Мон-Сен-Мишель и Шартр

Глава III. Чудо

XIX век промчался быстро и бурно, и тот, кто мчался вместе с ним, порой испытывал головокружение, глядя, как он несется; но XI был еще более быстрым и бурным. Нормандское завоевание Англии было величайшим деянием, последствия которого сказывались очень долго, но всё же самым примечательным событием в европейской истории стал Первый крестовый поход. Западный мир никогда не был таким энергичным и таким единым, как в тот миг, когда он устремился на Восток, – и Восток временно отступил. Забыв о семейных ссорах, Европа проявила единство мысли и воли, направленных на единую цель. Христианство было единым. Мон-Сен-Мишель и Византия были неподалеку друг от друга. Императора Константина и императора Карла Великого связывали союзные и дружеские отношения, как гласит народное предание. Восток, общий для всех враг, был куда богаче и населеннее Запада, часто – энергичнее, и почти всегда опережал его в области мысли и искусства. Первый крестовый поход дал великолепные результаты даже в чисто военном отношении, но в том, что касается архитектуры, орнамента, поэзии, цвета, религии и философии, его плоды оказались просто несравненными. Тогдашние мужчины поражают воображение; женщины были им под стать.

Мон-Сен-Мишель, как ни одно другое место в мире, стал архитектурным выражением этого порыва – точно так же сицилийские храмы говорят о выплеске энергии, который произошел у греков за пятнадцать столетий до того и вылился в художественные, поэтические, философские произведения. Конечно, от XI века на Горе не осталось ничего, кроме церкви, и если копнуть глубже, выяснится, что этот век нужно исследовать в других местах; задача несложная, ведь куда бы ни направился турист, он найдет сохранившиеся церкви. Нормандия полна ими, в Байё и Кане, кроме них, нет почти ничего. На Горе постройки XI века обветшали, еще не будучи оконченными. В 1112 году аббат Роже II был вынужден начать строительство нового здания – с такой поспешностью, что, как утверждают, оно было готово уже в 1122-м. Оно тянется от бывшей – как мы предполагаем – трапезной до прицерковной площадки и примыкает к трем утраченным аркадам церкви, составляя около ста двадцати футов в длину. Как всегда, были предусмотрены три уровня: крипта, или подземная галерея, известная как зал Аквилона; клуатр, или крытая галерея над ней; на уровне церкви – дормиторий, ныне утраченный. Эта постройка – одна из самых интересных во Франции, еще один pons seclorum, служащий как бы прелюдией к западному порталу Шартрского собора, построенному в то же время (1110–1125). Вот она – знаменитая переходная эпоха, слава XII века, ради которой мы предпринимаем наше паломничество.

Искусство – довольно просторная область, где можно не толкаться локтями и не забиваться в угол; но если всё же занять уголок по своему вкусу, можно найти оправдание тому, чтобы сделать выбор в пользу эпохи перехода от романского стиля к готическому. Спокойная, сдержанная мощь романских строений сочетается с изящными изгибающимися линиями и необыкновенными готическими сводами – почти идеальный союз, нередко встречающийся в браках. Французы, в свои лучшие дни, любили его и прибегали к нему так часто, что он придал некий ореол их позднейшим причудам. Они неустанно отыскивали в нем всё новые и новые возможности. Порой они помещали стрельчатую арку внутри круглой или над ней; порой – круглую внутри стрельчатой. Порой романская арка обнимала группу остроконечных окон, словно защищала и лелеяла своих детей; порой огромная стрельчатая арка обнимала большое окно-розу, раскинувшись по всему фасаду огромного собора, с чередой романских окон внизу. Французские зодчие не находили в этом противоречия, да его и не было. Случалось даже, что чисто готические детали соседствовали с чисто романскими. Самая поздняя готика, которую вы увидите, – это хоры вышеупомянутой аббатской церкви (1450–1521) или северный шпиль Шартрского собора (1507–1513); если бросить взгляд вдоль нефа, через арки средокрестия, вы найдете там стрельчатые хоры, возведенные на четыре века позже, – и сами решите, есть ли здесь настоящее противоречие. Для тех, кто по-настоящему чувствует искусство, противоречий нет; мощь и изящество идут рука об руку; мужчина и женщина всё еще любят друг друга.

Разница полов отнюдь не является вымышленной. В 1058 году, когда вознеслись ввысь арки средокрестия, когда Тайлефер пел для Вильгельма Бастарда и Гарольда Саксонского, Роланд всё еще винился перед Богом Отцом и не вспоминал об Альде, своей нареченной. В XII веке Бернард Клервоский пел гимн «Радуйся, Звезда морская» перед образом Девы, охваченный радостным предвкушением чуда, а французские воины, бросаясь в бой, восклицали: «Богородица, Сен-Дени, Монжуа!» То, что не смогла выразить романика, расцвело в эпоху готики; то, что мужской ум не мог превозносить в воине, он превозносил в женщине; никто из живших на земле зодчих, кроме мастеров готики, не умел создавать такое впечатление страсти, обращенной к небу.

Когда в мужчинах иссякает страсть, они опускаются на свой изначальный уровень или ниже. Архитектор возвращается к круглой арке и даже к монотонности греческой колоннады; но XII и XIII столетия в этом неповинны. Они сказали и выразили то, что могли, и если XVII век забыл о них, то XX, в свою очередь, забыл о нем. История – это каталог забытых вещей. XI век выглядит ничуть не хуже предшествующего или предыдущего. По части архитектуры XII век, в общем, превосходит XIX. Эти два помещения, зал Аквилона и крытая галерея, знаменуют начало перехода к готике и в целом кажутся более современными, чем Сен-Сюльпис в Париже и Иль-Джезу в Риме. Любой современный архитектор, оказавшийся в таком же положении и получивший такое же задание, был бы горд построить то же самое.

Зал Аквилона был в свое время важным залом – или галереей – но, видимо, причислялся к криптам. Г-н Камиль Энлар в своем «Руководстве по французской археологии» (с. 252) приводит, для большей наглядности, перечень романских и «переходных» крипт – всего около ста двадцати. Зала Аквилона в нем нет, но крипты Сен-Дени и Шартрского собора дадут любознательному туристу все необходимые сведения. Фотографии, например, те, что опубликованы в серии «Monuments Historiques»[36], отвечают всем целям того, кто спускается под землю. Зал Аквилона станет для него первым примером архитектуры переходного периода, так как датируется 1112 годом; крипта Сен-Дени подходит почти так же хорошо, ибо первоначальные планы аббата Сугерия, вероятно, относятся приблизительно к 1122 году. И там и там есть одинаковые подпружные и щековые арки. И там и там проглядывают – впервые – очевидные намеки на стрельчатый свод. Ни там ни там нет стрельчатых ребристых сводов и не заметно почти никаких признаков готики, в отличие от великолепной крипты Гро Пилье, расположенной неподалеку от зала Аквилона, если не считать сложных пересекающихся сводов и массивных колонн. Однако крытая галерея, о которой говорилось выше, – это поразительный скачок во времени и хронологии искусства. Галерея устроена так же, как зал Аквилона, и имеет такие же колонны, но ее своды красиво изогнуты и заострены, нервюры поднимаются прямо от квадратных капителей и пересекаются в центральном пространстве, так что ни вы, ни я не отличим это от чистой готики XIII века, разве что арки недостаточно остроконечны – они выглядят почти округлыми. Высота сводов, по-видимому, составляет около четырнадцати футов.

Мон-Сен-Мишель: трапезная

Крытая галерея аббата Роже II представляет интерес для паломников, которые посещают святилище Девы, ибо ее возвели, судя по всему, в то же самое время, что и западный портал Шартрского собора, как указывает аббат Бюльто. Обычно дата не так уж важна, но если перемещаться во времени с быстротой электрического трамвая, между двумя-тремя заранее оговоренными точками, лучше сразу определить их местоположение. Галерея, задуманная еще в 1115 году, – это завершение перехода к готике. Вопрос о сводах слишком сложен для того, кто просто планирует летний отпуск, его трудно разрешить даже выпускнику школы изящных искусств; мало о каких архитектурных явлениях ведутся такие же горячие споры. Мы не будем встревать в них. Сам по себе экскурс в эпоху «Песни о Роланде» – опасная затея. Крытая галерея на Горе, крипта Сен-Дени и западный фасад Шартрского собора удовлетворяют наши первейшие нужды: это «святая троица» переходного периода, все сооружения относятся примерно к 1115–1120 годам. Каждый учитель страдает тем, что перегружает память своих подопечных, а историки второго ряда прямо-таки обожают делать это. Туристам не хочется, чтобы дат было слишком много; им хочется поэзии. Но по странному совпадению, знакомому каждому преподавателю, число «15» очень удобно для запоминания, а 1115 год подходит в качестве даты начала перехода так же, как любой другой. В этом году Бернард Клервоский заложил фундамент своего аббатства Клерво. Вероятно, 1115-й – самое позднее, 1117-й – это год, когда Абеляр пел любовные песни для Элоизы в доме каноника Фульбера на улице Шантр, за клуатром собора Нотр-Дам. Аббат Сугерий, аббат Бернард и аббат Абеляр – три интереснейшие мужские фигуры эпохи французского перехода.

Поэтому крытая галерея вполне может относиться к 1115 году: это очень красивое помещение, сочетающее в себе царственное спокойствие и серьезность, присущие романскому стилю, с изысканными готическими линиями. Вряд ли вы найдете второе такое же, созданное в XII веке. Сохранился большой зал епископского дворца в Анже, который может послужить для сравнения, но обычно залы в то время не делали сводчатыми; их завершали стропильными крышами, не дошедшими до нас. Галерея – около шестидесяти футов в длину – разделена колоннами на две части, каждая шириной в десять футов. Если по торжественным случаям там накрывали столы, за ними, должно быть, могли поместиться от восьмидесяти до ста человек – в то время это, наверное, удовлетворяло потребности аббата. Чтобы представить герцога Вильгельма и Гарольда сидящими в старинной трапезной 1058 года, требуются некоторые усилия, но мы легко можем вообразить преемников герцога в залах Роже II. Эти преемники не представляют интереса, за одним исключением: Генрих II, король Англии и Анжу, и его жена Алиенора Аквитанская, некоторое время бывшая регентшей Нормандии. Один из их детей родился в Домфроне, неподалеку от Авранша, и аббата попросили стать крестным отцом. В 1158 году, ровно через сто лет после герцога Вильгельма, король Генрих и его свита в полном составе прибыли в аббатство, выслушали мессу и отобедали в трапезной. «Rex venit ad Montem Sancti Michaelis, audita missa ad magis altare, comedit in Refectorio cum baronibus suis». Их принимал аббат Робер де Ториньи и, вполне возможно, там был также Гийом де Сен-Пер. Не исключено, что Гийом читал какие-то части своего «Романа» в присутствии короля. Почти наверняка можно сказать, что когда Алиенора прибыла на Гору, то попросила стихотворца почитать что-нибудь из написанного им, ибо высоко ценила поэтов.

Стоит посвятить несколько слов аббату Роберу де Ториньи, выдающемуся человеку своего времени, и в частности великому зодчему, который, однако, отличался излишним честолюбием. Всё построенное при нем, включая две башни, рухнуло из-за недостаточно прочных опор. То, что могло бы соперничать с соборами в Нуайоне и Суассоне, а также со старой колокольней и шпилем в Шартре, оказалось утрачено. Нам остается лишь перепрыгнуть в следующее столетие – время полного расцвета готики, когда строился новый Шартрский собор.

В 1203 году Филипп-Август изгнал англичан из Нормандии и завоевал эту провинцию; но во время войны герцог Бретани, который, разумеется, участвовал в любом противостоянии, разворачивавшемся у него на глазах, сжег город у подножия Горы, и огонь случайно распространился на аббатство. Такой святотатственный поступок потряс Филиппа-Августа, и желание обласкать столь могущественного вассала, каким был Святой Михаил или его аббат, заставило французского короля выделить большую сумму на починку зданий. Аббат Жордан (1191–1212) сразу решил превзойти всех своих предшественников и, снедаемый безмерным честолюбием, замыслил возвести группу строений, занимающую всю северную часть Горы; она с самого начала носила выразительное название Merveille – Чудо.

Побудительные причины были одинаковыми для всех аббатов. Каждый монастырь представлял собой обширный комплекс построек с церковью в центре, а в случае Мон-Сен-Мишеля – на вершине, и аббатам приходилось громоздить одно здание на другое, вместо того чтобы располагать их в виде квадратов или параллелограммов. Так или иначе, дормиторий следовало возводить неподалеку от входа в церковь, ибо монашеское правило предусматривало непрерывные службы, днем и ночью. Клуатр также был рядом с дверями церкви; видимо, здесь, на Горе, этот открытый двор еще и находился на том же уровне, что она. Естественно, трапезная должна была располагаться непосредственно под одним из этих двух основных частей комплекса, а зал, предназначавшийся для ведения дел с представителями внешнего мира, или для управления аббатством, или для приема важных гостей, судя по всему, примыкал к трапезной. Кухня и службы должны были располагаться на самом нижнем уровне хотя бы потому, что склады построили еще двумястами футами ниже, на причале, и все припасы, включая воду, поднимали по наклонной плоскости с помощью лебедки. Чтобы руководить таким сообществом, требовалось непревзойденное искусство. Аббат, стоявший во главе учреждения, был воистину очень влиятельным человеком, он обладал собственным поместьем со множеством слуг поблизости от монастыря; одних только монахов насчитывалось шестьдесят, и даже этого числа было недостаточно для регулярного проведения церковных служб в сезоны паломничества. Аббат по должности принимал десятки и сотни гостей, чрезвычайно высокопоставленных, прибывавших с большой свитой. Всё продовольствие, до последней унции, либо доставлялось с материка, либо добывалось в море. Надо было присматривать за арендаторами и их фермами, определять размер арендной платы и вести учет поступлений. Ни один светский властитель не занимался административными делами в таком объеме – и ни один не выполнял свои обязанности так же хорошо. Арендаторы всегда предпочитали аббата или епископа феодалу-мирянину. Аббатство было величайшим из административных изобретений Средневековья, и тот, кто совершает паломничество в Шартр, на следующее лето должен отправиться в то, что осталось от Клерво, Сито и Клюни, а также других знаменитых монастырей, вооружившись книгой Виолле-ле-Дюка, дабы убедиться, что такая жизнь могла быть не деятельной и не праздной.

Это вопрос экономики, и лучше обсудить его с каким-нибудь владельцем современного отеля, но искусство подстраивалось под обстоятельства, и когда аббат Жордан решил возвести эту группу зданий на краю Горы, архитектору пришлось решать сравнительно простую задачу. Трудности, связанные со строительством, были очень велики. План сооружения выглядел довольно несложным. Когда аббат изложил архитектору свои требования, тот, видимо, наметил сооружение трапезной, способной вместить две сотни человек. Думается, ни один французский король не угощал стольких гостей у себя за столом. Согласно плану г-на Корруае, длина новой трапезной составляла сто двадцать три фута (37,5 метра). Ряд колонн по центру делил ее надвое, колонны отстояли друг от друга на двенадцать футов. Если поставить столы во всю длину этого помещения, состоявшего из двух частей, можно было без труда усадить сто шестьдесят человек – четыре ряда по сорок человек в каждом. Более того, трапезная спокойно вместила бы двести человек, и им не пришлось бы слишком тесниться.

После того как определили вместимость, было легко составить общий план. На нижнем из всех возможных уровней сооружалось одно простое сводчатое помещение с очень прочной кладкой, служившее основанием для другого, превосходившего его по высоте, с более изящными сводами; над вторым помещением возводилось третье, на уровне церкви – из него можно было выйти прямо в северный рукав трансепта. Эта планировка повторялась в западной части комплекса, где на нижнем уровне был погреб, на среднем – еще одна большая комната или зал, а на верхнем – клуатр, тоже с выходом к северному рукаву трансепта. Все эти помещения соединялись между собой дверями, переходами и лестницами. Два приземистых зала на нижних уровнях сегодня называются, соответственно, «милостынной» и «погребом», но это чисто административное деление, которое нас не касается. В архитектурном отношении перечисленные комнаты, на наш неискушенный взгляд, кажутся современницами зала Аквилона. Это самое начало перехода к готике, насколько может судить турист; по крайней мере, эти крипты обладают своеобразной архитектурой. Нам будут интересны верхние помещения – зал Рыцарей в западной части и трапезная в восточной. Все, кто писал о них, дают им разные имена и приписывают разное назначение, но для чего бы они ни служили, это самые прекрасные залы Франции, чистейшее выражение совершенства, присущего XIII веку.

Зал Рыцарей ордена Святого Михаила, созданный Людовиком XI в 1469 году, был – или будет, с точки зрения туриста, – тем большим залом, который имелся в каждом дворце и замке и являлся центром его жизни. Задуманный примерно в то же время, что и Шартрский собор (1195–1210), раньше церкви аббатства Сен-Дени, этот зал и соседняя трапезная, если изучать их вместе с собором и аббатством, предоставляют отличную возможность научиться искусствам любому, будь то турист, инженер или архитектор, и сделали бы счастливым любого толкового историка, если бы такой существовал; но последнее, что нам нужно от них, – это образование или обучение. Нам нужна от них только поэзия, но ее придется искать в других местах. Здесь есть только оболочка – мертвое искусство – и тишина. Длина зала составляет около девяноста футов, наибольшая ширина – шестьдесят. В нем три ряда колонн и четыре сводчатых нефа, высотой в двадцать два фута. Для отопления служат два огромных, тяжелых камина во внешней стене, между окнами. Зал прекрасно освещается, но в основном сверху, через круглые окна в арках сводов. Что касается последних, то о них должны говорить сведущие люди, какими нам никогда не стать. Более двадцати крепких колонн и полуколонн круглого сечения, с романскими капителями, поддерживают тяжелые ребра, и если два центральных нефа имеют восемнадцать футов в ширину, то ширина внешнего нефа, в стенах которого проделаны окна, составляет всего десять футов – поэтому в нем можно видеть один из самых остроконечных сводов, которые встретятся во время нашего путешествия. Сооружение – прекрасный образец ранней готики, но больше всего времени, если бы оно у нас было, пришлось бы потратить на ощущение присутствия Архангела, которое вдохновляло архитектора. Мужественная, воинственная энергия святого Михаила всё еще живет в каждом камне. Гений, сообщивший месту воинственное настроение, оставил свой отпечаток повсеместно, на каждом сантиметре своего творения, в каждом луче света, в сгустке каждой тени, везде, куда смотрит глаз, а еще отчетливее – в том, что глаз только угадывает, и в тенях, которые воспринимаются как пятна света. Архитектор предусмотрел всё это. Любому, кто сомневается, достаточно пройти через дверь и встать в углу трапезной. Зодчий решил выразить представления людей XIII века об Архангеле, оставив XII век позади.

Трапезная, уже давшая нам понятие о том, с каким размахом аббат вел строительство, предельно не похожа на зал Рыцарей. По центру стоят шесть прелестных колонн, разделяя помещение на два сводчатых нефа, высотой в двадцать семь футов каждый. Зал массивен и серьезен, трапезная светла и изящна. В ней не осталось почти ничего от романского стиля; разве что тонкие круглые колонны лишены бороздок, а их круглые капители всё еще отличаются некоторой строгостью. Облегчено всё, до мельчайших деталей. Большие камины разнесены по противоположным концам комнаты. Но самая любопытная перемена произошла с окнами. Когда вы окажетесь в Шартре, знаменитое руководство по архитектуре откроется на слове fenestration, «расположение окон», происходящем от французского fenêtre – «окно». Термин уродлив настолько же, насколько прекрасно описываемое им явление; и тогда, превозмогая боль и печаль, вы осознаете, пусть и не сразу, что архитекторы XIII века подчиняли всё задаче освещения задуманных ими пространств. Не поняв их света, вы не проникнетесь их тенями. Эти два зала в Мон-Сен-Мишеле – прелюдия к нефам Шартрского собора; расположение окон внутри и снаружи определяет всю конструкцию. Освещение трапезной великолепно, но его значение для искусства становится понятно только при сопоставлении с обстановкой зала; то и другое – не более чем предисловие к поэме шартрских окон.

По трапезной видно, как поступил архитектор: чтобы получить световые эффекты, он хотел использовать каждый доступный ему квадратный сантиметр. Проделано девять окон: шесть – на северной стороне, два – на восточной, одно – на южной. Каждое имеет около пяти футов в ширину и приблизительно двадцать – в высоту. Льющийся из них свет затопляет комнату. Вероятно, в них намеревались вставить стекла, и в труде г-на Корруае содержатся гравюры с изображением осколков стекла XIII века, найденных им во время раскопок; но и так ясно, что при таких световых потоках цвет задумывался изначально. Полы были бы испещрены разноцветными пятнами; стены сверкали бы всевозможными цветами; даже своды, наверное, сделались бы цветными; это видно по множеству иллюстрированных манускриптов. XIII век отличался страстной любовью к цвету и создал особый цветной мир, который нам надлежит исследовать.

Два зала – чуть ли не единственные оставшиеся памятники того, что можно назвать светской архитектурой раннего, отмеченного совершенством периода развития готического искусства (1200–1210). Церквей сохранилось немало, и главная из них – Шартрский собор, но все крупнейшие аббатства, дворцы и замки того времени лежат в руинах. Арк, Гайяр, Монтаржи, Куси, старый Лувр, Шинон, Анже, а также Клюни, Клерво, Сито, Жюмьеж, Везле, Сен-Дени, Пуасси, Фонтевро и другие резиденции, королевские или сравнимые с королевскими, исчезли либо лишились помещений, где располагались жилые покои. Когда во времена Второй империи Виолле-ле-Дюку разрешили отреставрировать один замок, он выбрал позднейший – Пьерфон, возведенный Людовиком Орлеанским в 1390 году. Остатки дворца Людовика Святого еще видны в Консьержери, но первая крупная королевская резиденция, достойная сравнения с Чудом, – это Амбуазский замок, построенный на рубеже XV и XVI веков, тремя столетиями позже. Цивилизация почти совсем уничтожила искусство. Только здесь, в Мон-Сен-Мишеле, всё еще можно вольготно посидеть на каменных скамейках возле узких проемов окон трапезной, созерцая океан XIII века и наблюдая за тем, как архитектор прорабатывает детали, призванные создать или подчеркнуть контраст либо гармонию, усилить эффекты или скрыть следы затраченного труда, – и всё это настолько правдиво, просто и внешне легко, что мы ощущаем себя в шаге от того, чтобы уловить замысел зодчего. С течением времени у нас получается всё лучше. Мы начинаем сознавать, что всё это в какой-то мере обязано своим появлением чутью, которое сам архитектор, наверное, не облек бы в слова. Время проходит, чутье улетучивается. Залы в Руане или Блуа легче понять; еще проще с залом Кариатид, созданным Пьером Леско в Лувре, очаровательным самим по себе; и, наконец, мы чувствуем себя как дома в Зеркальной галерее Версаля, удовлетворившей честолюбие Людовика XIV.

Если остается хоть какое-то сомнение в проницательности архитектора и основательности его подготовки, лучше вернуться в большой зал, пройти через низенькую дверь в самом дальнем конце и подняться по ступенькам в комнатку площадью около тринадцати квадратных футов, с великолепными сводами, светлую, согреваемую большим камином из камня, в углу которой есть винтовая лестница: она ведет в другое квадратное помещение, над комнатой, выходящее прямо в клуатр. Это небольшая библиотека, или грамотохранилище. Расположение комнат, пожалуй, слишком замысловато, но в Чуде такое встречается неоднократно. Снаружи видно, что в этом углу архитектор должен был предусмотреть массивный контрфорс ввиду двойной нагрузки, и он возвел на стоящей внизу скале квадратную угловую башню, которая служит опорой; внутри нее он устроил винтовую лестницу, ведущую из подвала в клуатр. Эта комнатка, которую ему удалось соорудить на уровень выше большого зала, – истинная жемчужина. Место было и ближним, и дальним, и уединенным, и центральным; Гийом де Сен-Пер, будь он жив, мог бы написать здесь свой «Роман»; монахи могли бы работать здесь над миниатюрами для рукописей. Несколько шагов вверх по лестнице – и они попадают в клуатр, благоприятствующий размышлениям, еще несколько – и они оказываются в трапезной, где подан обед. Созерцать Господню благость – простое и доступное удовольствие, когда есть такая комната для работы, огромный зал, где можно прогуливаться во время шторма; клуатр, где можно предаваться раздумьям в солнечные часы; превосходная трапезная; вид из окон на бескрайний океан и коварные зыбучие пески, творение Сатаны. Гийом де Сен-Пер наверняка взирал на всё это с завистью, пребывая на стенах небесной крепости.