Чертог Забвения. Хранитель Глубин

— Мама, — сказал он, улыбнувшись как-то криво, — очень хочет, чтобы ты спустился. Провёл время с Нейл и Орином.

Рука Фэйна замерла над страницей.

Тишина в комнате стала гуще.

Медленно, словно кто-то изнутри тянул за невидимые ниточки, он закрыл книгу, пальцы всё так же крепко сжимали её края. Взгляд уставился куда-то поверх страниц, в точку на стене.

— Не надо, — хрипло сказал он. — Пожалуйста. —Он наконец поднял глаза на отца. — Не надо говорить ерунду, — голос стал твёрже. — За последние четыре года я ни разу не слышал, чтобы мама хоть что-то хотела от меня. Кроме, возможно, чтобы я исчез побыстрее из поля её зрения. Не надо подделывать её чувства под... под то, чего нет.

Тал неловко провёл рукой по лицу, будто стирал выдуманную улыбку.

— Это не её вина, — тихо начал он. — Переплетение... Последствия... Мы не могли знать, какие именно...

— Осознанный, — перебил Фэйн.

Он резко поднялся, прижимая книгу к груди так, словно она была щитом. Подошёл на шаг ближе к Талу. Взгляд его стал сосредоточенным, жёстким.

— Это был ваш осознанный выбор, пап. Твой и мамин. Я пытался вас отговорить в тот день. Ты помнишь? — он вдруг усмехнулся, но усмешка вышла безрадостной. — А, да. Зачем я спрашиваю. — Он сделал паузу, вдохнул глубже. — Это могло спасти как минимум две жизни, — тихо, но отчётливо сказал Фэйн. — Тармилиона и Тарволда. Мы бы... — он сжал книгу сильнее. — Мы бы что-нибудь придумали с Орином позже. Другой способ. Другой путь.

— Времени не было, — сухо ответил Тал. В голосе не было ни злости, ни оправданий, лишь усталость. — У него не было «позже».

— Тебе ли говорить о времени?! — резко перебил его Фэйн. Он сделал ещё шаг вперёд. Теперь их глаза были почти на одном уровне. Взгляд Фэйна упёрся прямо в зрачки Тала, не отводя ни на секунду. — Ты потерял часть нашего прошлого так, — он щёлкнул пальцами, — как будто это мелочь. Как дешёвую монету, что выпала из кармана. И теперь рассказываешь мне про ценность времени?

Рука Тала дрогнула. Пальцы сжались в кулак. На миг в его глазах мелькнуло что-то острое, почти яростное.

Фэйн не отступил. Слёзы выступили по краю его век, но он не моргнул, позволяя им медленно скатиться по щекам:

— Ну же... — выдохнул он почти шёпотом. — Давай! Сделай уже хоть что-нибудь... Кроме того, чтобы просить меня притвориться, что всё в порядке.

Кулак Тала выдержал ещё пару ударов сердца. Пальцы ослабли.

Он устало выдохнул.

— Спустись, — мягко сказал он. — Проведи время с семьёй. Это не просьба отца, который что-то забыл. Это просьба человека, который очень не хочет потерять то, что у него ещё осталось.

Его взгляд невольно упал на книгу в руках сына.

За четыре года она изменилась. На её краях болтались разноцветные закладки, в переплёт были воткнуты обрывки бумаг, нитки, маленькие закладки с пометками. Тёмная кожа обложки была протёрта в местах, где пальцы Фэйна держались чаще всего. Символы на корешке, когда-то почти нечитабельные, теперь начинали проступать чётче, будто книга отвечала на внимание.

— Сколько ещё, — не выдержал Тал. — Сколько ещё ты будешь нянчиться с этой рухлядью? Она уже четыре года заменяет тебе родную семью.

Фэйн прижал книгу ещё ближе.

— Эта «рухлядь», — медленно произнёс он, — за четыре года дала мне больше понимания, чем все вы вместе взятые! Чем весь ваш Совет Зримых Вне...

Тал опустил плечи:

— Мне есть, что сказать, — тихо сказал он. — Очень много чего. Но... — он чуть развёл руками. — У меня, кажется, закончился запас сил и оправданий на сегодня. — Он повернулся к двери. — Я передам, что ты спустишься позже, — добавил он уже почти в коридоре.

Картинка в голове Фэйна чуть дрогнула на пару секунд, рисуя обрывочные кадры последних четырёх лет. После сознание вернулось в реальный мир:

— Семья мне всё ещё близка, — кинул вслед он уже привычным, ровным голосом, разворачиваясь обратно к столу. — Я еще больше полюбил Орина. Но смотреть на всё это дальше... — он пожал плечами. — У меня нет на это сил! — Он подошёл к двери и, не глядя на Тала, добавил, — Я спущусь позже. Обещаю. Закрой, пожалуйста, дверь.

Тал ещё миг смотрел на сына, потом тихо кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

***

К обеду задний двор, залитый солнцем, выглядел почти как картинка из чужой счастливой жизни.

На столе стояли тарелки с салатами, горячим хлебом, соусами. В центре большая доска с мясом: ароматные стейки, чуть поджаренные по краям, с соком, выступающим на разрезе. Рядом стоял кувшин с прохладным морсовым напитком, несколько кружек. Над всем этим легко кружили чайки, но не решались подлетать слишком близко.

За столом сидели трое: Ариен, Тал и Орин. Нейл то подходила, то отходила за утварью на кухню.

С утёса открывался вид, который мог бы украшать любую открытку: снизу, далеко-далеко, пенилось море Нимераль, вдалеке мерцала белая линия прибоя. На горизонте виднелись крошечные силуэты кораблей. Солнечный путь тянулся по воде, как расплавленное золото, а ветер приносил свежесть, солёные брызги и крики птиц.

— Он сказал, что спустится позже, — сообщил Тал, наливая себе и Ариен по кружке фруктового морса. — Разговор... Был... Сложный. Но... — он попытался улыбнуться. — Он обещал.

— Какое счастье, — сухо откликнулась Ариен, сосредоточившись на том, чтобы аккуратно нарезать стейк Орину маленькими кусочками. — Я уже не могу усидеть от предвкушения.

Орин, с набитым половиной картофельного ломтика ртом, радостно рассказывал:

— А вчера я поймал бабочку! Большую! Жёлтую, как сыр! Она села мне на нос, а потом я её в банку посадил! А потом Фэйн пришёл и сказал, что если я её не отпущу, она... — он наморщил нос, вспоминая слово. — Захлебнётся воздухом!

— Задохнётся, — поправила Нейл, садясь рядом. — Но да, он был прав. Бабочкам не нравятся банки.

— Я её отпустил! — с гордостью закончил Орин. — А она улетела! Очень быстро! Наверное, к своим друзьям.

— Вот видишь, — тихо сказала Ариен, чуть мягче. — Ты сделал правильно.

Момент.

Тень скользнула по краю стола.

Все трое почти одновременно обернулись.

К заднему двору, со стороны дома, медленно выходил Фэйн.

Он был уже не в домашней, вытянутой одежде, к которой все привыкли его видеть по утрам. На нём была регалия Зримого Вне.

Чёрный плащ до колен, с высоким воротом и глубоким капюшоном, надвинутым на лоб. Ткань была плотная, матовая, на солнечном свете по ней пробегали еле заметные узоры аккуратных швов. Накидка сверху плавно переходила на тунику того же тёмного оттенка и с молнией, под ней — кобура с несколькими кожаными подсумками по бокам: одна — жёсткая, для реагентов; другая — мягче, для мелких артефактов и, возможно, еды в дорогу.

Так же на кобуре было крепление для Сакрального Предмета, той самой серебряной палочки. Рукоять чуть выступала: блестящее серебро, по которому змейкой шли углубления магических символов, а ближе к основанию глубокий красный камень, словно застывшая капля крови. По всей длине палочки местами были вкраплены мелкие янтарные камни.

На ногах боевые тактические ботинки из тёмной кожи, укреплённые вставками из медного сплава на мысках и пятках. Вместо шнуровки растянулась застёжка-молния.

За спиной, крепко пристёгнутый к плечевым ремням, рюкзак: не слишком большой, но явно тяжёлый, с множеством карманов и ремешков. На самом верху, словно на троне, восседала синяя жаба.

Пузолапая Заначница была существом странным: кожа ярко-синяя, с фиолетовыми пятнами по спине, глаза выпуклые, золотистые, с горизонтальным зрачком. Её лапы были широкими и немного непропорциональными: на каждой по четыре пальца с круглыми подушечками.

В момент, когда Фэйн остановился у края стола, Заначница громко, возмущённо квакнула, как будто объявляя его появление.

Тишина упала на двор.

Фэйн на мгновение застыл, ощутив на себе взгляды. Потом медленно снял капюшон.

— Я... — он провёл ладонью по волосам, аккуратно убирая их с лица. — Устал. — Голос его был тихим, но в нём не дрожал ни один звук. — Я думал, привыкну, — продолжил он. — К этому новому быту. К тому, что нас здесь не трогают. Что мы... — он чуть усмехнулся. — В безопасной глуши, подальше от любопытных глаз. — Он посмотрел на море. — Но я не могу смириться с последствиями того, что мы тогда сделали. — Парень сделал акцент на «мы», хотя все понимали, кого он имеет в виду. — Каждый день я смотрю на вас, на этот дом, на этот забор, на новости о прежней нашей жизни и старом доме... И понимаю, что если останусь сидеть здесь, делать вид, что всё это лишь плохое прошлое, то... — он качнул головой. — Тогда я ничем не лучше остальных.

Тал поднялся:

— Фэйн, — голос у него дрогнул. — Ты не обязан... Не сейчас. Не уходи. Не покидай дом. Мы...

— Хорошо. Твой выбор. — обронила Ариен сквозь зубы.

Орин, до этого восторженно глядевший на жабу и ботинки, вдруг понял, что происходит что-то нехорошее. Глаза его расширились, нижняя губа задрожала:

— Батик... — он соскочил со стула и подбежал к Фэйну, вцепившись в его плащ. — Не уходи... Пожалуйста. Мы ещё не ловили больших-больших-больших бабочек! Ты обещал! Мы будем ловить, а потом отпускать, чтобы они не... Не задыхались!

— Я помню, — тихо ответил Фэйн, опуская взгляд на него.

Нейл вскочила, обошла стол и со всего размаха ударила брата кулаком в плечо. Не по-настоящему, а больше от отчаяния, чем от желания причинить боль.

— Ты... — её голос сорвался. — Ты просто урод! Знаешь об этом?! Ты сначала сидишь со своей этой книгой днями и ночами, а теперь просто решил уйти героически в закат?! Куда?! Зачем?! На сколько?! У тебя есть хоть один нормальный ответ?!

— Нет... — честно сказал Фэйн. — У меня нет нормальных ответов. Только ненормальные вопросы.

— Очень смешно, — Нейл всхлипнула, сжав кулаки. — Твои шутки с каждым годом только хуже...

— Переживут, — отмахнулся он мягко.

Ариен всё это время сидела на своём месте. Она смотрела на Фэйна, но взгляд её был непоколебим. Как будто она наблюдала за соседом, собирающимся переехать:

— Зачем так переживать? — наконец произнесла она. Её рука лениво вертела яблоко. — Побесится, побродит и вернётся. Даже если не вернётся — ну, он взрослый человек.

Фэйн кивнул ей коротко, как человеку, с которым заключили понятный, чёткий договор:

— Принято... — сказал он.

Заначница негромко квакнула, будто подтверждая.

— Из всех, кто сейчас здесь, — продолжил он уже серьёзно, — в данный момент мне интересен один человек.

Он опустился на одно колено перед Орином, так что их глаза оказались на одном уровне. Плащ чуть распахнулся, и маленький мальчик увидел за спиной брата рюкзак со странными ремешками.

— Это ты, — тихо сказал Фэйн.

Орин всхлипнул, потёр кулаком глаза.

— Я тебя люблю, малыш... — продолжил Фэйн. — Очень. Больше, чем, возможно, умею показывать. И... — он замялся, подыскивая слова, доступные четырёхлетнему сознанию. — Ты... Однажды... Покажешь всем, на что способны Оренисы. Только не нашими методами...

Он снял с пальца кольцо с изумрудом. На внутренней стороне красовалась крошечная, почти стёртая гравировка: три закорючки, больше похожие на детский рисунок, чем на буквы.

Фэйн вложил кольцо в маленькую ладонь Орина, согнул его пальцы в кулак.

— Слушай внимательно, — сказал он. — В этом кольце нет магии. Вообще. Ноль. Пусто. Но... — он слегка улыбнулся. — Оно может многое, если правильно приложить силу. Понимаешь?

— Не-а, — честно ответил Орин, размазывая слёзы по щекам.

— И правильно, — кивнул Фэйн. — Рано ещё. Просто держи его. Когда тебе будет очень плохо... Или очень страшно. Сначала подумай. А уже потом делай. Это и будет «правильно приложить силу». Хорошо?

Орин серьёзно кивнул, зажимая кольцо так крепко, будто боялся, что его отнимут.

Взгляд Фэйна опустился ниже: на браслет, висевший на плече младшего брата.

Браслет был маленьким шедевром. Светлый металл был выгнут в идеальный круг. По всей внешней стороне шла тонкая, почти невидимая гравировка: символы, которые при внимательном взгляде складывались в знак защиты и принятия.

— Ты ещё не понял, — полушёпотом сказал Фэйн, кончиками пальцев поправляя браслет, чтобы тот сидел чуть плотнее. — Как это — чувствовать любовь родителей. Настоящую. Тёплую. Когда от её отсутствия больно... — он на миг поднял глаза на Ариен и Тала.

Он выдохнул, погладил брата по волосам.

Взгляд переключился на семью.

На Нейл, с сжатыми кулаками и красными глазами.

На Тала, который стоял, словно врос в землю.

На Ариен, которая, не моргнув, откусила наконец яблоко и сделала вид, что очень занята анализом его вкуса.

На Орина, который с зажатым в кулаке кольцом и блестящими глазами смотрел на него, как на весь мир сразу.

Губы Фэйна дрогнули, но он не дал им сорваться в непрошеную улыбку или гримасу:

— Ну... — выдохнул он. — Это прощание. Но не конец. Я... — он поискал слово. — Я постараюсь сделать так, чтобы всё это имело хоть какой-то смысл!

— Ты урод... — повторила Нейл, но теперь в голосе звучала не только злость, но и беспомощная нежность. — Если вернёшься живым — я тебя сама убью.

— Договорились, — кивнул старший брат.

Ариен поднялась, но не подошла. Бросила на него долгий взгляд, в котором на долю секунды мелькнуло... Нечто. Может быть, тень той самой женщины с фотографий, смеющейся над макушкой маленького сына. Вспышка мимолетной эмоции погасла сразу.

Она развернулась и ушла в дом, не сказав ни слова.

Тал поднял руку, будто благословляя.

— Этот момент, — тихо сказал он. Голос всё же дрогнул, — Я не забуду... Даже если... — он криво усмехнулся, — Память опять решит что-то выкинуть. Иди. Если ты решил — моё благословение у тебя есть...

Фэйн кивнул ему. Это было больше, чем он рассчитывал услышать.

Заначница за его спиной снова громко квакнула, как сигнал к движению.

Он натянул капюшон, развернулся к морю. Вышел за низкую каменную оградку двора, перешагнув через узкий промежуток, где начиналась тропа вдоль утёса. Ветер тут же вцепился в края его плаща, пытаясь развернуть и удержать. Каждый шаг становился увереннее.

Один раз он ещё оглянулся.

Орин, всё ещё стоя у стола, поднял свою маленькую, сжатую в кулак руку с кольцом вверх: знак, что он услышал и запомнил.

Нейл отвернулась, вытирая глаза ладонью.

Тал стоял и не двигался, но губы его шевелились. Он шептал что-то себе под нос.

Фэйн развернулся обратно к дороге.

Пока все наблюдали за силуэтом на горизонте, по радио прозвучал очередной выпуск новостей:

— Вести Таудера. Экстренный выпуск. Сегодня Высший Совет Зримых Вне официально объявил: на должность нового директора Академии Магии «Завесы Элианориса» единогласно утверждён на постоянной основе Вальдриан Менториус. Четыре года эту должность контролировало временное управление. И вот настал день, когда это место занял бывший советник погибшего директора Академии — Тармилиона Виридериума. Решение Совета обусловлено его исключительными заслугами перед Таудером, личным вкладом в урегулирование недавних кризисов и моральным авторитетом, признаваемым как в магическом, так и в немагическом сообществе. Особо отмечено, что именно Вальдриан стал преемником легендарного посоха Тармилиона Виридериума, который бывший директор передал ему в свои последние минуты жизни. Изначально реликвия должна была занять место в зале Музея Истории Магии, однако Высший Совет принял беспрецедентное решение: посох останется при действующем директоре Академии и будет использоваться как символ ответственности и преемственности власти. Это первый подобный случай за всю историю Таудера: управление основной магической Академией поручено обычному человеку, не обладающему собственным магическим потоком. Совет назвал это, цитируем: «смелым шагом в новую эпоху, где мудрость, знание и нравственная стойкость приравниваются к силе Переплетений». Магическое сообщество уже называет назначение Вальдриана Менториуса началом новой главы в истории Таудера. Мы будем следить за развитием событий.

Семья Оренисов лишь переглянулась, не придав должного значения этой новости.

Образ Фэйна постепенно уменьшался на фоне блеска Нимераля, пока не стал просто тёмной точкой на светлой линии тропы. А потом и вовсе исчез за изгибом горизонта, оставив Утёс Арло, дом, семью.

Лишь маленький мальчик по имени Орин не сводил взгляд с горизонта. Не окрепшей голове еще только предстояло понять, что это значит — быть Оренисом.

Глава 7. Слова, что не тают под дождём

11 лет спустя.

Серая изморось висела над Утёсом Арло, словно кто‑то накинул на небо тонкое влажное покрывало. Возле обрыва — море Нимераль. Полотно шелестело тяжёлыми, но ленивыми волнами, и этот постоянный глухой шум давно стал для Оренисов чем‑то вроде второго сердцебиения их второго пристанища.

Моросил мелкий, почти невидимый дождь. Капли собирались на волосках ресниц; на капюшонах дождевиков, на резиновых сапогах, в которые вода то и дело шлёпала с краёв луж. Воздух пах мокрой землёй, морской солью и хвойной смолой.

Два одиноких силуэта мерцали в толще дождя — Нейл и Орин.

На обоих были простые тёмные дождевики: у Орина с вытертыми локтями и подсевшими манжетами: он за последний год резко вытянулся, а у Нейл старый зелёный, с заплаткой на плече. Оба шмыгали носом, то ли от сырости, то ли от прохладного ветра, но двигались бодро.

Иногда по дороге, набирая скорость, проносились Икарисы.

Один такой как раз вынырнул из‑за поворота. Глухой рокочущий звук был не похож на шум обычного мотора. Внутри машина бурлила чем‑то вибрирующим, будто металл поёт. Икарис выглядел почти как обычный четырёхколёсный автомобиль, только в двигатель был вмонтирован матовый артефакт из кристалла — магическое ядро. Внутри ядра струился бледный свет: это ядро ловило и перерабатывало магию владельца из внутреннего потока в энергию для движения колёс и работу механизмов.

Водитель держал одну руку на руле, а в центре панели, в своеобразном «гнезде», находился Сакральный Предмет. Пока предмет установлен в «гнездо», Икарис по капле выкачивал магию, почти неощутимо для водителя: настолько отточенными и эффективными были схемы. Как любил писать когда‑то Тал в статьях для «Будней Таудера»: «почти безболезненно для внутреннего потока».

Но этот конкретный водитель был не слишком вежлив. Колёса попали в особенно глубокую лужу, и грязные брызги фонтаном полетели в сторону Нейл и Орина. Они успели отскочить, но пара тяжёлых капель всё‑таки шлёпнулась по подолу дождевика Нейл и по штанам Орина.

— Эй! — Нейл, подняв голову, крикнула Икарису вслед. — Дороги тебе мало, гений? Может, ещё в дом нам заедешь?

Ответом ей был только быстро удаляющийся гул и красноватые огни габаритов.

— Ненавижу, — процедила она себе под нос. — И их, и их игрушки, и их вечную... Магическую уверенность, что им всё можно.

Орин хмыкнул, но ничего не сказал. Он шагнул в следующую лужу нарочно. Вода всплеснула, но ему было всё равно: он смотрел себе под ноги и о чём‑то думал.

Нейл скосила на него взгляд. Ей пришлось чуть ускориться, чтобы идти вровень. За последние месяцы Орин перерос её на полголовы; это раздражало и умиляло одновременно.

— Ты опять проваливаешься куда‑то, — сказала она мягко. — Шлёпаешь по лужам, как маленький. О чём мыслишь, великий философ?

Орин пожал плечами, но через пару секунд всё‑таки ответил:

— О Фэйне. — Имя повисло в воздухе, как капля, не успевшая сорваться с ветки.

— Мне, — продолжил Орин, — всё ещё странно, что я почти не помню его. Только куски. Как он держал меня на плечах... Как мы пускали бумажные кораблики в ручье, бабочки. — Он нахмурился. — И всё! Остальное — как будто чужая история, которую мне рассказали. А он ведь мой брат.

Нейл шумно вздохнула:

— Он не только твой. Я тоже кое‑что помню. Особенно, как он умудрялся доводить всех до белого каления, а потом смотреть своими глазами «я всё сделал ради вас». — Она на мгновение сжала губы, — Он наш брат.

Они прошли ещё несколько шагов, под ногами тихо хлюпала размокшая дорога. Где‑то далеко, ближе к морю, выкрикнула чайка.

— Я не понимаю, почему он ушёл, — сказал Орин. В голосе прозвучала сдерживаемая обида. — Даже не попрощался как следует. Ничего не объяснил. Просто... Выбрал «свой путь». А мы? Мы просто должны были привыкнуть?

— Мы? — Нейл усмехнулась, но в усмешке было больше усталости, чем насмешки. — Мы, дорогой мой брат, в тот момент успевали только не развалиться. Папа...— Она помолчала, подбирая слова. — Папа всё ещё каждое утро проверяет, не вернулась ли ему память. Мама всё ещё учится говорить «Фэйн», как будто это не имя случайного мальчишки с рынка. И да, нам было не до объяснений.

Она пнула камешек, тот отлетел в сторону и с плеском утонул в луже.

— Хотя нет, — поправила себя Нейл. — Знаешь что?! Я на него до сих пор зла! Потому что именно когда всё трещало по швам, он решил, что имеет право уйти и не вернуться. Красиво, героично, по‑магически. А мы разгребаем.

Орин опустил голову ещё ниже:

— Я виноват, — тихо сказал он. — Если бы не я... Если бы не Сциссура... Родителям бы не пришлось делать Запретное Переплетение. Папа не потерял бы память, а маму не покинули бы чувства к Фэйну. Он бы не ушёл. Мы бы жили в Мнеморе. Папа писал бы свои статьи. Ты бы не шипела на каждый Икарис. Всё было бы по‑другому.

Ему казалось, что это уже не мысли, а давно записанные внутри него отголоски вины. Каждый раз, когда он их «перечитывал», было так же больно, как в первый.

Нейл остановилась и взяла его за рукав, заставляя тоже остановиться.

— Слушай внимательно, — сказала она жёстко. — Ты тут ни при чём. Никак. Ноль. Ты был полугодовалой ореховой булочкой, которая только научилась хлюпать кашей и хохотать на солнце. Все решения принимали взрослые. Они сделали выбор. Сознательно. И да, они заплатили. Мы все заплатили. Не смей вешать их выбор себе на шею.

Она, не выдержав, встряхнула его дождевик, как будто хотела стряхнуть с него липкую вину так же, как капли воды.

— В тот день, — продолжила Нейл, уже мягче, — всё произошло так, как и должно было в их головах. Плохо ли это? Хорошо ли? Я не знаю. Но ты — не их ошибка. Ты — причина, по которой кто‑то вообще пытался что‑то исправить.

Орин, чуть покраснев, кивнул.

Ему хотелось верить её словам, но внутри всё равно оставалась тугая, как узел, мысль:

«Если бы меня не было, им было бы проще».

Они пошли дальше.

Справа, над прибрежными кручами, мелькнуло что‑то синевато‑чёрное. Через мгновение над дорогой проскочила стайка Фраксов. Небольшие магические твари размером с крупного кота, покрытые чешуёй, с перепончатыми крыльями, они носились, как взбесившиеся стрекозы. Один нёс в лапах чей‑то яркий шарф, другой тащил в зубах блестящую ложку.

— Вот ещё один подарок цивилизации, — проворчала Нейл, глядя им вслед. — Фраксы. Обычно они у города ошиваются. Что им тут понадобилось?!

— Гнёзда, может, смыло, — предположил Орин. — Или они услышали, что на Утёсе Арло живёт семья, у которой и так жизнь невесёлая — решили украсить.

Нейл фыркнула, но улыбка всё‑таки появилась.

— Знаешь, — начал Орин немного позже, — я бы очень хотел помочь Фэйну. Если он... Запутался. Если ему плохо. Я... — он замялся. — Я должен был бы быть рядом. Поддержать. А получается, что я даже не знаю, где он. Я помню только, как он говорил мне про бабочку. Чтобы я её отпустил, иначе она не выживет. А потом сам исчез...

— Для того, чтобы поддержать, — сказала Нейл тише, — нужно хотя бы иметь возможность дозвониться. А наш гений давно отключил ядро связи в телефоне. Десять лет никто не может до него добраться. Ни магическим каналом, ни обычным. — Она облизнула пересохшие от ветра губы. — И да, — добавила она. — Родителям от этого не легче. Папа скучает, но держится, потому что ему кажется, что он уже не имеет права ничего требовать. А Мама... — на лице Нейл промелькнула тень. — Мама... Странно. Как будто у неё в голове есть ячейка с надписью «Фэйн», но она пустая. Она старается быть вежливой, когда мы его упоминаем, иногда даже спрашивает: «А что он любил есть?» — но на этом всё. Никакого тепла.