Рожденный стать Богом Книга 2

— Ладно, допустим. Но где грань? До какого предела можно себя «улучшать», чтобы не превратиться в нечто... нечеловеческое?

— Не знаю. — Беатрис надолго замолчала, перестраиваясь в соседний ряд. — Наверное, каждый определяет её сам. Кто-то останавливается на протезе пальца. Кто-то заменяет полтела. А кто-то идёт дальше. Главное — не забыть, зачем ты это делаешь. И ради чего.

— Ты боишься потерять себя?

— Я боюсь не успеть. — Она сжала руль. — Бояться потерять себя — это роскошь для тех, у кого есть время. А у нас его нет.

Хантер повернулся к ней.

— А Маркус? Он не боится?

— Маркус... — Беатрис усмехнулась, но в глазах не было веселья. — Маркус, наверное, уже давно потерял счёт тому, что в нём от человека, а что от механизмов.

— Ты говоришь так, будто защищаешь его.

— Потому что есть за что. — Она помолчала. — Знаешь, что самое тяжёлое в аугментациях? Не отторжение. Не боль. А головные боли. Постоянные, пульсирующие, когда кажется, что череп сейчас треснет. Мозг не хочет мириться с чужим железом. Он сопротивляется. Даже чип-ингибитор, который помогает интегрировать модификации и совершать более точные движения, не спасает полностью.

— Ты это пережила?

— И до сих пор переживаю, — призналась Беатрис. — У кого-то легче, у кого-то тяжелее. Многие ломаются. Не выдерживают и просят удалить импланты. А кто-то сходит с ума. Буквально.

— А Маркус?

— А Маркус совершил невозможное. Он прошёл полную модификацию — от глаз до костного каркаса. И не просто прошёл, а остался собой. Или тем, кем хотел стать. — Она покачала головой. — Это требует невероятной силы воли. И, наверное, той самой «лёгкости безумия», которую ты в нём замечаешь. Дался же тебе этот Маркус...

— Не он сам. Меня интересует другое.

— Что же это?

— Ты ведь так и не ответила на вопрос: какой уровень изменений для нас допустим, чтобы мы не перестали быть самими собой. Я не только о физических изменениях, но и о внутренних, которые непременно произойдут или уже произошли с нами в некоторой степени, произошли с тобой и со мной. Я говорю о проблеме самовосприятия и самоидентификации своего «я».

Беатрис не ответила сразу. Её пальцы побелели на руле, плечи напряглись. Она медленно повернула голову и посмотрела на Хантера — долгим, изучающим взглядом. Будто хотела убедиться, что рядом с ней по-прежнему он, а не кто-то другой.

Хантер заметил это.

— Беа? Ты в порядке? Ты будто призрака увидела.

Она моргнула, тряхнула головой, снова уставилась на дорогу.

— На минуту мне именно так и показалось, — голос был ровным, но слишком быстрым. — Ты просто... напомнил мне одного старого знакомого. Он тоже любил подобные разговоры.

— И что с ним случилось?

Беатрис помолчала, глядя на дорогу.

— Его больше нет с нами, — жёстко процедила она сквозь зубы. Затем повернула руль, сворачивая на подъездную аллею. — Ладно, хватит философии. Мы приехали.

Впереди показались массивные ворота полицейского департамента.

9

Здание полицейского департамента встретило их запахом, который Хантер мгновенно окрестил «ароматом бессильной власти». Дешёвый кофе, сваренный, казалось, из перетёртых желудей, смешивался с едкой хлоркой и чем-то сладковато-гнилостным — так пахнут давно не проветриваемые помещения, где люди проводят слишком много времени, потеряв надежду на перемены. Серые стены, когда-то, возможно, кремовые, были покрыты паутиной трещин и следами от снятых плакатов. Даже тусклое освещение будто намеренно создавало гнетущий фон.

Полицейские даже на собственной территории, не расстающиеся с бронежилетами, одетыми прямо поверх гражданской одежды, провожали их настороженными, почти враждебными взглядами. Хантер физически ощущал их напряжение — эти люди не привыкли видеть в своих коридорах представителей «Оплота». Для них «Оплот» был чем-то вроде небесной кары: появится, всё перевернёт, виноватых не найдёт, но пару голов на всякий случай открутит. Беатрис же шла сквозь эти взгляды, как нож сквозь масло — уверенно, не оборачиваясь, не замедляя шага.

Они миновали пост охраны — будку из бронестекла, где сидел лысеющий капрал с лицом человека, давно уставшего от жизни. Беатрис молча приложила к стеклу удостоверение. Капрал вздрогнул, подслеповато уставился на герб «Оплота», потом перевёл взгляд на Хантера, словно ожидая, что тот начнёт стрелять. Не дождавшись, он нажал кнопку, и турникет с лязгом провернулся.

— Кабинет комиссара на четвёртом этаже, — бросила Беатрис, не оборачиваясь.

Хантер не ответил. Он заметил кое-что интересное: охранник, пропустив их, тут же потянулся к терминалу внутренней связи. Предупредить О’Брайена, что гости уже в лифте. Интересно, комиссар использует эти несколько минут, чтобы собраться с мыслями или чтобы спрятать что-то в стол?

«Полицейские всегда одинаковы. Неважно, в каком городе, в каком штате. Они делятся на два типа: те, кто ещё верит, что делает что-то полезное, и те, кто давно понял, что их работа — это просто способ получить вакцину и не сдохнуть с голоду. И второй тип — это подавляющее большинство. О’Брайен, судя по его послужному списку, который я пролистал утром, — тоже из вторых. Двадцать лет в департаменте, ни одного громкого дела, зато идеальные показатели по «успокоению протестов». Такие, как он, всегда боятся двух вещей: потерять кресло и стать ненужными. На этом мы и сыграем».

Лифт остановился с дёрганым рывком — ещё одно свидетельство, что бюджет департамента урезан до предела. Двери разъехались с недовольным скрежетом. Четвёртый этаж был немного чище — здесь обитало руководство, и уборщики, видимо, всё-таки доходили до этих коридоров. Но чистота была обманчивой, как свежая краска на гниющем заборе. Под ногами всё так же лежала потрескавшаяся полимерная плитка, сквозь которую проступал ржавый металл основания, а из-за одной из дверей доносились приглушённые крики — то ли допрос, то ли просто выяснение отношений.

Беатрис остановилась у двери с табличкой «Комиссар Джеймс О’Брайен». Табличка была новая, блестящая, явно заказанная за личный счёт — резкий контраст с общим запустением. Она постучала, но не стала дожидаться ответа и просто вошла, оставив дверь открытой для Хантера.

— Комиссар, — Беатрис положила на стол своё удостоверение. Голос её звучал ровно, без тени подобострастия. — Агент Дуарте, «Оплот». Со мной агент Майерс. Мы по делу о взломанном боте.

О’Брайен поднял голову от планшета медленно, словно давая понять, что он занят и их визит — досадная помеха. Хантер мгновенно составил его портрет: мужчина лет пятидесяти, с рыжей с легкой проседью шевелюрой и густыми бровями, которые нависали над глазами, как два грозовых облака. Тяжёлая челюсть, красное лицо — то ли от повышенного давления, то ли от привычки прикладываться к бутылке по вечерам. Костюм дорогой, но сидит плохо, будто с чужого плеча. На пальце — массивный золотой перстень, явно не из полицейской зарплаты.

О’Брайен смерил их взглядом, и на мгновение в его глаза мелькнуло что-то похожее на животный страх, который он тут же замаскировал под профессиональное недовольство. Он медленно встал, одёрнул пиджак и протянул руку. Беатрис её проигнорировала, опускаясь на стул без приглашения. Хантер остался стоять у двери, скрестив руки на груди — поза, которая одновременно давала ему обзор всего кабинета и показывала, что он не нуждается в любезностях хозяина.

— Рад сотрудничеству. Присаживайтесь, — О’Брайен запоздало указал на стул, но Беатрис уже сидела. Комиссар кашлянул, пытаясь скрыть неловкость.

— Мы здесь, чтобы получить доступ к вашим серверам, — Беатрис говорила без предисловий. — Списки доступа к тому боту, журналы техобслуживания, личные дела всех сотрудников, имевших к нему доступ за последние три месяца.

— Документы? — О’Брайен прищурился. Его правая рука легла на подлокотник кресла и сжала его так, что побелели костяшки.

Беатрис молча протянула ему планшет с открытым файлом. О’Брайен взял его не сразу — помедлил секунду, будто прикосновение к устройству «Оплота» могло его замарать. Пробежал глазами по тексту, нахмурился. Хантер заметил, как дёрнулся его кадык, когда он дошёл до подписи Скиннера.

— Техник, которого подозревают во взломе, — кто он? — спросил Хантер, нарушая молчание. Он намеренно использовал пассивный залог «подозревают», чтобы не обвинять департамент напрямую, но дать понять, что подозрения уже есть.

О’Брайен откинулся на спинку кресла, возвращая планшет. Его лицо пыталось изобразить усталую покорность, но Хантер видел, как напряжены мышцы его шеи.

— Джерри Моррисон. Работал у нас пять лет, старший техник. Хороший специалист, нареканий не имел. Но два дня назад он не вышел на связь. Дома его нет, терминал молчит, жена утверждает, что он уехал к больной матери в Олбани, но по нашим данным, он туда не добирался. Более того, его полицейский допуск не пересекал ни один пункт пропуска на Манхэттене.

— Сбежал? — уточнила Беатрис.

— Возможно. А может, и нет. — Комиссар пожал плечами. — Сейчас такие времена, что люди исчезают каждый день. Без вести. Сами понимаете.

«Сами понимаете». Классическая отмазка бюрократа. Он не врёт — он просто недоговаривает. Моррисон пропал за день до теракта, и никто не поднял тревогу? Техник с пятилетним стажем, имевший доступ к боевым системам, просто не пришёл на работу — и департамент списал его в «пропавшие без вести»? Это либо чудовищная некомпетентность, либо умышленное сокрытие. О’Брайен не похож на дурака. Значит, второе.

— Мы накладываем арест на ваши серверы с данными, — заявила Беатрис. — До завершения расследования вся информация будет скопирована и находиться под контролем «Оплота». Оригиналы останутся у вас, но доступ к ним будет ограничен.

— Что? — Комиссар резко подался вперёд, его кресло скрипнуло. — Это неправомерно! У вас нет полномочий изымать данные из полицейского департамента без решения суда! Я буду жаловаться!

— Есть, — холодно оборвала Беатрис. Она даже не повысила голоса, но в нём появилась та самая стальная интонация, от которой у обычных людей холодело внутри. — Приказ подписан директором национальной разведки с санкции федерального прокурора. Вы можете ознакомиться с полным текстом, если сомневаетесь. Жаловаться можете в отдел внутренних расследований «Оплота» — я дам вам контакты.

О’Брайен побагровел. Краска залила его лицо от шеи до корней рыжих волос. Он перевёл взгляд на Хантера, будто искал поддержки, надеясь, что новичок окажется более сговорчивым. Но Хантер смотрел на него бесстрастно, как на экспонат в музее.

— Вы не имеете права вмешиваться в работу департамента, — процедил комиссар, уже не скрывая злости. — Это политическое давление! Вы хотите выставить нас виноватыми, чтобы прикрыть собственные провалы!

— Мы имеем право расследовать теракт, в результате которого погибли люди, — тихо, но отчётливо произнёс Хантер. — Двадцать девять гражданских убито, девять полицейских погибло во время повторной активации бота, семеро ранено. И ваши люди среди них, комиссар. Или вам наплевать на своих подчинённых?

О’Брайен вскочил, опираясь кулаками на стол. Чашка с остывшим кофе подпрыгнула, и тёмная жидкость плеснула на полированную столешницу, но он этого даже не заметил.

— Как вы смеете?! Я служу этому городу двадцать лет! Двадцать лет я тащу на себе этот департамент, пока такие, как вы, отсиживаетесь в своих бункерах на Лонг-Айленде! Вы понятия не имеете, что такое настоящая работа! Что такое каждый день выходить на улицы, где тебя в любой момент могут подстрелить свои же граждане, которых вы же, «Оплот», и довели до отчаяния своими чистками!

«Он сорвался. Хорошо. Эмоции — это слабость. Теперь он скажет больше, чем собирался. Нужно только слегка подтолкнуть. Почему он так защищает Моррисона? Или он защищает не Моррисона, а себя? Что, если техник знал что-то, что могло бы уничтожить карьеру комиссара? Или — что ещё хуже для О’Брайена — что-то, что могло бы связать его с «Аколитами»?»

— Вы служите себе, комиссар, — перебила его истерику Беатрис. Её голос был как пощёчина — звонкий и отрезвляющий. — Вы боитесь не за правду, а за своё кресло. За свою пенсию. За свою вакцину. Поэтому я советую вам не мешать расследованию. Иначе следующий ордер, который я принесу, будет на ваш арест за препятствование правосудию и, возможно, соучастие.

Повисла тишина. Слышно было, как в коридоре кто-то прошёл, и шаги затихли где-то дальше. О’Брайен тяжело дышал, сжимая кулаки, его глаза бегали по лицам агентов, словно ища лазейку. Хантер видел, как в его расширенных зрачках борются страх и ярость — дикая смесь, которая могла толкнуть человека на всё что угодно. Но О’Брайен был трусом. Хантер понял это по тому, как быстро его плечи опустились, а дыхание стало прерывистым.

— Забирайте свои серверы, — наконец выдохнул он, падая обратно в кресло. — Делайте что хотите. Но Моррисон пропал, и если вы думаете, что я ему помог, вы ошибаетесь. Я не знаю, где он. И знать не хочу.

— Мы проверим, — Беатрис встала. — И если окажется, что вы солгали нам хотя бы в одной детали, я лично вернусь и надену на вас наручники. При всём департаменте.

О’Брайен не ответил. Он сидел, уставившись в стол, и только желваки ходили на его скулах.

— Закон — это мы, комиссар, — тихо добавил Хантер, не сводя с него глаз. — Запомните это. — Он окончательно «заземлил» О’Брайена.

О’Брайен вздрогнул, но не поднял головы. Он махнул рукой — жестом, полным отчаяния и злобы.

— Убирайтесь. Технический отдел в подвале. Скажете, что я разрешил. Пусть подавятся.

Беатрис кивнула, и они вышли.

«Закон — это мы». Когда Хантер произнёс это, слова легли на язык, как что-то давно знакомое. Словно он повторял это себе много раз. Но было ли это правдой? Или он просто повторил чужую мантру, услышанную от Скиннера или Беатрис?

— Ты заметил? — спросил он, когда они двинулись к лифту.

— Разумеется. Он знает больше, чем говорит. И он боится не только за кресло. Он боится кого-то конкретного. Или чего-то.

— Например, того, что мы найдём в логах Моррисона?

— Именно. Если Моррисон был связан с «Аколитами», то О’Брайен мог об этом знать. А мог и не знать, но покрывать его из страха, что вскроется какая-нибудь другая грязь.

— Ты думаешь, его убрали? — спросил Хантер, нажимая кнопку лифта.

— Или он убрался сам, испугавшись, что его вычислят после теракта. Но тогда он должен был бежать не к больной матери, а куда-то, где его не найдут. Олбани — странное направление для побега. Само собой, он даже не пытался туда добраться. У него стандартный полицейский уровень допуска Бета. На этом далеко не уедешь.

Лифт пришёл с тем же скрежетом. Они спустились в подвал, где их встретил запах горелой изоляции и пыли. Технический отдел представлял собой лабиринт из проводов, серверных стоек и обшарпанных столов. Тощий техник в засаленном комбинезоне, с лицом, измождённым недосыпом, но с удивительно чистыми, аккуратными руками, сидел за монитором и что-то печатал.

Увидев предписание, он попытался слабо возмутиться, но быстро осёкся под взглядом Беатрис.

— Всё, что касается Моррисона, его доступов и ботов, — приказала она. — Копируйте на внешний носитель. И не пытайтесь ничего удалить — мы потом сверим контрольные суммы логов.

Техник — на табличке значилось «Л. Грин» — кивнул и принялся за работу.

Пока он возился с серверами, Хантер оглядел ряды стоек. В этих холодных машинах, гудящих и перемигивающихся огоньками, хранились ответы. Или их отсутствие. Чувство было странное: он стоял в сердце полицейской бюрократии, в месте, которое должно было быть оплотом закона, а ощущалось как склеп. Всё здесь дышало запустением. Половина ламп не горела, на полу валялись обрывки проводов, в углу стоял старый кофейный автомат с пробитым стеклом.

Вот она, реальность поддержания порядка. Департамент, который не может даже камеры починить. А мы — элита, агенты, крутые парни со спецпропусками. Кто из нас на самом деле служит обществу? Наверное, никто. Да и сама постановка вопроса весьма наивна. Люди для нас — просто ресурс, статистика. Наша задача не служить людям, а обеспечить выживаемость нашего общества в целом, не допустить разрушения. А про служение людям пускай распинаются политики. Это уже их работа.

— Хантер, — окликала Беатрис, — иди сюда. Посмотри.

Он подошёл. На экране монитора был список пропусков за последнюю неделю. Имя Моррисона мигало красным — он заходил в серверную за день до теракта. В одиночку. В нерабочее время.

— Получается, он мог установить чип. Разве мы не этого ожидали?

— Мог. Но кто ему приказал? — Беатрис смотрела на экран, сузив глаза. — «Аколиты»? Или кто-то внутри департамента, кто имел на него влияние?

— Или кто ему заплатил? — добавил Хантер. — За деньги сейчас люди идут на всё.

Беатрис достала терминал, сфотографировала список.

— Копируйте всё, — повторила она технику. — И добавьте записи камер за последные две недели.

Л. Грин замялся, отвёл глаза. Хантер сразу понял, что сейчас будет «но».

— Записей нет, — виновато ответил техник. — Камеры сломались. Сразу после того, как Моррисон пропал. И за три дня до теракта тоже... какая-то помеха. Мы списали на сбой.

— Удобно, — хмыкнул Хантер.

— У нас нет денег на ремонт! — начал оправдываться Грин. — Бюджет департамента урезали после прошлогоднего скандала с закупками бронежилетов. Нам даже патроны выдают по счёту! А камеры...

— Ладно, — перебила Беатрис. — Копируйте то, что есть. Если вдруг «вспомните» о каких-то резервных копиях, мы будем очень признательны. И комиссар О’Брайен тоже.

Через полчаса они вышли из департамента с увесистым зашифрованным накопителем в руках у Беатрис. Мелкий дождь, начавшийся ещё утром, теперь усилился, превратив улицу в серую, размытую акварель. Хантер поднял воротник плаща, чувствуя, как холод пробирается под одежду.

— Что дальше? — спросил он, глядя, как дождевые капли разбиваются об асфальт.

— Передадим данные аналитикам. Пусть выжмут всё, что можно. А сами займёмся поиском Моррисона. Если он жив, он где-то прячется. Если нет... — она не договорила, но Хантер понял. Если нет, то его тело — это тоже улика.

Серое небо низко нависало над городом, и казалось, что оно вот-вот раздавит всё живое. Хантер вдруг остро ощутил, что их работа — это бесконечное переливание из пустого в порожнее. Но тут же одёрнул себя: они хотя бы что-то делают, в отличие от О’Брайенов этого мира, которые только имитируют деятельность.

— Я начинаю испытывать стойкую неприязнь к полицейским, — сказал он, забираясь в машину.

— А я их всегда ненавидела, — спокойно ответила Беатрис. — Но без них было бы ещё хуже. Как ни странно. Поехали. Работа не ждёт.

10

Громада «Оплота» встретила их привычным холодным спокойствием — тем особым беззвучием, которое бывает только в местах, где слишком много оружия и слишком мало праздных разговоров. Хантер и Беатрис миновали пост охраны. Дежурный сержант, сверив их лица со сканером, молча кивнул — протоколы безопасности исполнялись неукоснительно.

— Докладывать будем вместе? — спросил Хантер, когда они подошли к лифту.

— Вместе, — Беатрис нажала кнопку четвёртого этажа. — Скиннер не любит, когда информацию подают по кускам. Лучше сразу всё. К тому же, — она бросила на него короткий взгляд, — ты ведь тоже ведёшь это расследование. Помни: ты ещё новичок. Первое дело — всегда испытание. Не расслабляйся.

Испытание, — подумал Хантер. — Звучит так, будто меня до сих пор проверяют. Впрочем, так и есть. Я обезвредил бота, спас Беатрис, но это был рефлекс, тело. А вот как я поведу себя в рутине — в допросах, в аналитике, в бюрократической возне — этого они пока не знают. И я сам, если честно, не знаю.

Лифт бесшумно поднялся. Коридор четвёртого этажа был пуст, если не считать секретаршу за стойкой — ту самую блондинку с безупречной укладкой, которую Хантер уже видел в день присяги. Она подняла голову от терминала, и на её лице появилась профессиональная улыбка — тёплая, но абсолютно непроницаемая.

— Агент Дуарте, агент Майерс. У директора сейчас встреча. Присядьте, пожалуйста. Я сообщу, как только он освободится.

— Кто у него? — спросила Беатрис.

— Не могу сказать, — секретарша улыбнулась извиняющейся улыбкой. Ни один мускул на её лице не дрогнул.

Беатрис кивнула и опустилась на кожаный диван у стены. Хантер сел рядом. Тишина в приёмной была какой-то неестественно плотной, как будто воздух здесь сгустился. Он поймал себя на том, что машинально отсчитывает секунды по едва слышному жужжанию вентиляции.

Интересно, что за встреча. Скиннер не принимает кого попало в такое время. Если это связано с нашим расследованием, почему нас не позвали сразу? Или это что-то другое, не имеющее к нам отношения? Но тогда почему мы ждём, а не зашли?

Он покосился на Беатрис. Она сидела, закинув ногу на ногу, и спокойно просматривала что-то в своём терминале. Но Хантер заметил, как её большой палец левой — механической — руки едва заметно постукивает по бедру. Непредвиденное промедление её нервировало. Возможно, ей опять досаждали головные боли.

Прошло не больше пяти минут. Дверь кабинета открылась бесшумно — за подобными мелочами здесь следили на совесть, в отличие от полицейского департамента, где каждая дверь скрипела так громко, словно у них было негласное соревнование. Из кабинета вышел мужчина. Не высокий, но кряжистый, с фигурой человека, который много лет провёл в полевых операциях, а потом пересел в кресло руководителя. Короткая стрижка, тяжёлая челюсть, прищуренные серые глаза — всё в нём кричало о власти, привыкшей к тому, чтобы ей подчинялись. Одет он был в тёмный деловой костюм, поверх которого — чёрный кожаный плащ, старомодный, но явно бронированный.

Хантер узнал его мгновенно. Не по лицу — по посадке головы, по тому, как он двигался: слишком плавно, слишком точно, словно каждый его шаг просчитывался за доли секунды. Сайлас Вэнс, глава ЧВК «Чёрный ястреб». Один из тех людей, чьё имя редко появлялось в новостях, но чьи решения двигали целые армии. Он был буквально напичкан аугментациями — Хантер заметил золотистый отлив искусственных зрачков, когда Вэнс повернул голову, и характерное жужжание сервоприводов, когда он поправил воротник плаща. Но всё это было скрыто под безупречным костюмом, словно оружие под парадным мундиром.

«Вэнс. Здесь. В кабинете директора „Оплота“. Какие дела могут связывать Скиннера с главой крупнейшей ЧВК в стране? И почему именно сегодня, через два дня после теракта? Уж нет ли здесь взаимосвязи?»

Вэнс перевёл взгляд на Беатрис. Его лицо осталось неподвижным, но в глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание — не дружеское, скорее оценивающее, как смотрят на старый, но всё ещё работающий инструмент.

— Дуарте, — проговорил он с лёгким кивком. Голос был низкий, с хрипотцой.

— Мистер Вэнс, — Беатрис ответила ровным, абсолютно нейтральным тоном. Хантер заметил, как она чуть выпрямилась на диване.

— Рад вас видеть, — добавил Вэнс, и в его голосе послышалась едва уловимая усмешка, словно он вспомнил что-то, что было известно только им двоим.

Затем он перевёл взгляд на Хантера. Этот взгляд был иным — холодным, изучающим. Вэнс смотрел на него секунду, не больше, но Хантер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Словно его просканировали, оценили и внесли в какую-то невидимую базу данных. Потом Вэнс развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Его шаги гулко разносились по коридору, пока не стихли за поворотом.

Хантер выдохнул. Он даже не заметил, что задержал дыхание.

Что это было? Он смотрел на меня так, будто знает. Но что именно? Или это паранойя?

— Вы знакомы? — спросил он, повернувшись к Беатрис.

Она помедлила с ответом. Это была крошечная заминка, но Хантер уловил её.

— Приходилось пересекаться пару раз, — сказала она наконец. — Давно.

— А вот я вижу его вживую впервые. Хотя, конечно, давно знаю его заочно. Что думаешь о его персоне, как он тебе?