Мон-Сен-Мишель и Шартр

Вероятно, летом клуатр всегда был самой притягательной частью Чуда. Только Аббатство на Горе в достаточной мере обладало богатством и блеском, чтобы построить этот монастырский двор целиком из гранита, с такой тонкой резьбой, будто это дерево, с колоннами, расположенными в виде треугольников, что привело в восхищение Виолле-ле-Дюка: «Один из самых любопытных и совершенных клуатров, имеющихся у нас во Франции», – сказал он, хотя во Франции есть много прекрасных и любопытных клуатров. Он ценен не только этим. Зодчий вложил в него всё свое искусство, всё доступное ему изящество, чтобы утвердить торжество любви, мысли и поэзии – в религиозном понимании – над мужской, воинской энергией, воплощенной в нижнем зале. В XIII веке редко представлялся случай заявить, что любовь есть закон. Святой Франциск проповедовал в Ассизи птицам в 1215-м, архитектор Мон-Сен-Мишеля соорудил этот клуатр в 1226-м. Проповедь того и другого была проникнута настроением тех времен, и если мы хотим прочувствовать искусство, надо уделить внимание обоим.

Добросовестный ученик должен спуститься еще на много ступенек, уже снаружи, и взглянуть на Чудо снизу. Во Франции найдется мало построек, которые до такой степени стоили бы потраченных сил. Длина ее на уровне крыши – двести тридцать пять футов. Высота по контрфорсам – ровно сто футов. Возвести прочно стоящие стены такой высоты и длины было непросто, о чем свидетельствует история Робера де Ториньи, поэтому архитектор снабдил ее двенадцатью длинными контрфорсами во всю высоту здания, расположенными против тяг внутренних арок, и еще тремя, упирающимися во внутренние стены. Это дает пятнадцать мощных вертикалей на двухстах тридцати пяти футах северного фасада. Между ними – окна, которые ведут свое повествование: с одной стороны это семь длинных окон трапезной, с другой – семь круглых окон зала. Даже угловая башня с грамотохранилищем здесь становится простой, как всё остальное. Подытожим сказанное об этой невероятной стене и ее чрезмерно подчеркнутых вертикалях: мощь и интеллект в состоянии покоя.

Вся Гора до сих пор является воплощением большого стиля, символизируя единство Церкви и государства, Бога и человека, мира и войны, жизни и смерти, добра и зла; она решала проблему Вселенной. Священник и солдат чувствовали себя здесь как дома в 1215 году, то же было в 1115-м или в 1058-м; политики были здесь не чужими; грешников приветствовали; поэта осчастливливали так, как ему требовалось, одаривая своим расположением, почти привязанностью, что предполагает любовь к стихам, свойственную и аббату, и архитектору. Бог примиряет всех и вся. Мир есть очевидная, непреложная, священная гармония. Даже раздор, привнесенный войной, – это лишь мелкая подробность, на которой Аббатство не желает задерживаться. Только два столетия спустя Гора усвоила современное понятие о войне как раздоре, происходящем с Божьего попущения. Затем, в начале XV века, аббат Пьер Ле Руа оштукатурил шатле – таким вы видите его и сейчас, над залитым солнцем входным проемом XIII века под названием Бель-Шез; простое военное сооружение выполнено со спокойной сдержанностью. Вы узнаете, что такое шатле, когда увидите другие подобные постройки; оно выглядит мрачным, что совсем не свойственно XII веку; оно идет вразрез с верой этого места; оно предвещает религиозные войны, распад общества, утрату единства, конец света. Нет ничего печальнее гибели искусства, религии и надежд готической эпохи.

Оглядываясь назад, мы видим целостную картину; символ единства; утверждение союза Бога и Человека, такого смелого, прочного, тесного, какого не выражало ни одно другое искусство; когда эта мысль воспринята, усвоена и даже, возможно, частично понята, можно двигаться дальше.

Глава IV. Нормандия и Иль-де-Франс

Для тех, кому интересна архитектура, дорога от Мон-Сен-Мишеля лежит через Нормандию и вдоль берега Сены до Парижа, не проходя напрямую сквозь Шартр, стоящий немного южнее. В империи архитектуры Нормандия была одним королевством, Бретань – другим, Иль-де-Франс с Парижем – третьим, Турень и долина Луары – четвертым. А в центре, на поле боя между всеми ними, располагались графства Шартр и Дрё. Прежде чем отправиться в Шартр, нужно пройти вверх по Сене и вниз по Луаре, от Анже до Ле-Мана, а затем въехать в Шартр из Бретани, сделав полный круг; но если мы решим получить настолько грандиозное удовольствие, то должны начать с пирамиды Хеопса. Мы решили отправиться из Мон-Сен-Мишеля; наша следующая цель – Париж.

Столбовая дорога архитектуры проходит через Кутанс, Байё, Кан, Руан и Мант. Каждое из великих королевств справлялось с архитектурными проблемами по-своему, так же как с религиозными, политическими и общественными, и ни одно решение не совпадало полностью с другим; однако те решения, которые предлагали нормандцы, обычно были самыми практичными и порой самыми достойными. Можно проверить это правило на примере первого города, где мы остановимся, – Кутанса. С равным успехом можно сделать это на примере Байё или Кана, но Кутанс следует первым после Мон-Сен-Мишеля; начнем же с него и запомним, как решали проблемы нормандцы, чтобы затем сравнить их решение с французским и, наконец, с шартрским.

Кафедральный собор в Кутансе – Нотр-Дам де Кутанс – относят примерно к тому же времени, что и Чудо (1200–1250), но точные даты неизвестны, работа же настолько нормандская по духу, что говорит сама за себя; однако архитектору пришлось столкнуться с таким множеством проблем, что не стоит и надеяться увидеть их решенными в какой-нибудь церкви Иль-де-Франса. Даже в Шартре, где, в виде исключения, два каменных шпиля приобрели законченный вид, они относятся к другой эпохе, не к той, что кутансские. Ни в Шартре, ни в Париже, ни в Лане, ни в Амьене, ни в Бурже вы не увидите центральной башни, которая могла бы сравниться с громадой в Кутансе. Действительно, французским архитекторам не удалось решить эту частную проблему, связанную с постройкой церквей, и мы оставим ее позади, выехав из Нормандии, хотя это самая впечатляющая деталь любой мыслимой церкви. «Колокольня этого периода (около 1200 года), возведенная на средокрестии, так великолепно спроектированная, должна была бы быть величайшим по красоте памятником; к несчастью, во Франции не сохранилось ни одной такой колокольни. Все они уничтожены, не столько временем, сколько пожарами и человеческими руками, и над главнейшими религиозными зданиями нашей страны мы видим лишь основания и обломки этих прекрасных сооружений. Один лишь Нотр-Дам де Кутанс сохранил центральную колокольню XIII века, и даже там она присутствует в неполном виде: ей не хватает каменного шпиля. Что до стиля, то собор принадлежит к нормандской архитектуре, заметно отличаясь от французской архитектуры по своему характеру». Так говорит Виолле-ле-Дюк; но хотя у крупнейших храмов в большинстве своем нет центральной колокольни – для собора такого размера, как Амьенский, Буржский или Бовэзский, она оказалась бы непосильно тяжелой, – в церквях поменьше она всё еще имеется и, как и купол, представляет собой самую впечатляющую деталь, какой их только можно снабдить. Колокольня призвана господствовать над всей постройкой.

Нотр-Дам де Кутанс

Бесспорно, шпиль нужен и в Кутансе, но можно добавить его в воображении, основываясь на двух шпилях западной башни, простых и суровых, как копья всадника. Добавьте шпиль, и назначение башни будет определяться безошибочно; она проникнута военным духом, как «Песнь о Роланде»; это сам всадник, севший в седло и готовый к бою, с копьем наперевес. Сама по себе башня над средокрестием церкви, такая прочная, неподвижная, серьезная, вызывающая, – нормандская, как и место, где стоит аббатская церковь на Горе; а в Фалезе, где родился Вильгельм Бастард, мы увидим центральную башню церкви, которая есть не что иное, как сам Вильгельм, в доспехах, на коне, готовый сражаться за Церковь, а в дурном настроении – пожалуй, и против нее. Такие воинственные церкви могли бы взять и Небеса; каждая выглядит так, будто она дралась при Гастингсе и брала приступом Иерусалим. Там, где стоит колокольня нормандского образца, живет Воинствующая Церковь XI века – церковь не Девы Марии, но Михаила Архангела, не Христа, но Бога Отца, ни единожды не солгавшего.

Вместе со шпилями на фасаде колокольня Нотр-Дам де Кутанс образует редко встречающуюся группу. Две фасадные башни – нечто особое, совершенно самостоятельное явление на фоне бесчисленных церквей-башен готической эпохи. Одни только поиски этих церквей-башен обещают нам счастливое лето. В хорошую погоду нет ничего лучше, чем охотиться за ними, словно за грибами, и ни один труд по архитектуре даже близко не доставит такого же удовольствия. Шпиль живет так, как не живет никакое другое творение человека. Мы видим его с большого расстояния и ощущаем его присутствие дольше, чем присутствие любого сооружения, воздвигнутого человеком, исключая купол. Свет играет на восьмигранном шпиле, по мере движения солнца, так, как не смог бы играть на поверхностях куба, конуса и прочих форм. Стороны шести- или восьмигранника отчего-то приятнее глазу, чем окружность конуса, а Нормандия, как говорят, является родиной этого отличительного украшения готических церквей; но колокольни и шпили разбросаны по всей Франции, и в конце концов мы начинаем выискивать их глазами на горизонте так, будто каждая церковь в каждой деревушке – памятник архитектуры. Многие из них и вправду причислены к памятникам – Monuments Historiques – и охраняются государством; но если вы приметесь сравнивать их друг с другом или выяснять, где они прекраснее: в Нормандии, Иль-де-Франсе, Бургундии, долине Луары или Шаранте, – вы пропали. Даже превосходство восьмиугольника очевидно не для всех. Церквушка на берегу Шаранты в Фенью, неподалеку от Ла-Рошели, увенчана башней-шпилем конической формы, которая привела бы в восторг неверного; и, если вам придется выбирать между провинциями, надо будет учесть мнение архитекторов и поклонников искусства, которые, похоже, сходятся на том, что лучший шпиль находится в Шартре, второй по красоте – в туреньском Вандоме, недалеко от Блуа, а третий – в бургундском Осере. Башни Кутанса не включены в этот перечень, как и башни Байё и Кана. Франция богата на произведения искусства. Но башни Кутанса не менее любопытны, чем лучшие творения, а может быть, и не менее красивы.

Два каменных шпиля восьмиугольной формы не спускаются, как в других церквях, к квадратной башне, чтобы найти там покой, притом что место соединения более или менее скрыто; они выбрасывают гроздья шпилей поменьше, и те садятся на контрфорсы угловых башен, так что вертикали идут до самой земли. Независимо от того, сделано это сознательно или нет, фасад как бы расширяется и возносится в воздух. Сам фасад имеет вид военного сооружения, точно церковь перестроили из крепости. Очаровательная аркада в верхнем ярусе, кажется, помещена туда, чтобы скрыть это обстоятельство, и, возможно, ее очарование во многом объясняется контрастом со строгими «военными» формами. Даже большое окно будто придумано позднее; подсознание просит гладкой стены. Однако нормандская природа церкви проявляется во всём, от основания до креста на шпиле, оживляя ансамбль, объединяя его составляющие, умело внося в него оригинальные мотивы в таком количестве, что их хватило бы на дюжину позднеготических церквей. Здесь нет ничего стереотипного или обыкновенного, даже сама его обыкновенность не так проста.

Если у вас есть сомнения насчет сказанного, достаточно сравнить фотографии соборов в Кутансе и Шартре; фасад последнего достаточно строг, чтобы удовлетворить самого Бернарда Клервоского. С фасадами позднейших соборов, Реймсского и Амьенского, сравнения быть не может, они не имеют с этими двумя буквально ничего общего; но, как считается, Кутансский – современник или почти современник Реймсского, и в это можно поверить, зайдя внутрь. Нормандские постройки, понемногу открываясь глазу, обнаруживают совершенно неожиданные свойства; за их железными шлемами словно скрываются подземные пещеры чувств. Во Франции, да и во всей Европе, нет другого собора с внутренней отделкой, которая была бы такой же изысканной – хочется использовать это, пусть и избитое, прилагательное, чтобы выразиться мягче, – и так же тщательно изученной. Устроим главную проверку для этого места – как, впрочем, и для любого другого. Решение апсиды и хоров – строжайшее испытание для архитектора. К нему нельзя подходить легкомысленно; мы вернемся к нему в Шартре, смиренно вооружившись терпением, чтобы изучить то и другое; но хоры в Кутансе и Шартре состоят в ближайшем родстве, так же как фасады обоих храмов; оба собора посвящены Богоматери и проникнуты одним и тем же духом; церковь построена ради хоров и апсиды, а не ради нефа и трансепта; она предназначена для Девы, а не для молящихся. В одном отношении Нотр-Дам де Кутанс еще очаровательнее и женственнее, в еще большей мере отмечен изяществом, свойственным всему, что окружает Деву, – но это более позднее дополнение, сделанное в XIV веке. Венец капелл огибает апсиду и спускается ниже – такое расположение «столь прекрасно и столь редко», согласно Виолле-ле-Дюку, что в поисках равного ему придется зайти далеко. Среди неожиданных проявлений человеческой природы, удивляющих историков, одним из самых необъяснимых стало внезапное и страстное желание почитать женский идеал – изящество, милосердие, любовь, – вспыхнувшее в Нормандии, тогда еще части Английского королевства, и достигшее почти фанатического накала, притом что оно охватило самый жестокосердый и твердолобый из европейских народов.

И когда мы видим внутри церкви с апсидой и капеллами, отличающимися необычным, даже невиданным, изяществом, четыре больших столба, подпирающих громадную центральную башню, это кажется почти таким же чудом, как утонченная грация капелл. В Мон-Сен-Мишеле, монашеской обители, союз мощи и изящества поражал воображение, но в Кутансе он выглядит преувеличенным, как в «Тристане и Изольде» – перед нами подлинный рыцарский роман. Четыре «громадные» колонны средокрестия несут на себе, как говорит Виолле-ле-Дюк, «громадную восьмиугольную башню», – так святой Христофор поднимает младенца Христа перед изображением Девы, в ее честь. Ничего подобного нельзя увидеть в Шартре и в позднейших дворцах, выстроенных Францией для удовольствия Небесной Царицы.

Мы вновь оказываемся в XIII веке, жестоко искушающем податливые умы и туристические натуры, но нам еще надо осмотреть и прочувствовать великое множество творений XII и XI веков. Идти назад во времени сложнее, чем двигаться от раннего к позднему; тяжелая округлая арка по сравнению с остроконечным, покрытым резьбой шпилем – всё равно что выдержанный коньяк по сравнению с шампанским; нельзя покидать Кутанс, не заехав в Лессе на шербурской дороге, где есть церковь XII века с квадратной башней и почти нетронутым нормандским интерьером, довольно точно повторяющая аббатскую церковь в Мон-Сен-Мишеле. «Один из совершеннейших образцов романской архитектуры в Нормандии», – говорит г-н де Комон. Центральная колокольня положит начало нашей коллекции снимков башен, взамен утраченной на Горе; вторую такую же мы найдем неподалеку от Байё, в крошечном местечке Серизи-ла-Форе, где церковь сопоставима с той, что на Горе, если верить г-ну Корруае; ибо в Серизи-ла-Форе тоже имелось аббатство, и тамошняя церковь, воздвигнутая Ричардом II, герцогом Нормандии, в начале XI века, была обширнее мон-сен-мишельской. Ее центральная башня по-прежнему на месте.

Всё это – чрезвычайно нормандское по духу и почти ненужное во Франции: в Англии такие постройки смотрелись бы куда лучше. Но в Байё есть большой собор, гораздо более уместный в этих краях, с двумя великолепными западными башнями с каменными шпилями – «братьями» кутансских, бесспорно имеющих отношение к шартрскому шпилю XII века. «Нормандцы, – поясняет Виолле-ле-Дюк, – не обладали бессознательным пониманием пропорций, в отличие от архитекторов Иль-де-Франса, Бовэ и Суассона, которым оно было присуще в высшей степени; но дерзость их построек, безупречность исполнения, высота шпилей явно повлияли на собственно французскую школу, и это влияние ощущается в старом шартрском шпиле». У нормандцев, похоже, было еще одно отличительное свойство, которое французы начали перенимать далеко не сразу. Если нормандцы что-нибудь начинали, то непременно заканчивали. Ни в одной из крупнейших церквей Франции не найти двух каменных шпилей, сложенных в одно и то же время, а в таких маленьких городках, как Кутанс, Байё и Кан, сохранились башни-близнецы и шпили из камня, прочные и совершенные, как семьсот лет назад. Стоит отметить и еще одну черту нормандцев, поскольку она также заметна в Шартре. Если внимательно посмотреть на две западные башни собора в Байё, вы, возможно, почувствуете вложенную в них мощь – именно так о них говорят. Они возвышаются спокойно и уверенно, зная, что покоятся на прочном основании и что их линии совершенны – от земли до флюгера на вершинах. Там, где квадратная башня переходит в восьмиугольный шпиль, вы увидите угловые башенки и высокие окна между ними, открыто призванные создавать ощущение перемены. Трудно назвать это деталью – это конструктивная часть, простая и наглядная, не нуждающаяся в объяснении; но фотографию одного из шпилей стоит привезти в Шартр, а оттуда – в Вандом, так как в этих местах начнется великое противостояние шпилей, и нормандские служат постоянным укором для французов.

Кутанс и Байё представляют интерес, но Кан – это Мекка для любителей романской архитектуры. Здесь Вильгельм Завоеватель искал решение всё тех же архитектурных проблем и нашел его в своем Мужском аббатстве, который носит имя Святого Стефана. Королева Матильда нашла собственное решение в Женском аббатстве с церковью Троицы. Следует взглянуть прежде всего на чудесную центральную колокольню храма в Воселе – предместье города; затем выбраться в Тан и посмотреть на церковь XI века с очаровательной глухой аркадой снаружи и колоколенкой, «самой интересной для нас частью, – утверждает Виолле-ле-Дюк, – ибо она несет отпечаток традиции, требовавшей возведения примитивных оборонительных башен над крыльцом». Вокруг колокольни даже осталось «нечто вроде дозорного обхода» – вероятно, остатки парапета, сооруженного в защитных целях. «C'est là, du reste, un charmant edifice»[37]. Башня с каменным шпилем, использовавшаяся для защиты в одном известном случае, оставшемся в анналах истории[38], принадлежит церкви в Секвиле неподалеку оттуда; известно, что эта прекрасная башня, очаровательная, как и всё, что делали нормандцы в искусстве, служила укреплением в 1105 году, – для нас это очень важная дата. Проезжая мимо церквушки в Уистреаме, можно рассмотреть ее красивый старинный фасад с порталом в романском стиле, который словно перенесен сюда из Пуатье или Муассака; но мы ни в коем случае не должны уклониться от продолжительной поездки в Сен-Пьер-сюр-Див: его церковная башня и шпиль числятся среди лучших в пределах Нормандии, а кроме того, точно датируются 1145 годом и тесно связаны с Шартром, но об этом мы расскажем позднее. Наконец, хотя бы из интереса к Арлетте, дочери дубильщика[39], мы должны съездить в Фалез и оглядеть великолепную колокольню церкви Сен-Жерве, оконченную и освященную не позднее 1135 года.

В один прекрасный день, если вам будет угодно, мы продолжим изучать романский стиль на юге Франции и даже в Италии, где он, предположительно, зародился; но, когда эти церкви XII века были построены, французской архитектуре исполнилась уже тысяча лет и страна давно была независимой как в политическом отношении, так и в художественном. Когда нормандцы только обосновались во Франции, страна уже была проникнута романской архитектурой; они лишь взяли формы и наложили на них отпечаток своего характера. Нам предстоит выяснить, как именно они сделали это, чтобы определить пути художественной преемственности. Отпечаток, оставленный нормандцами в XII веке, было нелегко стереть. Если нам недостаточно виденного в Мон-Сен-Мишеле, Кутансе, Байё и Кане, мы можем отправиться в Руан, совершить поездку в Бошервиль и посетить разрушенное Жюмьежское аббатство. Квадратная церковная башня и восьмиугольный шпиль встречаются, например, в Бошервиле, Секвиле, Сен-Пьер-сюр-Диве, Кане и Байё – в своих записях Виолле-ле-Дюк отмечает, каким образом такой шпиль посажен на такую башню. Переход от восьмиугольника к квадрату почти везде довольно прост. Преимущество готических и романских шпилей в том, что они бывали и каменными, и деревянными, и нормандцы при желании могли бы легко придать им самые причудливые формы, но они, кажется, ни разу не подумали об этом. Наиболее свободное решение для крыш из дерева – не установка высоких шпилей, а вытягивание центральных башен как в Фалезе или Воселе: большая четырехскатная крыша, точно стремящаяся сама стать шпилем, но массивная, как и строение под ней.

Последняя из башен, которые Виолле-ле-Дюк уверенно причисляет к нормандским, – так называемая колокольня Сен-Ромен, или северная башня западного фасада собора в Руане. К сожалению, она утратила первоначальный восьмиугольный шпиль, если он вообще был, но «башня осталась нетронутой», согласно Виолле-ле-Дюку, и, «безусловно, относится к числу красивейших в этой части Франции; это смесь стилей, свойственных Иль-де-Франсу и Нормандии, причем первый из них преобладает»; она датируется тем же временем, что и старая башня в Шартре (1140–1160), и обладает таким же внутренним устройством; «…но здесь жалкий, невнятный облик нормандских колоколен с их равными по высоте этажами трактован большим французским мастером; подчиняясь местному обычаю, он внес в свою постройку изящество и тонкость, тщательно проработал детали, сообщил строгость выступам, привел профили и изваяния в соответствие целому, исполненному в духе школы, к которой он принадлежал. Особенно умело сделаны заполнения и пустоты – последним он придавал наибольшее значение, увеличивая масштаб деталей с ростом высоты башни. Эти детали превосходны; здание сложено из небольших по размеру составляющих, со старанием, которое вкладывали в свои сооружения архитекторы XII века; профили выступают несильно и, несмотря на предельную тонкость исполнения, производят огромный эффект; контрфорсы умело поставлены и профилированы. Лестница на восточной стороне, где пренебрегли обычным расположением пролетов, – шедевр архитектуры». Это долгое прославление французского вкуса – в ущерб нормандскому нраву – стоит прочесть, стоя у Руанского собора и держа в руках книгу, а также, для сравнения, фотографии из Байё. Конечно, нормандцы и французы не говорили на одном языке, но точно так же очевидно, что нормандцы, на слух англичан, высказываются не менее ясно, чем французы, – и часто, пожалуй, могут сказать больше.

Французский мастер негодует при виде «жалкого» облика башни, которую нормандцы разделили на равные по высоте этажи. Даже в XII веке с его религиозной архитектурой творцы бились над тем, чтобы найти лучшее решение этой типично американской проблемы ХХ века, и, когда туристы возвращаются в Нью-Йорк, они могут, бросив взгляд на украшающие город двадцатиэтажные башни, установить, какое деление восторжествовало – нормандское или французское; но, по крайней мере, ясно одно: практичные нормандцы утверждают факты и останавливаются на этом, а утонченные французы утверждают красоту, после чего более или менее подгоняют под нее факты. Оба стиля внушительны и порой утомительны.

Здесь мы должны расстаться с Нормандией; этот небольшой, подобно Аттике или Тоскане, край много чего сказал миру и, более того, продолжает говорить – нечасто, в знаменитом genre ennuyeux[40] – по сей день; дело в том, что стиль Гюстава Флобера необычайно похож на стиль башни Сен-Ромен и Мужского аббатства. Путешествуя вверх по Сене, стоит почитать его письма или «Госпожу Бовари», чтобы увидеть, как древнее искусство превращается в новое, не меняя своих методов. Кое-кто из современных Флоберу критиков считал, что он жалок, как нормандская башня, но это, как выражаются французы, недостатки, связанные с достоинствами; ими можно пренебречь, и пусть наш взгляд задержится на отмеченном простотой нормандском шпиле, разрывающем линию горизонта.

Последнее из произведений нормандского искусства мы увидим в Манте: маленькая церквушка в Гассикуре обозначает границу распространения этого стиля. Мант положил предел экспансии нормандцев и на земле, и в искусстве. Вильгельм Завоеватель нашел здесь смерть в 1087 году. Географически Мант находится в Иль-де-Франсе, от него до Парижа – менее чем сорок миль. В архитектурном отношении это то же самое, что Париж, а в сорока милях к югу находится Шартр, независимая страна, или зависимая, но только в феодальном смысле слова. Как бы ни спешил турист, осматривающий памятники архитектуры, он не должен переходить рубеж Иль-де-Франса без остановки. Тем, кто едет с севера или востока, тоже следует остановиться – в Бовэ, Лане, Нуайоне или Суассоне, – ибо они пересекают своего рода архитектурную таможенную границу и должны показать свой архитектурный багаж. Соборы Богоматери в Париже и Шартре нельзя понять, не ознакомившись предварительно с собором Богоматери в Манте и не изучив его по священным источникам г-на Виолле-ле-Дюка.