Мон-Сен-Мишель и Шартр

В «Романе о Ру» Васа говорится, что после смерти отца Гарольда, эрла Уэссекского, 15 апреля 1053 года Гарольд решил добиться свободы для двух заложников, брата и кузена, которых Годвин вручил Эдуарду Исповеднику в залог своего добропорядочного поведения; Эдуард же отослал их к герцогу Вильгельму, под его надежную охрану. Повествование Васа основано на других, более древних, источниках, и о его точности ведутся жаркие споры, но, видимо, следует считать несомненным то, что Гарольд направился в Нормандию. На гобелене из Байё есть сцена, представляющая Гарольда, который просит у короля Эдуарда совершить это путешествие, затем пускается в путь верхом, со своим ястребом, гончими и свитой, и садится на корабль в Бошаме, близ Чичестера и Портсмута. Одна лишь дата вызывает недоверие. Здравый смысл подсказывает, что даже самая ранняя из возможных дат не способна объяснить опрометчивый порыв молодого претендента на престол, отдающего себя во власть соперника в XI веке. Когда же твой соперник, по велению судьбы, Вильгельм Бастард, на такое безумие нельзя идти, даже будучи мальчишкой; но г-н Фример, главный специалист по этому сложному вопросу, склоняется к мысли, что Гарольду было сорок лет, когда он совершил это безрассудство: события разворачивались около 1064 года. Историк может свободно выбирать любой год между 1054-м и 1064-м, у туриста же свободы еще больше. Чтобы запомнить, когда произошла эта неурядица, остановимся на 1058 годе – дате возведения арок средокрестия в аббатской церкви на Горе. Отплыв из предместья Портсмута, Гарольд должен был пристать к берегу в Кане или Руане, но обычные для этих мест западные ветра отнесли его к востоку, и он высадился в Понтьё, между Аббевилем и Булонью, попав в руки графа Понтьё; затем его вызволил или выкупил герцог Вильгельм Нормандский и отвез в Руан. Вас описывает это в «Романе о Ру» так:

Вильгельм много дней держал у себя Гарольда,Как и положено, с великой честью.На многие богатые турнирыСнаряжал его как знатную особу.Давал ему коней и оружиеИ отправлял его в Бретань —Не знаю точно, три или четыре раза, —Когда приходилось воевать с бретонцами.

«Богатые турниры» – это скорее отсылка к эпохе самого Васа, чем ко временам, когда жил Гарольд, – столетием ранее, до Первого крестового похода; но, безусловно, Гарольд сопровождал Вильгельма по крайней мере во время одного похода на бретонцев, и на очаровательном ковре из Байё, который предание связывает с именем принцессы Матильды, мы видим тяжеловооруженных всадников Вильгельма, едущих по песку под Мон-Сен-Мишелем, с пояснением на латыни: «Et venerunt ad Montem Michaelis. Hie Harold dux trahebat eos de arena. Venerunt ad flumen Cononis». «Они пришли к Мон-Сен-Мишелю, и Гарольд вытащил их из зыбучих песков. Затем они добрались до реки Куэнон». По всей видимости, спасение людей в песках принесло Гарольду великую славу, и сами нормандцы вспоминали и писали о нем после того, как убили его; но пусть этим занимаются историки. Туристам достаточно отметить, что Гарольд и Вильгельм явились на Гору – «Venerunt ad Montem». Думается, что, пустившись в такой поход, они непременно должны были остановиться здесь и воззвать к святому Михаилу о помощи.

Если Вильгельм и Гарольд были на Горе, они наверняка обедали или ужинали в старой монастырской трапезной, где мы поджидаем их. Жонглер герцога был неподалеку, и Вас, как, вероятно, всякий житель Нормандии, знал, кто такой любимец Вильгельма: его имя, его нрав, его песни. Вас посвятил ему один из самых известных эпизодов своего рассказа о столкновении при Гастингсе. Герцог Вильгельм и его люди принимаются наступать на английские боевые порядки:

Тайлефер, который пел прекрасно,Ехал на быстром конеВпереди герцога, воспеваяКарла Великого, и Роланда,И Оливье, и вассалов,Которые погибли в Ронсевале.Они ехали так долго,Что наконец наткнулись на англичан.«Сир, – сказал Тайлефер, – помилуйте!Я долго служил вам.Вы обязаны мне за всю мою службу,Сегодня, если вам угодно, воздайте мне за нее.Я прошу только об одной награде,И от всей души умоляю вас:Позвольте мне по правуНанести первый удар в сражении».Герцог ответил: «Я разрешаю».

Разумеется, критики сомневаются в правдивости этого рассказа, как, собственно, и во всём. По их утверждению, «Песнь о Роланде» была создана позже битвы при Гастингсе, и Вас, совершенно очевидно, не предоставил надежных подтверждений. Но стихи обычно сочиняются не для того, чтобы подтверждать факты. Вас сочинил свою поэму через сто лет после битвы при Гастингсе. Мы не обязаны быть педантичными до такой степени, чтобы знать больше Васа, но неприятно относиться со скепсисом к такому внушительному памятнику, как Мон-Сен-Мишель. С «Песнью о Роланде» не шутят – по крайней мере, туристы в поисках шедевров искусства. Это настоящее потрясение – знать, что у нас создалось ложное представление о начальной точке генеалогии всех американцев. О Тайлефере и «Песни» мы знаем из того же источника, который повествует о герцоге Вильгельме, Гарольде и самой битве, и если мы усомнимся в «Песни», то поставим под вопрос саму историю Воинствующего аббатства с ее действующими лицами. Вся ткань общества начинает рваться, и британские пэры с их якобы древним происхождением выглядят весьма бледно.

Нельзя сказать, что Вас выдумал абсолютно всё. Уильям Мальмсберийский, чья хроника в прозе, как считается, была создана около 1120 года, когда многие из сражавшихся при Гастингсе еще оставались в живых, прямо говорит: «Когда затянули „Песнь о Роланде“ [cantilena Rollandi], чтобы разжечь боевой дух воинов, те кинулись в битву». Кажется, этого свидетельства хватит, чтобы удовлетворить любого скептика, но критики до сих пор утверждают, что «cantilena Rollandi» – это «Роман о Ру», он же «Роман о Роллоне», или, в крайнем случае, ранний вариант «Песни о Роланде»; но ни одна нормандская песня не могла бы поднять боевой дух людей Вильгельма, в большинстве своем французов; что касается древности того или иного варианта, для Мон-Сен-Мишеля это несущественно – нынешний вариант достаточно древний.

Если возвращаться к обеду в трапезной, то Тайлефер значит для нас куда больше, но Уильям Мальмсберийский не упоминает о нем. Если песню затянули по приказу герцога, это явно сделал герцогский жонглер, а имя этого жонглера мы знаем от человека еще более сведущего, нежели Уильям Мальмсберийский. Ги Амьенский, духовник королевы Матильды, прибыл в Англию в 1068 году и там сочинил латинскую поэму о битве при Гастингсе – видимо, она была окончена не позднее чем через десять лет после сражения, поскольку Ги скончался в 1076 году. Тайлефер, говорит он, вел людей герцога:

Incisor-ferri mimus cognomine dictus.

«Тайлефер, жонглер, известный под этим именем». «Mimus» значит «певец», но Тайлефер был также актером:

Histrio cor audax nimium quern nobilitabat.

«Жонглер, причисленный к благородным из-за своего храброго сердца». Благородный не по рождению, а ввиду проявленной им храбрости.

Hortatur Gallos verbis et territat AnglosAlte projiciens ludit et ansa suo.

«Подобно тамбурмажору с жезлом, он подбрасывал меч высоко в воздух и ловил его, распевая свою песню для французов и наводя ужас на англичан». Рифмованная хроника Жеффрея Гаймара, созданная около 1150 года, как и сочинение Бенуа, соперника Васа, сообщает нам, сверх того, что Тайлефер погиб в схватке.

Самая недостоверная часть рассказа – не та, где Тайлефер затягивает «Песнь», а та, где он упрашивает герцога:

Otreiez mei que io ni failleLa premier colp de la bataille.

Если переводить дословно, Тайлефер попросил произвести его в рыцари, обещав заплатить за это жизнью. Желание жонглера повести в бой воинов герцога кажется неправдоподобным. В старофранцузском «bataille» означало не «битву», как сейчас, а «battalion», атакующий отряд. Еще более надуманным выглядит обещание герцога это сделать. Но Ги Амьенский косвенно подтверждает эту историю: «Histrio cor audax nimium quem nobilitaba», актер – жонглер, певец при герцоге, – получил рыцарское достоинство за свою храбрость. Герцог пожаловал ему дворянство – octroya – на поле боя.

Всё сказанное выше служит лишь одной цели – связать «Песнь» с архитектурой Горы посредством герцога Вильгельма и его бретонской кампании 1058 года. Поэма и церковь находятся в сродстве: они нераздельны и объясняют друг друга. Их сближает воинственность, присущая XI веку. Круглые арки мужественны. «Песнь» тоже мужественна, до такой степени, что единственная христианская женщина, упоминаемая в ней, – это Альда, сестра Оливье и невеста Роланда, которой посвящена одна строфа в конце, очень напоминающая позднейшую вставку. После Первого крестового похода не появилось ни одной другой поэмы, настолько же проникнутой духом доблести, в которой при этом не было бы ни одной героини. Даже Данте не замахнулся на такое.

Итак, считается, что герцог Вильгельм со своими людьми сел обедать в старой трапезной, – дело происходило в 1058 году, когда в церкви выросли столпы средокрестия. Хозяином был тогдашний аббат Ральф де Бомон; Вильгельм сидел рядом с ним на помосте; возле герцога расположился Гарольд – ему оказали «a grant enor»[32]; был здесь и брат герцога Одо, епископ Байё, вместе с другими главнейшими вассалами; жонглер Тайлефер поместился бок о бок с герцогом. Комната была полна солдат и монахов, но все одинаково горели желанием послушать, как поет Тайлефер. После обеда Тайлефер, по кивку герцога, начал:

Король наш Карл, великий император,Провоевал семь лет в стране испанской.Весь этот горный край до моря занял,Взял приступом все города и замки,Поверг их стены и разрушил башни…[33]

Это первые строки «Песни», и каждый слушал их как пророчество, понимая, что они имеют к нему самое непосредственное отношение. Менее чем десять лет спустя Вильгельму предстояло решиться в Англии на то же, на что Карл Великий решился в Испании. Все его мысли были заняты тем, как добиться цели; Гарольд был еще более задумчив, тревожась за свое положение. Ему пришлось поклясться, что он поддержит притязания Вильгельма на английский престол, но он всё еще пребывал в нерешительности, а Вильгельм знал его слишком хорошо, чтобы положиться на эту клятву. Тайлефер дошел до той части, где действует Ганелон – законченный предатель, какие встречались в любом средневековом обществе. У каждого феодального правителя был свой Ганелон. Окружение герцога Вильгельма кишело ими. Возможно, он чувствовал, что эту роль сыграет Гарольд, но, если бы тот решил стать Роландом, герцог Вильгельм мог бы предсказать, что его собственный брат, епископ Одо, разграбив пол-Англии, превратится в столь опасного Ганелона, что его придется держать в заключении до конца жизни. Когда Тайлефер перешел к картинам сражений, никому не потребовалось напрягать воображение, чтобы представить их. Это были картины вчерашнего дня и дня завтрашнего. Что до Карла Великого или его преемника, то он всё еще находился в Эксе, а мавры – в Испании. Архиепископ Турпин, известный также как Тильпин, из Реймса орудовал мечом и булавой в Испании, а епископ Одо из Байё, как современный генерал, отдавал распоряжения своим людям в Гастингсе через посредство штаба, но оба одинаково свободно чувствовали себя на поле боя. Каждая строфа песни буквально отражала жизнь Горы. Битва при Гастингсе состоялась в День Архангела. То, что случилось с Роландом при Ронсевале, повторилось с Гарольдом при Гастингсе, и Гарольд, умирая подобно Роланду, видел, как отдает богу душу его брат Гирт, подобно Оливье. Даже Тайлеферу предстояло стать персонажем его собственной песни, и притом видным. Рано или поздно всех ждала смерть, достойная и простая, по обычаю XI века. Сам герцог Вильгельм двадцатью годами позднее встретил ужасную кончину при Манте, и если бы епископ Одо не пал в том бою, то погиб бы, как настоящий герой XI века, в Первом крестовом походе или где-нибудь еще. Рано или поздно все собравшиеся бы окончили свои дни на поле сражения, или в тюрьме, или в Крестовом походе; монахи выслушали бы исповедь каждого, а потом молились бы за него.

Мон-Сен-Мишель: рыцарский зал

Затем Тайлефер, несомненно, запел о том, как умирали герои поэмы. До сего дня любой французский школьник знает эти стихи наизусть, даже если ему незнакомы никакие другие. В XI столетии они отдавались в душе каждого европейского воина, чьей школой было поле битвы, а уроками – рукопашные поединки. Ни один современный певец не имеет такой власти над своей аудиторией, какую имел Тайлефер над этими людьми, актерами и слушателями одновременно. В ронсевальской схватке Оливье, поверженный неисчислимым множеством сарацин, наконец попросил о помощи:

Munjoie escriet e haltement e cler.Rollant apelet sun ami e sun per;«Sire compainz a mei kar vus justez.A grant dulur ermes hoi deserveret.» Aoi.Граф громко возглашает: «Монжуа!» —Тот клич, с которым в битву мчится Карл.Зовет Роланда он: «Ко мне, собрат!Побудьте подле друга в смертный час».

Конечно, мы не можем до конца понять значение этой строфы. Мы не знаем, как она пелась и даже как произносилась. Ассонансы недоступны нам; «laisse» – цепочка строк или ассонансов с заключительным рефреном «Аой!» – давно исчезла из стихов и песен. Смысл так же прост и ясен, как в «Балладе об охоте в холмах Чевиот» (Ballad of Chevy Chase), но нужно сделать усилие и представить себе голос, жесты, мимику. Несомненно, Тайлефер по-актерски изображал каждую сцену: Оливье обращается с громким возгласом, и голос Тайлефера повышался; Роланд «кротко» задает вопрос, и песня, льющаяся из уст певца, становилась мягкой, кроткой; а когда два друга по-рыцарски куртуазно и по-солдатски достойно кланяются друг другу, готовясь встретить смерть, Тайлефер, по всей видимости, повторял их движения, не прекращая петь. Стихи дают возможность для полноценной актерской игры. Слыша зов о помощи, исходящий от Оливье, Роланд скачет к нему и при виде ужасов, которые творятся на поле боя, ненадолго теряет сознание:

Когда бы вам их видеть привелось!Один – чуть жив, лишился чувств – другой.Граф Оливье ослаб, теряет кровь.Так стало у него в глазах темно,Что он узнать не может никого.К нему подъехал побратим его,А он по голове Роланда бьет,Шлем золотой рассек на нем мечом,Но сталь, по счастью, не задела лоб.Роланда вмиг удар в себя привел,Спросил у побратима кротко он:«Намеренно ль вы подняли клинок?Ведь я Роланд, что к вам любовью полн.За что же вы мне платите враждой?»А тот в ответ: «Не видит вас мой взор,Хоть я и слышу звуки ваших слов.Прошу простить, коль рану вам нанес».Роланд к нему: «Я цел, свидетель Бог,И вас простить я перед ним готов».Они друг другу отдали поклон,Любовно распростились пред концом.

Не стоит перекладывать это стихами на английский и даже на современный французский, но каждый, кто даст себе труд уловить размер и запомнит, что каждая строка в «цепочке» заканчивается одним и тем же гласным звуком, независимо от произношения концевых согласных, – aimer, parler, cler, mortel, damnede, mel, deu, suef, nasel, – сможет прочувствовать эти стихи так, словно имеет дело с греческим гекзаметром. Он ощутит простую силу слов и действий, так же как ощущает Гомера. Это большой стиль, стиль XI века. Нет ни одного напрасного слога, и при выборе слогов предпочтение всегда отдается самому сильному. Даже чувство выражается короткими односложными словами.

У Тайлефера был текст с таким потенциалом для драматических эффектов, какого никогда не имели французская комедия или большая опера; даже байрёйтские действа в сравнении с ним выглядят тусклыми и немощными. Бароны герцога Вильгельма, вероятно, жадно ловили слова и жесты Тайлефера, так, словно прямо в эти минуты рубились в схватке, нанося удары по золотым шлемам, украшенным драгоценными камнями. Битвы были их прошлым и будущим. По мере приближения к развязке они видели всё это как наяву; не исключено, что они видели это наяву приблизительно каждый год, с тех пор как впервые взяли в руки меч. Тайлефер пел о смерти Оливье, архиепископа Турпина и других баронов из замыкающего отряда, кроме Роланда, которого сарацины бросили умирать, едва заслышав рога приближающегося к ним войска Карла. Роланд приходит в сознание, поняв, что один из сарацин хочет украсть у него меч Дюрандаль. Он насмерть сражает язычника, подув в свой рог из слоновой кости – олифант; затем, чувствуя близость кончины, начинает готовиться к ней. Первым делом он думает о своем мече Дюрандале, который нельзя было оставлять неверным. Следует поразительный тройной повтор, придающий стиху прочность и тяжеловесность, словно перед нами – крепкая постройка; Роланд трижды пытается сломать меч, и каждая попытка сопровождается стенанием – plaint. Он три раза ударяет мечом о каменную глыбу, но меч неизменно отскакивает, оставаясь целым. На третий раз

Бьет граф Роланд теперь по глыбе серой.Немало от нее кусков отсек он;Сталь не щербится – лишь звенит, как прежде,Меч, невредим, отскакивает кверху.Граф видит – все усилья бесполезныИ тихо восклицает в сокрушенье:«О Дюрандаль булатный, меч мой светлый,В чью рукоять святыни встарь я вделал:В ней кровь Василья, зуб Петра нетленный,Власы Дениса, Божья человека,Обрывок риз Марии Приснодевы.Да не послужит сталь твоя неверным.Пусть лишь христианин тобой владеет,Пусть трус тебя вовеки не наденет!С тобой я покорил большие земли.Наш Карл пышнобородый – их владетель.Он ими правит с пользою и честью».

Эта «цепочка» проникнута духом XI века еще больше остальных, но она обращена скорее к сердцу монаха, а не воина. Для воина меч сам по себе был религией, а реликвии были его дополнительными украшениями или средствами придания мощи. А священнику перечень реликвий говорит больше, чем алмаз «Регент», вделанный в эфес меча, и «Кохинор» на его ножнах. Даже для нас он может представлять интерес, если знать подоплеку. Роланд отправился паломничать в Святую землю. Он сделал остановку в Риме и приобрел дружбу апостола Петра, о чем свидетельствует зуб; он проехал через Константинополь и заручился помощью святого Василия; он добрался до Иерусалима и снискал милость Богородицы; он вернулся домой во Францию и получил поддержку своего «сеньора», святого Дионисия; ибо Роланд, как и Гуго Капет, был вассалом святого Дионисия и французом до мозга костей. Франция для него сводилась к Сен-Дени[34], в крайнем случае к Иль-де-Франсу, но Анжу и даже Мэн уже не входили в нее. Вот страны, которые он завоевал с помощью Дюрандаля:

С тобой я покорил Анжу с Бретанью,С тобою Мэн и Пуату я занял;С тобой громил я вольный край нормандский;С тобой смирил Прованс, и Аквитанью…

Все эти земли он занял для императора Карла Великого с помощью своего духовного повелителя или сеньора – святого Дионисия; но монахи знали, что он не смог бы совершить таких деяний без помощи апостола Петра, святого Василия и Марии, Пресвятой Девы, – реликвии всех их, вставленные в рукоять меча, были для него дороже любого королевского выкупа. До сего дня Покров Богородицы – главное сокровище Шартрского собора. Любая из реликвий, принадлежавших Роланду, прославила бы какой угодно храм в Европе, и все монахи были осведомлены об их ценности и могуществе куда лучше, чем о значении завоеваний Роланда.

Но и религия была воинственной – во всяком случае, для сражающегося Архангела и Одо из Байё. Реликвии служили мечу, но меч не служил реликвиям. По мере приближения смерти главного героя песнь еще больше пропитывается военным духом:

Почуял граф – приходит смерть ему.Холодный пот струится по челу.Идет он под тенистую сосну,Ложится на зеленую траву,Свой меч и рог кладет себе на грудь.К Испании лицо он повернул,Чтоб было видно Карлу-королю,Когда он с войском снова будет тут,Что граф погиб, но победил в бою.

Вплоть до этого места включительно не встречается ни единой мысли, ни единого слова, которые не касались бы поля боя. Каждый слог проникнут – с детским упорством – одной и той же идеей: «Что граф погиб, но победил в бою».

И лишь после этого певец позволяет Церкви вступить – отчасти – в свои права:

Почуял граф, что кончен век его.К Испании он обратил лицо,Ударил в грудь себя одной рукой:«Да ниспошлет прощение мне Бог,Мне, кто грешил и в малом и в большомСо дня, когда я был на свет рожден,По этот, для меня последний, бой».Граф правую перчатку ввысь вознес,Шлет ангелов за ним с небес Господь. Аой!Граф под сосною на холме лежит.К Испании лицо он обратил,Стал вспоминать о подвигах своих,О землях, что когда-то покорил,О милой Франции и о родных,О Карле, ибо тот его вскормил.Он плачет – слезы удержать нет сил,Но помнит о спасении души,Вновь просит отпустить ему грехи:«Царю небес, от века чуждый лжи,Кто Лазаря из мертвых воскресил,Кем был от львов избавлен Даниил,Помилуй мою душу и спаси,Прости мне прегрешения мои».Он правую перчатку поднял ввысь.Приял ее архангел Гавриил.Граф головою на плечо поникИ, руки на груди сложив, почил.К нему слетели с неба херувим,И на водах спаситель Михаил,И Гавриил-архангел в помощь им.В Рай душу графа понесли они.

В наш век люди более или менее глухи к поэзии, так же как они слепы к цветам и линиям, и, кроме того, не имеют вкуса к войне, благочестию, вину и женщинам. Ни один человек из ста не способен почувствовать то, что чувствовали мужчины XI века, слыша эти строфы «Песни», и не надо стараться – но, при всей невозможности почувствовать, постараемся хотя бы понять ее смысл. Стихи простодушны, как тогдашнее общество. Бог Отец – феодальный сеньор, воскресивший Лазаря, своего барона или вассала, и спасший Даниила в доказательство своего могущества и своей привязанности; сеньор, который никогда не лжет и не изменяет своему слову. Как феодальный сеньор, Бог включает в себя Троицу и, что еще важнее, то включает, то не включает Деву Марию, не упоминаемую в молитве «Отче наш». Этому сеньору умирающий Роланд и вручил (puroffrit) свою правую перчатку. Смерть была оммажем, принесением клятвы верности. Бог послал архангела Гавриила, чтобы тот выслушал клятву и принял перчатку. Герцогу Вильгельму и его баронам всё это казалось совершенно естественным и правильным. Бог для них выглядел таким же близким, как Карл Великий.

Каким бы правильным ни был закон, религия в глазах монахов, даже в те времена, требовала профессионального подхода. Жизнь Роланда не была образцовой. Автору «Песни» было нелегко признавать, что несчастье под Ронсевалем произошло из-за упрямства и горячности Роланда. Умирая, Роланд ни разу не обратился мыслями к своим прегрешениям, не раскаялся в своих честолюбивых помыслах и не произнес имени Альды – своей невесты. Он упорно вспоминал лишь о войнах, в которых участвовал, о покоренных им землях, о своем потомстве, о своем земном сеньоре Карле Великом, о «милой Франции». И при этом совершенно забыл о Христе, не намекнув на него ни словом. Ибо для поэта всё это было делом Церкви; воину же должны быть присущи лишь отвага, верность и искусство обращаться с оружием.

Эти подробности интересны нам не потому, что мы стремимся отыскать историческую правду или местный колорит, – они важны с точки зрения искусства. Простодушию мысли соответствует простота стиха. Слова и мысли равно односложны. Ничто не может сравниться с этим. Посмотрите, слова журчат, как лесной ручей:

Почуял граф, что кончен век его.

Попробуйте изложить то же самое современным французским языком – и вы увидите, что получится. Слова останутся теми же самыми, но поэзия уйдет. Полутысячелетием позднее даже английские критики настолько утратили всякое понятие о воинственной поэзии, что, по их собственному признанию, приходят в шок от односложных слов Мильтона:

Whereat he inly raged, and, as they talked,Smote him into the midriff with a stoneThat beat out lifeБеседуя, ударил камнем в грудьСоперника. Смертельно побледнев,Пастух упал…[35]

Действительно, язык Мильтона – относительно архаический, библейский, это пуританская наигранность; но «Песнь», звучавшая в трапезной, была отражением, откликом, эхом аркады аббатской церкви, нависавшими над сидящими. Поэма строится, как здание. Свойства архитектуры переносятся в песнь: та же прямота, простота, неосознанность, та же страстность в достижении цели, более того – тот же материал, гранит, из которого выделана молитва:

Помилуй мою душу и спаси,Прости мне прегрешения мои!

Смерть видится как обрушение замкового камня свода, и, если бы романские арки церкви, которые находятся в пределах слышимости, могли говорить, они сказали бы, что делают вот в этом отрывке:

Граф головою на плечо поникИ, руки на груди сложив, почил.

Эти строфы наверняка пелись – не одну тысячу раз – на Горе, повторялись в каждом замке и на каждом поле боя, от Валлийской марки до берегов Мертвого моря. Ни одна современная опера или пьеса не гремит, как «Песнь», даже отдаленно. Ни одна из них не отразила так же полно общество, породившее ее. «Песнь», которую пел каждый менестрель – ее знали наизусть, от начала до конца, все мужчины, женщины и дети, будь то миряне или духовные лица, ее, вероятно, воспринимали ближе к сердцу, если такое возможно, в Италии и Испании, по сравнению с Нормандией и Англией, и она оказывала куда большее эстетическое воздействие, срываясь с уст тамплиеров в их знаменитых твердынях, рассеянных по Святой земле, – сегодня острее всего чувствуется в Мон-Сен-Мишеле, который, видимо, с самого начала был ее настоящим домом. Доказательство этому – строка, явно вставленная для «местных», где церковь Святого Михаила над Морем опасностей упоминается в связи со смертью Роланда, и нам не нужны оригинальные документы или авторитеты того времени, чтобы понять: когда Тайлефер дошел до нее, не только герцог Вильгельм со своими баронами, но и – в еще большей степени – аббат Ранульф со своими монахами испытали прилив горячечного сочувствия, который скорее выражал мужественные и воинственные устремления Архангела, нежели соответствовал правилам святого Бенедикта.