Ливинг Тхингс

Про астероид, который хотел быть планетой

Астероид Крошка мечтал стать настоящей планетой: с океанами, горами и, главное, с именем на всех картах. Он копил пыль и камни, чтобы стать больше, но всё равно оставался маленьким. Однажды мимо пролетел космический зонд и сфотографировал его. На Земле учёные сказали: «Какой милый астероид! Назовём его Крошка!». Крошка был счастлив: теперь у него было имя и своя строчка в энциклопедии. С тех пор он не старается вырасти, а старается быть заметным — и у него это отлично получается.

Как чёрная дыра училась быть вежливой

Чёрная дыра Тьмушка думала: «Все меня боятся, потому что я всё втягиваю!». Она старалась не притягивать даже пылинку, чтобы никого не напугать. Но звёзды сказали: «Ты не злая, ты просто очень сильная. Главное — не втягивать друзей». Тьмушка научилась говорить: «Осторожно, тут притяжение!» — и ставить невидимые таблички. Теперь все летают мимо спокойно, а Тьмушка гордо думает: «Даже если ты чёрная дыра, можно быть воспитанной».

Про инопланетянина, который коллекционировал сны

Инопланетянин Пузырёк с планеты Пух собирал сны: он ловил их в прозрачные мешочки и хранил в холодильнике, чтобы не растаяли. Однажды он поймал сон про мороженое и так обрадовался, что нечаянно съел его — и увидел тот же сон ещё раз. С тех пор Пузырёк знает: сны не для коллекции, а для того, чтобы делиться. Теперь он раздаёт их друзьям: «Хочешь сон про радугу? Держи!». И все становятся чуть счастливее.

Как ракета хотела быть домом

Ракета Стрелка мечтала не летать, а стоять на месте и быть домом: с окошками, дверью и ковриком у входа. Она представляла, как в ней живут космонавты, пьют чай и смотрят на звёзды. Но её всё время готовили к старту. Тогда Стрелка поняла: дом — это не стены, а те, кто рядом. С тех пор, когда она летит, она думает: «Я дом для своих космонавтов. И мы летим вместе».

Про звезду, которая хотела быть лампочкой

Звезда Лумина смотрела на Землю и думала: «Там в окнах горят лампочки — и людям от этого тепло. Хочу быть такой же!». Она старалась светить не ярко, а уютно, как ночник. Но она всё равно была слишком большой. Тогда Лумина придумала: она стала светить так, чтобы её свет был похож на мягкий отблеск лампы. Дети на Земле смотрели на неё и говорили: «Это наша космическая лампочка!». Лумина была счастлива: даже если ты звезда, можно дарить тихий, домашний свет.

Как метеорит хотел стать подарком

Метеорит Искрин летел к Земле и думал: «Пусть я сгорю, но пусть ктонибудь загадает на меня желание!». Он так старался быть красивым, что вспыхнул всеми цветами радуги. Девочка на Земле увидела это и прошептала: «Хочу, чтобы все были счастливы». Искрин улыбнулся (насколько может улыбаться горящий камень) и рассыпался в искры. Он не долетел до земли, но желание осталось висеть в небе, как маленькая звёздочка. С тех пор Искрин живёт в этом желании — и каждый раз, когда ктото загадывает доброе, он тихо светится гдето рядом.

Про укладчика тишины

Тишину на космической станции надо было укладывать слоями, как одеяло. Этим занимался мастер Тихомир: он брал особые пушистые катушки с тишиной, разматывал их в коридорах и прижимал к стенам специальными мягкими валиками. Если где-то начинал гудеть вентилятор, Тихомир подходил и шептал: «Тише, друг, ты мешаешь тишине отдыхать». Все на станции знали: если в самом шумном отсеке вдруг становится спокойно — это Тихомир поработал. А он только улыбался и говорил: «Тишина — она как кот: если её правильно уложить, она сама держится».

Про дегустатора облаков

На планете Пух-Пух облака были съедобными. Дегустатор Облачкин пробовал каждое новое облако и записывал: «Вкус — ванильный, хруст — слабый, послевкусие — дождевое». Иногда попадались кислые облака, и тогда Облачкин морщился и ставил им низкую оценку. Но однажды он попробовал облако, которое пахло воспоминаниями о детстве, и заплакал от счастья. С тех пор он говорил: «Самое вкусное облако — то, которое напоминает что-то хорошее». И все жители планеты старались делать облака именно такими.

Про настройщика эха

Эхо в горах жило своёю жизнью: иногда оно было ворчливым, иногда — весёлым, а порой и вовсе отказывалось отвечать. Настройщик Эхомир брал длинную серебряную палочку и аккуратно постукивал по скалам, будто настраивал музыкальный инструмент. «Ещё чуть-чуть влево теперь тише» — шептал он. Когда эхо становилось добрым и отзывчивым, Эхомир улыбался: «Теперь тут можно рассказывать сказки — и эхо будет их повторять так, что даже грустные истории станут смешными».

Про охотника за падающими звёздами

Звёздолов Звездин ловил падающие звёзды сачком из тончайшей паутины. Он знал: если звезда упадёт и погаснет, кто-то на далёкой планете перестанет мечтать. Поэтому он бегал по полянам с сачком и ловил их прямо в полёте. Пойманные звёзды он не забирал себе, а осторожно возвращал на небо, приговаривая: «Не бойся, ты не пропала, ты просто устала». И звёзды снова загорались, благодарно подмигивая Звездину.

Про сортировщика снов

Сны приходили в город по ночам и падали с неба, как мягкие снежинки. Сортировщик Сновик раскладывал их по коробкам: «Эти — про приключения, эти — про чай, а эти лучше не трогать, они колючие». Иногда ему попадался сон, который никак не хотел лежать в коробке, а пытался улететь. Тогда Сновик тихо напевал ему колыбельную, и сон сворачивался клубочком и засыпал уже по-настоящему. Он говорил: «Сны — как котята: если с ними ласково, они сами найдут своё место».

Про глазильщика луж

Лужи нужно было правильно «оглядеть», чтобы в них отражалось самое лучшее. Глазильщик Лужин подходил к каждой луже, наклонялся и будто приглаживал отражение ладонью. Если в луже отражалось хмурое небо, он шептал: «Покажи мне что-нибудь хорошее», и лужа старалась: вдруг в ней появлялась радуга или летящая птица. Лужин улыбался: «Вот видишь, ты умеешь быть красивой». И лужи после его визита долго хранили в себе что-то светлое.

Про собирателя забытых слов

Слова иногда терялись: их забывали, не произносили, и они становились прозрачными, почти невидимыми. Собиратель Словник ходил по улицам с корзинкой и прислушивался: вот кто-то хотел сказать «заиндевелый», но не сказал; вот кто-то вспомнил «шелест» и тут же забыл. Словник ловил эти слова и складывал в корзинку. Дома он раскладывал их на столе и разговаривал с ними, чтобы они не забылись окончательно. «Слова — как птицы, — говорил он, — если их не выпускать, они перестают петь». И каждое утро он выпускал несколько слов в мир, чтобы люди снова могли их услышать.

Про мастера по завязыванию ветров

Ветры были непослушными: они путались в проводах, дёргали занавески и вообще вели себя как озорные щенки. Мастер Ветроуз брал шёлковые ленты и завязывал ветер аккуратными бантиками, чтобы тот летел ровно и не мешал прохожим. Если ветер был слишком сильным, Ветроуз шептал ему на ухо: «Ты можешь быть сильным и добрым одновременно». И ветер послушно становился тише, но не слабее — просто теперь он нёс с собой не хаос, а запах свежих яблок и тихий смех детей.

Про хранителя пустых мест

Пустые места были очень важны: в них рождались идеи, росли мечты и прятались хорошие перемены. Хранитель Пустот Пустомир следил, чтобы в городе всегда оставалось хоть немного пустоты: не застраивал каждый клочок земли, не вешал лишних вывесок и не заполнял тишину лишним шумом. «Пустота — это не про отсутствие, — говорил он, — это про возможность». И когда кто-то спрашивал: «А что тут будет?», он улыбался и отвечал: «Пока — ничего. И это самое прекрасное».

Про чистильщика кометных хвостов

Кометы летали по небу и оставляли за собой длинные хвосты из пыли и света. Чистильщик Хвостин аккуратно подметал эти хвосты специальной метлой из лунного света, чтобы они не мешали другим звёздам видеть дорогу. Он не убирал хвосты совсем — только чуть-чуть подравнивал, чтобы они струились красиво, как шёлковые ленты. «Кометы должны быть яркими, — говорил он, — но не ослеплять». И небо становилось чище, а кометы — ещё прекраснее.

Про упаковщика солнечных зайчиков

Солнечные зайчики были непоседами: они прыгали по стенам, убегали из комнат и никак не хотели сидеть спокойно. Упаковщик Зайчин ловил их в прозрачные коробочки из утреннего света и запечатывал тоненькой полоской радуги. Потом он раздавал эти коробочки тем, кому было грустно: «Открой, когда станет темно». И человек открывал коробочку, и оттуда выпрыгивал солнечный зайчик и начинал весело скакать по комнате, прогоняя тоску.

Про переводчика с языка дождя

Дождь говорил на своём особом языке: кап-кап, буль-буль, шлёп-шлёп. Переводчик Дождевик слушал его и переводил на человеческий: «Сейчас дождь говорит: Я устал, мне хочется отдохнуть», или: «Он смеётся — значит, будет радуга». Люди сначала думали, что Дождевик просто фантазирует, но потом заметили: если он говорит, что дождь сердится, лучше не выходить без зонта. А если дождь поёт — можно смело гулять и слушать эту песню.

Про изготовителя лунных печений

На Луне пекли особые печенья: они были лёгкими, как пух, и светились в темноте. Изготовитель Печенюшкин замешивал тесто из лунной пыли, звёздной крошки и капелек росы. Каждое печенье он украшал крошечной звёздочкой, которую сам вырезал из серебряной бумаги. «Лунное печенье нужно есть медленно, — учил он, — чтобы успеть загадать желание». И дети на Земле ели эти печенья и загадывали самые добрые желания, которые обязательно сбывались.

Про смотрителя за падающими листьями

Листья падали с деревьев и иногда терялись в траве или уносились ветром. Смотритель Листовик собирал их и раскладывал по цветам: жёлтые — в одну кучку, красные — в другую, а коричневые он не трогал — они сами находили свой путь. Он говорил: «Каждый лист должен упасть красиво». И когда листья кружились в воздухе, Листовик тихо аплодировал им, как артистам, и листья падали ещё изящнее, будто кланялись в ответ.

Про мастера по починке сломанных сказок

Сказки иногда ломались: забывались концовки, терялись герои, а сюжет запутывался, как клубок ниток. Мастер Сказочник брал сломанную сказку, расправлял её, как помятый лист бумаги, и аккуратно сшивал потерянные кусочки золотыми нитками. Если сказка была грустной, он добавлял в неё немного смеха; если слишком весёлой — капельку тишины. «Сказка должна быть целой, — говорил он, — даже если она немного другая». И сказки снова становились хорошими и жили долго и счастливо.

Про собирателя отголосков

Отголоски оставались после громких событий: после смеха, крика, аплодисментов и даже после шёпота. Собиратель Отголоскин ходил с маленьким мешочком и ловил эти отголоски, чтобы они не пропали навсегда. Он хранил их в шкатулке и иногда доставал, чтобы послушать: вот отголосок детского смеха, вот — шёпот ветра, а вот — аплодисменты целого города. «Отголоски — это память, — говорил он, — они напоминают нам, что всё это было». И люди слушали эти отголоски и улыбались, вспоминая хорошее.

Про укротителя сквозняков

Сквозняки были озорными и непослушными: они хлопали дверями, сдували бумаги и щекотали людей за шею. Укротитель Сквознякин разговаривал с ними тихо и спокойно: «Ты можешь быть полезным, если будешь дуть туда, куда нужно». Он учил сквозняки проветривать комнаты, не пугая котов, и сушить бельё, не унося его на соседний балкон. «Сквозняк — это ветер в доме, — говорил он, — и он должен быть добрым». И сквозняки становились послушными и приносили с собой свежий воздух, а не хаос.

Про хранителя забытых мелодий

Мелодии иногда забывались: их не играли, не пели, и они тихо грустили в углах комнат. Хранитель Мелодий Мелодин находил их и бережно укладывал в музыкальную шкатулку. Иногда он доставал какую-нибудь мелодию и играл её на старом пианино, чтобы она не забыла, как звучать. «Мелодия — это как друг, — говорил он, — если долго не вспоминать, она начинает исчезать». И мелодии снова звучали, радуясь, что их помнят.

Про мастера по плетению теней

Тени были не просто тёмными пятнами — они могли быть красивыми, если их правильно сплести. Мастер Тенеплёт брал длинные тени от деревьев, домов и людей и сплёл из них узоры, как из ниток. Он делал из теней покрывала для лунных ночей, занавески для солнечных дней и даже картины, которые менялись, когда двигалось солнце. «Тени — это тихий язык света, — говорил он, — и я учусь на нём говорить». И люди смотрели на эти узоры и видели в них целые истории, рассказанные без слов.

Про собирателя утренних туманов

Туманы по утрам были робкими и прозрачными, как дымок от чашки чая. Собиратель Туманкин ловил их в стеклянные банки и закрывал крышками, чтобы сохранить это тихое волшебство. Потом он открывал банки в пасмурные дни, и туман мягко растекался по комнате, принося с собой запах росы и ощущение свежести. «Туман — это утро в банке, — говорил он, — и его можно взять с собой куда угодно». И люди брали эти банки в дорогу, чтобы помнить, что где-то есть тихое утро, даже если вокруг шумит город.

Про выравнивателя кривизны пространства

Мастер Кривоправ работал с самой тонкой материей — с лёгкой кривизной мира. Он ходил с серебряным уровнем и приставлял его к углам улиц, к изгибам радуги и даже к форме зевания кота. Если где-то пространство чуть-чуть «перекосилось», Кривоправ тихонько постукивал по нему деревянной палочкой — и всё становилось ровно, но не скучно. «Ровно — не значит одинаково, — говорил он, — ровно — значит, чтобы всё на своём месте». И мир после его обхода будто дышал спокойнее, а вещи ложились туда, куда им и положено.

Про дегустатора тишины

Дегустатор Тишин пробовал тишину на вкус. Он закрывал глаза, замирал и слушал: «Ага, эта тишина — с горчинкой, наверное, тут недавно спорили. А вот эта — сладкая, тут кто-то тихо радовался». Он записывал в блокнот: «Тишина в библиотеке — как тёплый мёд», «Тишина перед грозой — как лёд на языке». Люди сначала смеялись, а потом стали звать его, когда тишина становилась слишком тяжёлой или слишком колючей. Тишин помогал её «подсластить» парой добрых слов или тихим стуком чашки о блюдце — и тишина сразу становилась уютной.

Про мастера по глажке волн

На берегу жил Волноглад, который утюжил морские волны. У него был огромный утюг с подошвой из перламутра, и он водил им по воде, чтобы волны не топорщились и не пугали чаек. «Волна должна быть гладкой ровно настолько, чтобы по ней хотелось скользить, но не настолько, чтобы забыть, что она — волна», — говорил он. Чайки садились ему на плечи и кивали: «Сегодня море особенно вежливое!». И правда: волны катились плавно, будто кланялись каждому кораблю.

Про сортировщика случайностей

Случайности сыпались на город, как конфетти: кто-то находил монетку, кто-то встречал старого друга, а кто-то проливал кофе на самое важное письмо. Сортировщик Случайкин раскладывал их по коробочкам: «Это счастливая случайность — пусть летит к тому, кто грустит», «А это — учебная, она нужна, чтобы научиться быть внимательнее». Иногда он подкидывал одну-две хорошие случайности тем, кто их точно заслуживал. «Случайность — это подарок без повода, — говорил он, — а подарки надо дарить правильно». И люди потом вспоминали: «Как странно, что именно в тот день я нашёл эту монетку а ведь она спасла весь день».

Про укротителя гравитационных щекоток

Иногда гравитация будто слегка щекотала людей: вещи падали не туда, чашки чуть-чуть съезжали со стола, а шаги становились чуть тяжелее. Укротитель Щекоткин надевал перчатки из невесомости и гладил воздух, чтобы гравитация «успокоилась». «Она не злая, — объяснял он, — она просто иногда слишком старается». После его работы вещи стояли ровно, шаги становились лёгкими, а чашки больше не убегали. И все в городе знали: если что-то падает без причины — надо звать Щекоткина.

Про полировщика лунных кратеров

На Луне трудился Полир Лун, который полировал кратеры мягкой щёткой из лунного же света. «Кратеры должны быть красивыми, даже если никто их не видит вблизи», — говорил он. Он делал их края чуть ровнее, дно чуть глубже, а тени — чуть выразительнее. Когда Земля смотрела на Луну, ей казалось, что кратеры стали похожи на узоры на фарфоровой тарелке. «Луна — это лицо неба, — говорил Полир, — и у него должны быть свои черты». И Луна тихо светила, довольная тем, что её лицо стало чуть изящнее.

Про инструктора по танцам с гравитацией

Инструктор Гравитан учил людей танцевать не вопреки гравитации, а вместе с ней. «Она твой партнёр, — говорил он, — не тяни, не сопротивляйся, просто чувствуй, куда она ведёт». Он показывал, как делать шаг так, чтобы гравитация сама подталкивала, как кружиться, чтобы она подхватывала, и как замирать, чтобы она бережно держала. Ученики сначала падали, а потом вдруг начинали скользить по полу, будто их вела невидимая рука. «Гравитация тоже умеет танцевать, — улыбался Гравитан, — просто она делает это очень серьёзно».

Про мастера по завязыванию узлов на ветре

Ветер любил всё запутывать: шарфы, волосы, верёвки для белья. Мастер Узловет брал шёлковые нити и завязывал на ветре аккуратные узлы, чтобы тот дул ровно и не хулиганил. «Ветер — как щенок, — говорил он, — если его не направить, он будет бегать кругами и всё путаться». Узлы держались ровно столько, сколько нужно, а потом ветер сам их развязывал, когда становился послушным. И шарфы больше не улетали, а волосы ложились мягкими волнами, будто ветер их причёсывал.

Про собирателя забытых обещаний

Обещания иногда забывались: их произносили, а потом не выполняли, и они становились прозрачными, как мыльные пузыри. Собиратель Обещанкин ловил эти пузыри сачком из тонких слов и складывал в стеклянную банку. Потом он приносил их тому, кто когда-то это обещание дал, и говорил: «Посмотри, оно ещё здесь». Человек смотрел на прозрачный пузырёк и вспоминал: «Я ведь правда хотел это сделать». И часто обещание снова становилось настоящим, и его выполняли. «Обещание — это слово с весом, — говорил Обещанкин, — его нельзя терять».

Про мастера по починке неловких пауз

Неловкие паузы падали в разговоры, как тяжёлые камни, и все замолкали, не зная, что сказать. Мастер Паузчин брал эти паузы, встряхивал их, как пыльные коврики, и превращал в лёгкие, почти незаметные мгновения, когда можно просто послушать, как тикают часы или как дышит комната. Иногда он подкладывал в паузу тихое «хм» или лёгкое «ага», и разговор снова тёк, как река. «Пауза — это не дыра в разговоре, — говорил он, — это место, где слова собираются с мыслями». И люди после его помощи говорили: «Странно, а ведь минуту назад было так неловко а теперь всё хорошо».

Про упаковщика солнечных бликов

Блики от солнца прыгали по стенам, как озорные котята, и никак не хотели сидеть спокойно. Упаковщик Бликин ловил их в прозрачные коробочки из утреннего стекла и запечатывал полоской радуги. Он дарил эти коробочки тем, кто работал в тёмных подвалах или в комнатах без окон. «Открой, когда станет темно», — шептал он. И человек открывал коробочку, и оттуда выпрыгивал солнечный блик, скользил по стене и будто говорил: «Ты не один». И становилось чуть светлее и теплее.

Про мастера по выпрямлению кривых улыбок

Иногда улыбки получались кривыми: человек хотел улыбнуться, а выходило как-то неловко. Мастер Улыбкин подходил, не глядя прямо, и тихонько шептал: «Представь, что ты только что нашёл конфету в старом кармане». И улыбка вдруг становилась ровной, но не искусственной, а настоящей — потому что в ней появлялось что-то своё. «Улыбка — это не маска, — говорил Улыбкин, — это дверь, которую ты приоткрываешь». И люди уходили от него с лёгкими, ровными улыбками, которые будто говорили: «Я тут. И мне не страшно».

Про охотника за убежавшими мыслями

Мысли иногда убегали, как щенки: только ты подумал о чём-то важном, а оно уже метнулось в сторону и пропало. Охотник Мысленкин брал сачок из тонких слов и ловил эти убежавшие мысли, чтобы вернуть их хозяину. «Не бойся, — шептал он, — я её сейчас поймаю». И мысль возвращалась, садилась на плечо и тихо шептала: «Прости, я просто отвлеклась». И человек снова мог додумать то, что начал. «Мысли — как птицы, — говорил Мысленкин, — они должны летать, но не улетать навсегда».

Про мастера по плетению дорожек из лунного света

Мастер Луноплет брал лунный свет, как пряжу, и плёл из него дорожки, чтобы ночью никто не потерялся. Он укладывал их вдоль тропинок, по крышам домов и даже по воде, чтобы они мягко светились и показывали путь. «Лунный свет — это тихий проводник, — говорил он, — он не кричит, но его видно». И люди шли по этим дорожкам, и им казалось, что ночь не такая уж тёмная, а даже уютная, будто кто-то заботливо положил перед ними светящуюся тропинку.

Про сортировщика запахов по настроению

Запахи несли в себе настроение: запах дождя был грустным, запах свежей выпечки — радостным, а запах старых книг — задумчивым. Сортировщик Пахчин раскладывал запахи по баночкам и подписывал: «Для грусти», «Для радости», «Для воспоминаний». Когда кому-то становилось тяжело, Пахчин давал баночку с запахом тёплого хлеба или свежескошенной травы. «Запах — это память, которая приходит раньше слов», — говорил он. И люди вдыхали этот запах, и вдруг вспоминали что-то хорошее, и становилось легче.

Про мастера по разглаживанию морщинок на воде

Когда ветер морщил воду, она становилась рябой и будто сердитой. Мастер Водоглад брал гладкую каменную пластину и водил ею по воде, разглаживая морщинки, как по ткани. «Вода должна быть спокойной ровно настолько, чтобы в ней можно было увидеть небо», — говорил он. И вода успокаивалась, становилась зеркальной, и в ней отражались облака, птицы и даже далёкие звёзды. «Спокойная вода — это зеркало мира», — улыбался Водоглад, и вода будто кивала ему в ответ.

Про хранителя забытых имён

Имена иногда забывались, и люди становились будто чуть менее заметными. Хранитель Имён Именник записывал забытые имена в толстую книгу с мягкой обложкой и шептал их по вечерам, чтобы они не исчезали совсем. Когда кто-то спрашивал: «А как звали того доброго человека, который всегда угощал яблоками?», Именник открывал книгу и говорил: «Его звали Степан. И он до сих пор иногда оставляет яблоки на скамейке». И человек улыбался: «Точно! Степан!». И имя снова становилось живым. «Имя — это якорь, — говорил Именник, — оно держит человека на месте, даже если он далеко».

Про мастера по заточке тупых шуток

Шутки иногда становились тупыми: их повторяли так часто, что они теряли остроту. Мастер Шуткоточ брал такие шутки, клал их на специальный камень и аккуратно подтачивал, возвращая им блеск. «Шутка — как нож, — говорил он, — если её не подточить, она не режет, а мнёт». И шутка снова становилась острой, но не злой, а весёлой. Люди смеялись и говорили: «А ведь я эту шутку сто раз слышал а сегодня она вдруг снова стала смешной!». И Шуткоточ улыбался: значит, его работа не напрасна.

Про собирателя отголосков тишины

Тишина иногда оставляла после себя тихие отголоски — почти неслышные, но ощутимые. Собиратель Тишин собирал их в маленькие стеклянные пузырьки и хранил в шкатулке. Потом он открывал эти пузырьки в шумных местах, и шум будто отступал на шаг, давая тишине сказать своё тихое слово. «Тишина — это не отсутствие звука, — говорил Тишин, — это звук, который говорит тише всех, но слышит больше всех». И люди, услышав этот тихий отголосок, вдруг замолкали и прислушивались — и в этой короткой тишине успевали услышать что-то важное.

Про мастера по пришиванию хвостов к кометам

Кометы иногда теряли хвосты: они рвались о звёзды или сгорали от слишком яркого полёта. Мастер Хвостошвей брал тонкую нить из звёздной пыли и аккуратно пришивал новые хвосты, чтобы кометы снова могли красиво лететь по небу. «Хвост — это подпись кометы, — говорил он, — без него она как письмо без подписи». И кометы снова летели, оставляя за собой длинные, изящные следы, будто писали в небе свои имена. А звёзды кивали: «Теперь всё снова на своих местах».

Про хранителя чужих снов

Сновидец Морфик не видел собственных снов — зато каждую ночь он ловил чужие, которые вылетали из приоткрытых ртов, как лёгкие бабочки. Он аккуратно сажал их в стеклянные баночки, подписывал: «Сон про летающего кота», «Сон про говорящую ложку», и ставил на полки. Утром он возвращал их хозяевам: кто-то просыпался и радостно вскрикивал: «Я же только что видел это!». Морфик улыбался: «Значит, не потерял». А если сон был грустным, он тихонько подмешивал в него капельку радуги — и тот становился чуть светлее.

Про мастера по варке тумана

Туманник Кипятил утренний туман в огромном медном котле, помешивая его серебряной ложкой. Он добавлял в него щепотку росы, каплю тишины и немного запаха мокрого асфальта. Готовый туман он разливал по бутылкам и раздавал тем, кому хотелось спрятаться от суеты. «Туман — это не про то, чтобы ничего не видеть, — говорил он, — а про то, чтобы увидеть главное». И люди, вдохнув его туман, вдруг замечали то, что раньше ускользало: улыбку прохожего, тень от листа, тихий смех ребёнка.