Мяупокалипсис: хроники отважных котов

Мурзик-Котострофа наконец убрал лапу с тумблера и тихо фыркнул:

— Ну, раз всё хорошо, можно и тунца. Заслужили.

Шуршик улыбнулся, впервые за долгое время по‑настоящему, без напряжения:

— Я даже знаю, где Шеф его прячет.

Они вышли из конструкции на площадь, и город встретил их не рёвом, не угрозой, а ровным, спокойным гулом — как будто он наконец‑то смог выдохнуть.

Луна поднялась выше, и её свет лёг на руины, делая их не такими страшными, а просто старыми. Усталыми. Но живыми.

Виктор остановился, посмотрел на небо, потом на котов, потом на незнакомца — и вдруг протянул ему руку:

— Спасибо. Что не стал тянуть в одиночку.

Тот секунду помедлил, потом крепко пожал её:

— Спасибо, что не выгнал.

И в этот момент Пуфик понял: город держится не на бетоне и не на кабелях. Он держится на руках, которые умеют протягиваться друг другу, даже когда всё вокруг кричит, что держаться уже нечем.

Часть 6. «Резервная сеть: там, где город прятал дыхание»

Ночь опустилась на город, но теперь она не казалась враждебной. Гул звучал ровно, как спокойное дыхание спящего великана, и даже руины будто расслабились, перестали грозить острыми краями и смотрели на котов почти по-домашнему.

Пуфик сидел на ящике, листал свой блокнот и вдруг понял: он больше не записывает просто слова. Он собирает карту ритма города. Каждая строчка была узлом, каждая пометка — ориентиром. И теперь ему хотелось увидеть всю картину целиком.

— Виктор, — тихо сказал он, когда инженер на секунду оторвался от панели, чтобы глотнуть воды, — а эта резервная сеть… она большая?

Виктор посмотрел на него, будто только сейчас вспомнил, что Пуфик — не просто внимательный слушатель, а тот, кто хочет понять до конца.

— Большая, — кивнул он. — Раньше она была страховкой на случай аварии. По всему городу шли линии, дублировали главные трассы. Потом их стали считать лишними. Консервировать. Отключать. А теперь… теперь это наш единственный шанс сделать систему устойчивой.

Незнакомец — его звали, как выяснилось, Марк — отошёл от схемы, которую они всё ещё изучали, и добавил:

— Если мы хотим, чтобы город не висел на одной ниточке, нам нужно оживить резерв. Не просто перебросить нагрузку, а вернуть его к жизни. А это… это как разбудить спящего. Нужно делать осторожно.

Мурзик-Котострофа, который до этого старательно изображал из себя грозного стража панели (и даже пару раз строго посмотрел на мигающие лампочки, будто те могли ослушаться), теперь навострил уши:

— А мы можем туда сходить? Посмотреть? Я не про «покрутить ручки», а про… увидеть, как город прятал своё второе дыхание.

Виктор и Марк переглянулись. В этом взгляде не было ни насмешки, ни отказа — скорее уважение к тому, что коты хотят не просто помогать, а понимать.

— Можно, — наконец сказал Виктор. — Но не всем. Там узко. Там темно. И там… там опасно, если не знать, куда ставить лапу.

— Я пойду, — тут же вызвался Пуфик. — И Шуршик. Он слышит мелочи. Если где-то провод звенит от напряжения — он услышит раньше всех.

Шуршик, который в этот момент как раз проверял, не болтается ли один из разъёмов, на секунду замер, потом кивнул:

— Да. Я слышу мелочи.

Марк достал из сумки два маленьких фонарика — потрёпанных, с поцарапанными стёклами, но с ярким, уверенным светом.

— Держите. В резервной сети нет дежурного освещения. Там свет — это мы сами.

Они спустились по узкой металлической лестнице, которая скрипела под каждым шагом, будто ворчала, что её снова потревожили. Воздух внизу был гуще, пах ржавчиной, старой изоляцией и чем-то ещё, почти забытым — запахом работы, которую делали всерьёз и надолго.

Тоннель оказался неожиданно длинным. Стены были увешаны старыми табличками, многие из которых уже невозможно было прочитать, а вдоль потолка тянулись толстые кабели, похожие на спящих змей.

— Вот она, — тихо сказал Марк, останавливаясь у массивной двери с ржавым колесом-затвором. — Главная распределительная камера резерва.

Он повернул колесо. Оно сопротивлялось, скрипело, будто не хотело пускать их внутрь, но потом поддалось с тяжёлым вздохом.

За дверью было темно, и только редкие аварийные лампы горели тусклым, болезненным светом, едва освещая ряды шкафов с рубильниками и переключателями. Всё было покрыто слоем пыли, но не хаотичной, а ровной, будто её аккуратно укладывали годами.

— Здесь всё законсервировано, — пояснил Марк, водя лучом фонарика по шкафам. — Отключено. Обесточено. Но не разобрано. Я следил, чтобы ничего не украли, ничего не сломали. Чтобы, если придёт день, когда это снова понадобится… оно было готово.

Пуфик медленно шёл вдоль шкафов, водил лапой по пыли, оставляя на ней тонкие линии, как будто рисовал невидимую карту.

— Ты один это держал? — тихо спросил он.

Марк на секунду опустил фонарик, и в темноте его лицо стало не таким уверенным, не таким собранным.

— Не один. Сначала нас было трое. Потом двое. Потом я остался один. А потом… я перестал считать дни. Просто приходил. Проверял. Подтягивал контакты. Сметал пыль, чтобы она не замкнула что-нибудь важное. Это стало моим делом. Моей работой. Даже когда казалось, что она никому не нужна.

Шуршик присел у одного из шкафов, приложил ухо к металлу и замер.

— Он… дышит, — прошептал он. — Совсем тихо. Но я слышу. Как будто внутри что-то ждёт.

Пуфик подошёл к нему, посмотрел на шкаф, на пыль, на тусклый свет, и вдруг понял: город не был мёртвым. Он просто спал. И эти шкафы, эти кабели, эти старые рубильники были его снами — сложными, запутанными, но живыми.

— Мы поможем, — тихо, но твёрдо сказал Пуфик, глядя прямо на Марка. — Не потому что ты нас позвал. А потому что… если город просыпается, ему нужны те, кто будет рядом. Кто будет слушать, как он дышит. Кто будет замечать мелочи.

Марк долго смотрел на него, потом медленно кивнул:

— Спасибо. Это… много значит.

Они начали с малого. С проверки контактов. С очистки пыли с самых важных узлов. С того, чтобы просто вернуть этому месту ощущение, что о нём помнят.

Когда они вернулись наверх, рассвет уже подкрадывался к городу, делая тени не такими глубокими, а руины — не такими безнадёжными. Виктор ждал у панели, Шеф стоял рядом, держа в руках жестяные кружки с тёплым чаем.

— Ну, — спросил Виктор, когда коты подошли ближе, — что там?

Пуфик открыл блокнот, нашёл чистую страницу и написал: «Резерв — это не запасной план. Это память города о том, как он умел быть сильным».

Потом поднял голову и сказал вслух:

— Там всё готово. Почти. Ему нужно немного времени. Немного рук. И немного веры.

Виктор улыбнулся — не широко, не радостно, а так, как улыбаются люди, которые слишком долго несли тяжёлый груз и вдруг почувствовали, что кто-то взял часть его на себя.

— Тогда начнём, — сказал он. — Сегодня мы не будем спасать город. Сегодня мы будем его будить.

Часть 7. «Первый свет»

День набирал силу, и город, будто чувствуя это, старался держаться ровнее: гул звучал спокойнее, без резких скачков, как будто сам хотел показать, что готов к большему.

Виктор стоял у панели, водил пальцем по старой схеме, которую они теперь дополняли пометками — новыми линиями, крестиками, стрелками, которые появлялись там, где коты успевали заметить странность.

— Сегодня запускаем первый узел резерва, — сказал он, не поднимая глаз от бумаги. Голос его звучал не торжественно, а буднично, и в этой будничности было больше решимости, чем в любом боевом кличе. — Не весь. Только один участок. Тот, что идёт вдоль старой трамвайной линии. Если он встанет ровно, можно будет тянуть дальше.

Марк кивнул. Он уже надел перчатки, проверил инструменты в сумке, и теперь в его движениях не было суеты — только точность человека, который знает: малейшая ошибка здесь звучит не треском, а тишиной, которой нельзя позволить наступить.

— Я пойду к узлу, — сказал он. — Буду ждать сигнала. Как только дадите ток, сразу скажу, если пойдёт перекос.

Пуфик сжал в лапах свой блокнот, будто он мог удержать в себе все нужные слова, и тихо спросил:

— А если… если что-то пойдёт не так?

Виктор посмотрел на него, и в его взгляде не было ни снисхождения, ни желания успокоить пустыми фразами.

— Тогда мы остановимся. И подумаем. И попробуем иначе. Но не бросим. Потому что бросать — это когда ты один. А нас теперь много.

Мурзик-Котострофа, который до этого старательно делал вид, что он тут просто для красоты и авторитета, вдруг подошёл и положил лапу на плечо Пуфика — не сильно, но твёрдо:

— Мы будем здесь. И будем слушать. Если гул дёрнется хоть на полтона, я первый это замечу.

Шуршик молча проверил, хорошо ли затянуты контакты на панели, поправил изоленту, которую накануне намотал, и тихо пробормотал:

— Всё готово. Он ждёт.

Марк ушёл в тоннель, и через несколько минут по рации, которую Шеф достал из старого шкафа и чудом заставил работать, раздался его голос:

— На месте. Готов.

Виктор глубоко вдохнул, задержал дыхание на секунду, будто хотел этим коротким мгновением удержать весь мир, и медленно, очень медленно повернул главный рычаг.

В тот же миг гул изменился. Он не стал громче — он стал глубже, будто в него влилась новая сила, новая кровь. Стрелки на панели дрогнули, поползли по шкалам, и одна из них, которая раньше всегда стояла чуть ниже нормы, вдруг встала ровно, как солдат, который наконец-то услышал правильную команду.

Пуфик слушал. Он не смотрел на приборы — он слушал гул, ловил в нём оттенки, как музыкант, который следит за партией своего инструмента в большом оркестре.

«Тише… — шептал он про себя. — Чуть выше… снова ровно…»

И вдруг…

Где-то далеко, за пределами подстанции, за руинами, за пылью, которая годами лежала на улицах, вспыхнул свет.

Не яркий. Не торжественный. Просто один одинокий фонарь на перекрёстке, который когда-то отмечал остановку трамвая, загорелся тусклым, но настоящим жёлтым светом. Потом ещё один. И ещё. Как будто кто-то осторожно зажигал свечи в тёмной комнате, боясь спугнуть чудо.

По рации раздался голос Марка, и в нём впервые за всё время звучало не напряжение, а что-то похожее на радость:

— Ток пошёл. Без перекоса. Без скачков. Держится.

Виктор на секунду закрыл глаза, потом открыл и тихо, почти шёпотом, сказал:

— Получилось.

А потом он вдруг улыбнулся. Не широко, не весело, а так, как улыбаются люди, которые слишком долго стояли на краю и вдруг поняли, что земля под ногами снова твёрдая.

Шеф молча подошёл, положил руку на плечо Виктора, и этого хватило. Никаких слов.

Пуфик открыл блокнот и написал: «Первый свет — он не про яркость. Он про то, что кто-то снова поверил: можно».

И в этот момент дверь кафе распахнулась, и на порог вышел не человек и не кот, а просто житель города — женщина в старом пальто, с сумкой через плечо, с лицом, на котором усталость боролась с чем-то новым, ещё не названным. Она стояла и смотрела на тот самый фонарь, который горел на перекрёстке. Смотрела так, будто видела его впервые.

Потом она подняла глаза, увидела их у подстанции, увидела панель, людей, котов, и тихо спросила:

— Это… вы сделали?

Никто не ответил сразу. Потому что слова казались слишком маленькими для такого момента.

Но Шуршик шагнул вперёд, чуть наклонил голову, будто старался выглядеть солидно, и сказал:

— Немного. Мы… мы помогали.

Женщина посмотрела на него, потом на фонарь, потом снова на Шуршика, и вдруг её губы дрогнули в улыбке, которая была такой же робкой, как этот первый свет:

— Спасибо. Даже за немного.

Она ушла, но теперь в её походке было что-то другое — не просто шаг, а движение вперёд.

А на площади становилось светлее. Не от солнца — солнце и так было, оно просто давно никому не казалось важным. А от света, который вернулся туда, где его уже перестали ждать.

Теперь город не просто держался — он начинал жить. И люди это чувствовали.

Часть 8. «Стальная ловушка»

После того как на перекрёстке зажглись первые фонари, город будто поверил, что может быть не только руинами. Свет полз по улицам осторожно, как ребёнок, который пробует ходить: то вспыхнет в одном окне, то дрогнет и погаснет, то снова вернётся, уже увереннее.

Виктор смотрел на панель, и в его глазах читалось то, чего там не было уже давно, — не усталость, а предвкушение работы, которая наконец-то имеет смысл.

— Следующий узел, — сказал он, водя пальцем по схеме, — на старой насосной станции. Если запустим его, у нас появится не только свет, но и вода. Настоящая. Не из ржавых труб, а та, что идёт по магистрали.

Марк кивнул. Он уже не выглядел чужаком — теперь он был тем, кто знает город с изнанки, кто помнит, где прячутся самые упрямые узлы.

— Там всё сложнее, — предупредил он. — Насосная — это не просто рубильник. Там автоматика. Старая. Она… она не любит перемен.

Мурзик-Котострофа, который до этого старательно делал вид, что он тут исключительно для поддержания боевого духа, вдруг нахмурился:

— Что значит «не любит перемен»?

Марк помедлил, подбирая слова так, чтобы не напугать, но и не соврать:

— Значит, что она может решить, будто мы — угроза. И попытаться нас… отключить.

Пуфик сжал блокнот чуть крепче, будто тот мог защитить от невидимой опасности:

— Тогда мы не будем «переменой». Мы будем… как старые друзья, которые вернулись.

Виктор слабо улыбнулся:

— Хорошая мысль. Иногда с техникой лучше разговаривать не рычагами, а словами.

Они отправились втроём: Виктор, Марк и коты. Шуршик шёл впереди, прижимая ухо к стенам, будто слушал, не шепчет ли город что-то важное. Пуфик шагал рядом, записывая в блокнот не цифры, а ощущения: «Воздух гуще… пахнет железом и чем-то забытым… будто станция затаила дыхание». Мурзик-Котострофа замыкал строй, время от времени останавливаясь и строго глядя в темноту, словно предупреждая: «Я вижу тебя. И не советую шутить».

Насосная станция встретила их тишиной. Не спокойной, а напряжённой, как перед ударом грома. Толстые трубы уходили в темноту, металлические лестницы вибрировали от далёкого гула, а в центре зала возвышался главный щит — массивный, тяжёлый, с рядами тумблеров, которые выглядели так, будто могли решить судьбу города одним движением.

Марк подошёл к щиту, провёл ладонью по металлу, будто проверяя, жив ли он ещё, и тихо сказал:

— Здесь. Главный рубильник. Но сначала надо снять блокировку.

Он потянулся к панели, но в тот же миг что-то щёлкнуло, и воздух будто стал тяжелее. Лампочки на щите вспыхнули не ровным светом, а тревожными, рваными вспышками.

— Вот она, — прошептал Марк. — Автоматика проснулась.

И тут система заговорила. Не голосом, а звуком — низким, вибрирующим, который шёл не из динамиков, а будто из самих стен. Это был не человеческий голос, а механический, холодный, будто сама станция пыталась что-то сказать на своём языке.

«Опасность. Несанкционированное вмешательство. Угроза системе. Отключение через 60 секунд».

Пуфик замер. Его лапа сама собой потянулась к блокноту, но он не успел ничего записать — время пошло.

Виктор не отступил. Он шагнул вперёд, прямо под этот механический приговор, и твёрдо, без крика, но так, чтобы его услышали даже сквозь гул, произнёс:

— Это не вмешательство. Это возвращение. Мы не враги. Мы те, кто хочет, чтобы ты снова работала. Чтобы город снова пил твою воду.

Станция не ответила. Но лампочки перестали мигать и замерли на мгновение, будто прислушивались.

А потом голос снова раздался, уже тише, не так уверенно:

«Проверка идентификации. Введите код доступа».

Марк побледнел. Он медленно опустил руку, которой уже тянулся к рычагу, и тихо, почти шёпотом, сказал:

— Код… его нет. Его стёрли. Когда консервировали систему.

Виктор стиснул зубы. Шестьдесят секунд превратились в вечность.

Но тут Шуршик, который всё это время стоял, прижавшись ухом к трубе, вдруг поднял голову и тихо, но очень чётко произнёс:

— Я слышал.

Все повернулись к нему.

— Что слышал? — спросил Виктор.

— Ритм. Когда она говорила… голос шёл не из динамика. Он шёл по трубе. И у него был ритм. Как у гула. Как у города.

Пуфик вдруг понял, о чём он:

— Ты хочешь сказать… что код — это ритм?

Шуршик кивнул:

— Да. Как если бы станция хотела, чтобы её поняли не словами, а пульсом.

Виктор посмотрел на него так, будто увидел что-то новое — не просто кота, который крутится рядом, а того, кто слышит то, что другие пропускают.

— Покажи, — сказал он.

Шуршик закрыл глаза, прислушался к тому, что звучало внутри стен, внутри труб, внутри самого воздуха, и начал отбивать ритм лапой по металлу: короткий удар, пауза, два быстрых, снова пауза, длинный…

И станция… ответила.

Не словами. Не лампочками. А вибрацией. Труба под лапой Шуршика дрогнула, и эта дрожь была похожа на кивок.

«Принято. Ожидание подтверждения».

Пуфик быстро записал ритм в блокнот, будто боялся, что забудет его, как забывают сны.

— Ещё раз, — сказал Виктор. — Громче. Чётче.

Шуршик повторил. На этот раз не просто отбивая, а вкладывая в каждый удар всё, что знал о городе: о его гуле, о его усталости, о его желании жить.

И вдруг… система сдалась.

Лампочки перестали мигать тревожным красным и загорелись ровным зелёным светом. Щит тихо щёлкнул, и где-то глубоко в недрах станции что-то тяжело вздохнуло, будто проснулось после долгого сна.

«Доступ подтверждён. Ожидаю команды».

Виктор выдохнул. Его плечи чуть опустились, сбрасывая тяжесть, которую он нёс столько лет.

— Запускай насосы, — тихо сказал он Марку.

Марк повернул рычаг. Медленно. Осторожно. Как будто боялся спугнуть чудо.

И в этот момент город действительно вздохнул.

Где-то далеко, за стенами станции, за руинами, за пылью, которая лежала на всём, что перестало быть важным, вода двинулась по трубам. Сначала робко, будто проверяя, можно ли ей течь, потом увереннее, смелее, пока наконец не ударила в решётку ливневого стока и не полилась наружу — настоящая, живая, не ржавая, а прозрачная, как обещание.

Пуфик открыл блокнот и написал: «Иногда, чтобы спасти город, не нужно быть сильным. Нужно просто услышать его шёпот».

Мурзик-Котострофа подошёл к щиту, посмотрел на зелёные лампочки, потом на Шуршика, и вдруг тихо, но очень серьёзно сказал:

— Знаешь, ты теперь не просто тот, кто крутит ручки. Ты — тот, кто слышит город. Это важнее.

Шуршик смущённо почесал ухо, но в его глазах светилось что-то новое — не страх, а гордость. Та самая, которая приходит, когда понимаешь: ты нужен.

Когда они вернулись к подстанции, Шеф уже ждал их. Он стоял у двери, держа в руках жестяные кружки, и улыбался так, как улыбаются люди, которые слишком долго жили среди руин и вдруг увидели, что мир снова становится живым.

— Слышал, — сказал он. — Вода пошла.

Виктор кивнул:

— Пошла. И свет будет. Постепенно. По кусочкам.

Пуфик подошёл к нему и тихо спросил:

— А дальше?

Виктор посмотрел на город, на первые огоньки, на тени, которые уже не казались такими глубокими, и ответил:

— Дальше мы будем собирать его заново. Не как раньше. А лучше. Потому что теперь мы знаем: город держится не на бетоне. Он держится на тех, кто не уходит. На тех, кто слушает. И на тех, кто готов услышать даже шёпот старой станции.

Вот и ещё одно приключение: коты не просто помогали — они стали теми, без кого система не могла проснуться. Шуршик нашёл язык станции, Пуфик не растерялся, а Мурзик-Котострофа впервые по-настоящему поверил, что их роль важна.

Часть 9. «Колодец и люди»

Вода пришла не с торжественным грохотом, а тихо — сначала просто закапала из старого пожарного гидранта на углу, потом потекла тонкой струйкой по тротуару, смывая с него многолетнюю пыль, будто стирала следы того времени, когда город сдался.

А потом кто‑то из жителей нашёл колодец. Тот самый, что давно считался сухим, заваленным мусором, ненужным. Кто-то подошёл, прислушался, наклонился — и вдруг увидел, как на дне поблескивает тёмная, живая вода.

И весть пошла по городу, как ток по старым проводам: «Вода есть. Настоящая».

Пуфик, Шуршик и Мурзик-Котострофа стояли у края площади и смотрели, как к колодцу стекаются люди. Не толпой, не в крике, а осторожно, будто боялись спугнуть чудо. Женщины с вёдрами, старик с жестяной кружкой, мальчик, который держал в руках маленький пластиковый стаканчик, будто это был самый ценный сосуд на свете.

Они не подходили близко. Коты стояли чуть в стороне, чтобы не мешать, но и не уходить — потому что знали: это их чудо тоже.

Первой к воде подошла та самая женщина в старом пальто — та, что вчера спросила: «Это вы сделали?» Она опустилась на колени, зачерпнула ладонью, поднесла к лицу, будто проверяя, не снится ли ей всё это. Потом тихо рассмеялась — не громко, а так, как смеются, когда долго боялись поверить в хорошее.

— Тёплая, — сказала она, оглядываясь на других. — И чистая.

Кто-то рядом шмыгнул носом. Кто-то перекрестился. А мальчик, не спрашивая ни у кого разрешения, осторожно опустил свой стаканчик в воду, вытащил его полным и тут же протянул старику:

— На, дедушка, попей.

Старик посмотрел на стаканчик, потом на мальчика, потом на воду — и в его глазах блеснуло что‑то такое, чего там не было уже много лет.

— Спасибо, сынок, — тихо сказал он. — Давно я не пил такой воды.

Виктор и Марк стояли чуть поодаль, прислонившись к стене полуразрушенного дома. Они не пытались командовать, не выкрикивали распоряжений. Просто наблюдали, как город делает первый глоток после долгой жажды.

Марк тихо вздохнул:

— Я столько лет держал резерв, чтобы однажды кто‑нибудь смог просто зачерпнуть воды и сказать: «Она тёплая. И чистая». Ради этого стоило приходить сюда каждый день.

Виктор кивнул. В его взгляде не было торжества, но была тихая уверенность:

— Теперь главное — не дать этому закончиться. Резерв надо поддерживать. Систему проверять. И… людей учить. Чтобы они знали, как с этим обращаться.

Шеф подошёл к котам, протянул им три жестяные кружки, в которых плескался тёплый чай:

— Держите. Вы сегодня больше всех заслужили.

Мурзик-Котострофа взял кружку, фыркнул, но без обычного ворчания — скорее, чтобы скрыть, как ему приятно:

— Ну, я же говорил: авторитет — это не про громкость. Это про то, когда без тебя всё ломается.

Шуршик смотрел на людей у колодца, на то, как они передают друг другу вёдра, как помогают тем, кто не может наклониться, и тихо сказал:

— Они слушают. Как мы слушали гул. Только теперь они слушают воду.

Пуфик открыл блокнот, нашёл чистую страницу и написал: «Чудо — это когда что‑то, что казалось мёртвым, снова начинает жить. И когда ты понимаешь, что в этом есть и твоя лапа».

Потом он поднял голову и посмотрел на Виктора:

— А что дальше?

Виктор улыбнулся — на этот раз чуть шире, чем раньше:

— Дальше мы делаем так, чтобы это не было чудом. Чтобы вода была всегда. Чтобы свет не гас. Чтобы город знал: он не один.

Он подошёл к людям у колодца, не торопясь, без крика, и просто сказал:

— Если кто хочет помочь — нам нужны руки. Нужно проверить трубы. Нужно следить за давлением. Нужно учиться понимать, как всё устроено. Не ради награды. А ради того, чтобы завтра снова можно было зачерпнуть тёплой, чистой воды и сказать: «Спасибо».

И люди не разбежались. Не стали спорить. Не стали ждать, пока кто‑то другой сделает всё за них. Кто‑то кивнул. Кто‑то шагнул ближе. Кто‑то тихо спросил:

— Что мне делать?

А мальчик, тот самый, что дал стаканчик дедушке, подошёл к котам и, чуть склонив голову, серьёзно сказал:

— А можно я буду помогать вам? Я умею слушать. И не буду мешать.

Шуршик посмотрел на него, потом на Пуфика, потом снова на мальчика — и кивнул: