварийного тумблера, готовый в любой момент дёрнуть его, если система начнёт падать. Но теперь он не смотрел на него как на врага. Он смотрел на него как на последнее слово, которое придётся сказать, если все остальные не помогут.

Гул менялся. Он то становился жёстче, будто город сжимал кулаки, то снова смягчался, как будто делал осторожный вдох. Стрелки на панели дёргались, замирали, снова начинали ползти по шкалам, и каждый их шаг был как пульс — живой, неровный, но настоящий.

И вдруг… всё выровнялось.

Не резко. Не с торжественным звоном. А тихо, почти незаметно. Гул перестал метаться. Он стал глубже, ровнее, будто нашёл свой настоящий голос. Лампочки перестали мигать и загорелись спокойным, уверенным светом. Даже воздух в тесном помещении стал легче, будто сбросил с себя лишнюю тяжесть.

Виктор и незнакомец одновременно опустили руки. Они не смотрели друг на друга, но в их позах было что‑то общее — усталость, которая приходит после тяжёлой, но честной работы.

— Получилось, — тихо сказал незнакомец.

— Пока держится, — сдержанно ответил Виктор. — Посмотрим, как будет через час.

Шеф кивнул, будто этим одним движением подвёл итог всему, что только что произошло.

Пуфик закрыл блокнот. На последней странице он дописал ещё одну строчку: «Иногда спасти город — это не победить врага. Это услышать того, кто думает иначе, и сделать шаг навстречу».