Оливия Рейн

Он нервничал.

Аларик Вейнар. Ледяная глыба.Нервничал.

Я посмотрела на Марго. Она стояла за моей спиной, и на её лице боролись три выражения одновременно: шок, восторг и отчаянное желание схватить меня за руку и утащить в угол для немедленного совещания.

Но Марго была — при всей своей дерзости, при всей громкости и яркости — умной. И доброй. И она увидела то, что увидела я: что Аларик стоит на пороге, и для него это — не визит вежливости. Это — шаг. Один из тех шагов, которые люди как он делают раз в жизни и которые стоят им больше, чем все турниры и тренировки вместе взятые.

Марго улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Я как раз заканчивала, — сказала она. Легко, непринуждённо, как будто вечер, посвящённый моему гардеробу, не был запланирован на ближайшие три часа. — Мерки сняты, эскизы готовы. Остальное — завтра.

Она начала собирать ткани — быстро, ловко, запихивая всё в свою бездонную сумку.

Я повернулась к Аларику.

— Через час, — сказала я. — Мне нужно собраться. Переодеться. И — я посмотрела на Марго, которая запихивала рулон бархата в сумку, рассчитанную на три книги, — попрощаться с гостьей.

Аларик кивнул. Коротко. Его глаза — те самые, непроницаемые — задержались на мне на секунду дольше, чем нужно.

— Через час, — повторил он. — Тренировочный зал.

Он развернулся и ушёл. Шаги — ровные, уверенные — удалились по коридору и стихли.

Я закрыла дверь.

Повернулась к Марго.

Она стояла посреди комнаты, прижимая к груди рулон серебристого шёлка, и смотрела на меня глазами размером с чайные блюдца.

Тишина. Три секунды. Пять.

— Лив, — прошептала она. — Аларик. Вейнар. Только что. Стоял. У твоей. Двери.

— Да.

— У твоей. Двери. В северном крыле. Где живут первокурсники. Аларик. Вейнар.

— Да, Марго.

— Он пришёл к тебе. Вечером. С предложением помочь. С приглашением в тренировочный зал. Один на один. Аларик—

— Вейнар. Да. Я в курсе. Я стояла рядом.

Марго медленно опустилась на кровать. Рулон шёлка упал на пол. Она не заметила.

— Лив, — сказала она, и голос у неё стал другим — тихим, серьёзным, без обычной дерзости. — Ты понимаешь, что происходит?

Я села рядом с ней. Подобрала рулон шёлка. Положила между нами.

— Нет, — честно ответила я. — Не до конца. Но я разбираюсь.

— Разбираешься, — Марго покачала головой. — Ты разбираешься. Самый закрытый, самый недоступный, самый невозможный человек в Академии ломает все свои правила ради тебя, а ты — разбираешься.

— А что мне делать? Паниковать? Бежать?

— Нет, — Марго посмотрела на меня. И в её карих глазах — обычно дерзких, весёлых, полных огня — была нежность. Настоящая. Без примеси. — Нет. Не паниковать. Не бежать. Просто — она положила руку мне на колено. — Просто будь собой. Ты — лучшее, что случилось с этой Академией за пять лет. И я не шучу.

Я сглотнула. Горло сжалось.

— Марго

— Нет-нет-нет, — она замахала руками. — Никаких «Марго» с этим голосом! Никаких слёз! Я не для того полтора часа снимала мерки, чтобы ты сейчас разревелась мне в плечо! — Она вскочила, подхватила сумку — из которой торчали нитки, булавки и уголок тёмно-синего бархата — и двинулась к двери. — Иди. Собирайся. Переодевайся. И — Лив?

— Да?

Марго остановилась в дверях. Обернулась. Улыбнулась — широко, ярко, по-маргошиному.

— Задай ему жару.

И вышла.

Я стояла в пустой комнате. Одна. С рулоном серебристого шёлка в руках и камнем в кармане, который пульсировал — ровно, спокойно, как второе сердце.

За окном темнело. Лавиретти дышала вокруг — медленно, глубоко, древне. Светящиеся линии на стенах мерцали голубым, как всегда — но сегодня мне казалось, что они мерцают теплее.

Я положила шёлк на кровать. Подошла к столу. Взяла тетрадь — ту самую, исписанную формулами и рисунками. Открыла на последней странице.

Чистый лист. Я взяла карандаш — магический карандаш от Мэтта, с серебряным наконечником — и нарисовала.

Не лунник. Не руну. Не формулу.

Двух лошадей. Бок о бок. Чёрную и серебряную. Ночь и рассвет.

Рисунок вспыхнул — мягко, едва заметно — голубым. Как лунник. Как камень в кармане. Как свечение под моей кожей.

Я закрыла тетрадь. Переоделась — из формы в простую рубашку и штаны, удобные для тренировки. Заплела волосы. Повесила медальон на шею.

Посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо. Голубые глаза — яркие, слишком яркие. Белые волосы.

Та же девочка. И совсем другая.

Я вышла из комнаты.

Через час — тренировочный зал.

Через час — Аларик.

Через час — ещё один шаг.

Я шла по коридору, и Академия дышала вокруг меня, и гул внутри — мой — пульсировал ровно, спокойно, готово.

И где-то впереди — за стенами, за лестницами, за дверью тренировочного зала — ждал другой гул. Тот же ритм. Та же частота.

Я ускорила шаг.

Глава 8 Пятый уровень

Тренировочный зал за конюшней встретил меня тишиной.

Не пустой тишиной — ждущей. Той, которая бывает в комнате, где кто-то уже есть, но ещё не обнаружил себя. Каменные стены, покрытые рунами защиты, слабо мерцали в свете единственного магического светильника, подвешенного под потолком. Пол — голый камень, отполированный тысячами ног. Окно — одно, узкое, стрельчатое — пропускало последний вечерний свет, серебристый, угасающий.

Аларик стоял в центре зала. Ждал. Без нетерпения, без позы — просто стоял, руки спокойные лежали вдоль тела, и смотрел на дверь. На меня.

— Ты рано, — сказал он.

— Ты тоже, — ответила я. И подумала: мы это уже проходили. Сегодня утром. На конюшне. Он говорит «ты рано», я говорю «ты тоже». Как ритуал. Как пароль.

Тень улыбки — той самой, маленькой, хрупкой — мелькнула на его лице и исчезла. Он отошёл к стене, взял два тренировочных кристалла — тусклых, матовых, размером с кулак — и положил на пол в центре зала.

— Сегодня — контроль, — сказал он. — Но не как у Феррона. Глубже. Ты научилась направлять силу — это хорошо. Но направлять — это выпускать. А мне нужно, чтобы ты научилась удерживать.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. — Он встал напротив меня. Два шага между нами. Два кристалла на полу. — Направлять — это вода, текущая по руслу. Удерживать — это плотина. Ты должна уметь и то, и другое. Открывать и закрывать. Выпускать и забирать обратно.

— Пауза. — Потому что если ты научишься только выпускать

— Произойдёт то, что произошло в столовой, — закончила я.

Он кивнул.

— Или хуже.

Хуже. Это слово висело между нами, как тень. Я вспомнила слова Ирэн Вэйс — холодные, неумолимые: «Ваша дочь может погибнуть. И забрать с собой всех, кто окажется рядом.»

— Как? — спросила я. — Как удерживать?

— Подними силу. Как на тренировке с Ферроном. Позволь ей заполнить каналы. А потом — не выпускай. Держи внутри. Чувствуй давление. Привыкай к нему.

Я закрыла глаза. Подняла руки — ладонями вверх. Привычный жест, ставший за эти дни таким же естественным, как дыхание.

Гул внутри шевельнулся. Поднялся — послушно, мягко, как зверь, привыкший к хозяйской руке. Свечение появилось на ладонях — молочно-голубое, пульсирующее. Каналы — те самые, которые я строила день за днём, урок за уроком — наполнились. Я чувствовала силу — тёплую, живую, текучую, — как чувствуешь кровь, бегущую по венам.

— Хорошо, — голос Аларика. Ровный. Спокойный. Якорь в штормовом море. — Теперь — не выпускай. Держи.

Я держала.

Давление нарастало. Медленно, но неуклонно — как вода за плотиной, поднимающаяся дюйм за дюймом. Сила заполняла каналы — все, до краёв — и начинала давить. На стенки. На границы. На меня.

— Держи, — повторил Аларик.

Я держала. Руки дрожали. Свечение усилилось — не тускло-голубое, а яркое, пронзительное, как молния, застывшая в воздухе. Пот тёк по вискам. Зубы сжаты так, что заныла челюсть.

— Ещё, — сказал он.

Давление. Больше. Больше. Как будто внутри меня надували воздушный шар — огромный, раскалённый, — и он рос, и рос, и упирался в рёбра, в позвоночник, в черепную коробку. Гул — уже не тихий, не спящий — выл. Как ветер в ущелье. Как зверь, которого загнали в клетку.

Мир начал плыть. Стены зала — размываться, как акварель под дождём. Руны — вспыхивать, одна за другой, от пола до потолка, багровые, тревожные.

Слишком много. Слишком много. Слишком—

— Аларик, — мой голос. Хриплый. Чужой. — Я не могу—

— Держи.

— Я не могу—

— Держи, Лив.

Но я уже не могла.

Плотина лопнула.

Это было не как в столовой. Не направленный выброс, не ударная волна, разносящая мебель. Это было другое.

Свет — ослепительный, белый, не голубой как было раньше — хлынул из меня во все стороны. Не вспышкой — потоком. Как вода, прорвавшая дамбу. Как лавина, сошедшая с горы. Он заполнил зал — мгновенно, целиком, от пола до потолка — и руны на стенах вспыхнули все разом, багровые, отчаянные, поглощая то, что могли, и не справляясь с остальным.

Каменный пол пошёл трещинами. Светильник под потолком качнулся, мигнул, погас. Кристаллы на полу — оба — взорвались, рассыпавшись в пыль. Стены застонали — не метафорически, буквально— глубоким, утробным звуком, от которого завибрировал воздух.

Я кричала. Или не кричала — не знала. Не слышала ничего, кроме гула — оглушительного, всепоглощающего, который шёл не снаружи, а изнутри, из того места, где жило ядро, и ядро горело, раскалённое, белое, невыносимое.

Остановись. Остановись. ОСТАНОВИСЬ.

Но я не могла. Не знала как. Плотина рухнула, и река — нет, океан — хлынул через меня, и я была не человеком — каналом, руслом, сосудом, который разрывало изнутри.

И тогда — сквозь свет, сквозь гул, сквозь белый ослепляющий хаос — руки.

Его руки.

Они легли мне на плечи. Потом — на лицо. Ладони — тёплые, твёрдые, живые — обхватили мои щёки, и сквозь прикосновение я почувствовала его. Его силу — тёмную, густую, как ночное небо, — встречающую мою, белую, ослепительную. Два потока — столкнувшихся, сцепившихся, как две реки, впадающие друг в друга.

Я открыла глаза — или они были открыты, я не знаю— и увидела его лицо. Близко. Так близко, что я видела каждую ресницу, каждую тень на скуле, каждую искру в тёмных глазах — живых, горящих, перепуганных.

И он поцеловал меня.

Не нежно. Не романтично. Не так, как целуют в книгах — медленно, красиво, под звуки скрипки и лунный свет.

Он поцеловал меня отчаянно. Как человек, который тонет и хватается за единственное, что может спасти. Его губы — тёплые, сухие, чуть потрескавшиеся — прижались к моим, и в ту секунду, в ту долю секунды, мир остановился.

Свет — белый, ослепительный, разрушительный — замер. Как волна, застывшая на гребне. Как молния, пойманная в янтарь. Гул — оглушительный, невыносимый — стих. Не погас — стих. Как стихает буря, когда ветер вдруг решает, что достаточно.

И вместо хаоса — тишина.

Не пустая. Полная. Тишина, в которой было всё — его дыхание на моих губах, его руки на моём лице, его сердце — я слышала его, или чувствовала, или была им — стучащее быстро, неровно, испуганно.

И гул — мой и его — сомкнулся.

Не столкнулся. Не сцепился. Сомкнулся — как две половины одного замка, как два берега одной реки, как вдох и выдох одного дыхания. Мой — голубой, светлый, ослепительный. Его — тёмный, густой, глубокий. Вместе — целый. Вместе — один.

И сила — моя, его, наша — потекла. Не наружу, не внутрь — между. Через его губы, через мои. Через ладони на моём лице. Через каждую точку, где его тело касалось моего. Как кровь по венам. Как вода по руслу. Естественно.

Белый свет угас. Медленно, как закат. Руны на стенах перестали пылать — мигнули, потускнели, вернулись к обычному слабому мерцанию. Трещины на полу — остались, но перестали расти. Воздух — раскалённый, звенящий — начал остывать.

Мы стояли в центре зала. Его руки — на моём лице. Мои — на его груди, вцепившиеся в ткань рубашки. Его лоб — прижатый к моему. Наше дыхание — одно, общее, рваное.

Поцелуй длился — секунду? Вечность? Я не знала. Время перестало иметь значение где-то между до и после.

Аларик отстранился. Не сразу — медленно, неохотно, как человек, который отпускает то, за что держался всю жизнь. Его руки соскользнули с моего лица — по шее, по плечам — и упали вдоль тела. Его глаза — тёмные, бездонные — были широко открыты.

Мы смотрели друг на друга. В тишине. В полумраке. В зале, который мы чуть не разрушили.

— Я — начал он. Голос — хриплый, надломленный, совсем не похожий на голос Аларика Вейнара. — Лив, я не

— Знаю, — прошептала я.

Потому что знала. Он не планировал. Не думал. Не выбирал. Он среагировал — телом, инстинктом, тем, что глубже разума и древнее слов. Как реагирует наездник, когда конь несёт, — не думая, действуя, бросая всё на одну карту.

Его поцелуй остановил выброс.

Не руны. Не защитные кристаллы. Не заклинание.

Он.

— Как? — спросила я. — Как ты это сделал?

— Не знаю, — ответил он. Честно. С той честностью, которая бывает только у людей, слишком потрясённых, чтобы лгать. — Я увидел, что ты теряешь контроль. Почувствовал — здесь, — он прижал кулак к груди, — что-то рвётся. Не у тебя. У меня. Как будто — он замолчал, подбирая слова, и я видела, как он мучается, потому что Аларик Вейнар всегда знал, что сказать, а сейчас — не знал. — Как будто твоя боль была моей. И единственное, о чём я мог думать, — как остановить.

— И ты решил, что поцелуй — лучший способ?

Я не знала, зачем спросила это. Может, потому что мне нужно было сказать что-нибудь — что угодно, — чтобы не утонуть в том, что я чувствовала. Потому что я стояла в полуразрушенном зале, с горящими губами и сердцем, которое стучало так громко, что заглушало мысли, и мне нужен был якорь. Хоть какой-нибудь.

Аларик открыл рот. Закрыл. На его скулах проступил румянец — едва заметный, тёмный на смуглой коже, но я видела.

— Я не решал, — сказал он. — Я—.

— Действовали на инстинктивном уровне, — произнёс голос у двери.

Мы обернулись. Оба. Одновременно.

Профессор Феррон стоял в дверном проёме.

Сколько он там стоял — секунду, минуту, всё время? Я не знала. Его лицо — гранитное, вечно недовольное — было другим. Не шокированным — нет, Феррон был из тех людей, которых невозможно шокировать. Но — внимательным. С той пристальной, острой внимательностью, которую я видела у него только на занятиях, когда он наблюдал за особенно интересным магическим явлением.

Мы были — для него — магическим явлением.

— Профессор, — сказал Аларик. Голос — мгновенно собранный, ровный, контролируемый. Маска — обратно. За долю секунды. Как щит, поднятый перед ударом. — Я могу объяснить—

— Не нужно, — Феррон вошёл в зал. Его взгляд — узкий, жёсткий — скользнул по трещинам на полу, по потухшим рунам, по пыли от разрушенных кристаллов. Потом — по мне. По Аларику. По пространству между нами. — Я почувствовал выброс с другого конца Академии. Пятый уровень, если не ошибаюсь.

— Пятый? — я вздрогнула. Четвёртый — тот, что разнёс столовую — был, по словам ректора, редкостью. Пятый—

— Пятый, — подтвердил Феррон. Без эмоций. Как читают показания прибора. — И прекращён без внешнего вмешательства. Без защитных артефактов. Без заклинаний. Прекращён — он посмотрел на Аларика, — контактным магическим резонансом.

— Контактным — начала я.

— Прикосновением, — перевёл Феррон сухо. — Или, если быть точным, соединением энергетических контуров через физический контакт. То, что вы сделали, Вейнар, — он повернулся к Аларику, — это не заклинание. Не техника. Это инстинкт. Магическая реакция, которая происходит только в одном случае.

Он замолчал. Посмотрел на нас обоих — долго, внимательно, с тем выражением, которое я видела у него однажды, на первом занятии, когда он впервые протестировал мою силу.

Не страх. Не удивление. Что-то глубже.

— Связь ядер, — сказал он наконец. — Ваши магические ядра связаны. Не сейчас — не с момента встречи, не с момента — он сделал паузу, и я поклялась, что уголок его рта дёрнулся, — Давно. Очень давно. Если я правильно интерпретирую резонансную частоту — а я правильно интерпретирую, это моя специализация, — связь вашего типа формируется не в пределах одной жизни.

Тишина. Тяжёлая. Плотная. Как вода на глубине.

— Что это значит? — спросила я. И голос мой звучал странно — тонко, тихо, как будто я боялась, что громкий звук разрушит что-то.

Феррон скрестил руки на груди.

— Это значит, Рейн, что ваши ядра — ваше и Вейнара — связаны не одно столетие. Может, больше. Связь передаётся через суть — не через кровь, не через память, а через то, что глубже. То, что некоторые называют душой, хотя я предпочитаю термин «магическая сигнатура корневого уровня».

— Столетия, — повторил Аларик. Его голос был ровным — слишком ровным, с тем стальным контролем, который означал, что внутри — буря. — Вы хотите сказать, что мы—

— Я хочу сказать, — Феррон перебил его, и это было так неожиданно, что Аларик замолчал, — что ваши ядра узнали друг друга. То, что вы чувствуете — тяга, резонанс, необъяснимая потребность быть рядом — это не эмоция. Не влечение. Не юношеская влюблённость. — Он произнёс последнее слово с таким отвращением, что в другой ситуации я бы рассмеялась. — Это магия. Фундаментальная. Древняя. Ваши ядра стремятся друг к другу, потому что вместе они — целое. А порознь — половины.

Я стояла в полуразрушенном зале, с потрескавшимся полом под ногами и потухшими рунами вокруг, и слушала, как профессор с лицом, высеченным из гранита, говорил мне, что мы с Алариком Вейнаром — половины целого. Не метафорически. Не поэтически. Магически

Видения. Поле. Дети. Голос, говоривший не отпускай. Сны Аларика — шесть лет, каждую ночь. Мой гул — и его, совпадающие, как два голоса в хоре.

Не одно столетие.

— Вы выглядите испуганной, Рейн, — сказал Феррон. Голос — чуть мягче, чем обычно. Едва заметно. — Не нужно бояться. То, что между вами, — не проклятие и не болезнь. Это — он замолчал, и на его лице — гранитном, лимонном, вечно недовольном — мелькнуло что-то, похожее на неловкость. Как будто следующее слово давалось ему физически трудно. — Это дар. Редкий. Древний. И, если правильно с ним обращаться, — мощный. Связанные ядра усиливают друг друга. То, что Вейнар сделал — остановил выброс пятого уровня прикосновением — невозможно для обычного мага. Для любого мага. Но для связанного — естественно.

Он помолчал. Посмотрел на нас — на двоих, стоящих в двух шагах друг от друга, не касающихся, но связанных — видимой, ощутимой, живой нитью, которую я чувствовала так же ясно, как чувствовала свои руки.

— Вам нужно узнать больше, — сказал он. — В библиотеке Академии есть секция по магическим связям — третий этаж, за отделом артефактов. Большая часть материала — теоретическая, устаревшая, но базовое понимание даст. — Пауза. — И, Рейн?

— Да?

— Больше никаких тренировок в одиночку. Пятый уровень — это не шутка. Если бы Вейнара здесь не было — он не договорил. Не нужно было.

Он вышел. Шаги — ровные, сухие — удалились по коридору и стихли.

Мы остались одни.

Тишина длилась долго. Или мне так казалось — время после поцелуя и после слов Феррона стало странным, тягучим, как мёд, стекающий с ложки.

Аларик стоял в двух шагах от меня. Его руки — те самые, которые минуту назад держали моё лицо — были опущены вдоль тела, пальцы чуть сжаты. Его лицо — маска. Снова. Но трещина — та, что появилась в том сарае , расширялась день за днём — была уже не трещиной. Она была окном.

— Столетия, — сказала я. Потому что кто-то должен был заговорить первым, и я устала ждать.

— Столетия, — повторил он.

— Наши ядра связаны.

— Да.

— Не одну жизнь.

— Да.

— И поэтому ты видел сны обо мне шесть лет.

— Да.

— И поэтому я слышу голос, который зовёт меня по имени.

Он посмотрел на меня. Резко. Тёмные глаза — живые, горящие.

— Какой голос?

— Тихий. Далёкий. Каждую ночь. Просто Лив. Одно слово. — Я помолчала. — Я думала, что это Академия. Или моё воображение. Но теперь

— Теперь ты думаешь, что это я, — закончил он. Не вопрос. Утверждение. И в его голосе — под сталью, под контролем, под маской — была дрожь.

— А это ты?

Долгая пауза. Он отвёл взгляд. Посмотрел на трещины в полу. На потухшие руны. На пыль от кристаллов.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но когда я засыпаю, я думаю о тебе. Каждую ночь. Не намеренно — просто думаю. Твоё лицо — последнее, что я вижу перед сном. Может — он замолчал. Сглотнул. — Может, ядро делает это само. Зовёт тебя. Через сон. Через расстояние.

Я стояла и слушала, как Аларик Вейнар — ледяная глыба, человек-скала — говорил мне, что думает обо мне каждую ночь. И голос его — обычно низкий, ровный, уверенный — был тихим. Хрупким. Как стекло, которое держишь в руках и боишься сжать слишком сильно.

— Нам нужно узнать больше, — сказала я. — Феррон прав. Библиотека. Секция магических связей. Мы должны понять, что это — откуда, почему, как работает.

— Вместе? — спросил он.

Я посмотрела на него. На тёмные глаза, в которых — на самом дне, за маской, за бронёй — горела надежда. Маленькая. Упрямая. Как лунник у ручья — невозможный, но живой.

— Вместе, — ответила я.

Мы провели в библиотеке два часа.

Третий этаж, за отделом артефактов — Феррон не ошибся. Секция магических связей оказалась маленькой — один шкаф, полтора десятка книг, — и пыльной. Такой пыльной, что первая книга, которую я сняла с полки, чихнула на меня облаком серых частиц.

— Чихнула? — Аларик поднял бровь.

— Магическая пыль, — я обтёрла обложку рукавом. — Или книга просто обижена, что её не читали двадцать лет.

Мы сели за стол — один на двоих, маленький, в углу секции, — и начали читать.

«Магическая связь ядер: теория и документированные случаи. Издание четвёртое, дополненное.» Автор — некий Тобиас Грей, профессор теоретической магии, год издания — сто сорок лет назад.

«Связь магических ядер — явление, документированное на протяжении всей истории магической цивилизации. Характеризуется устойчивым резонансом между двумя (реже — более) ядрами, проявляющимся в синхронизации магических частот, усилении совместной магической активности и формировании устойчивого энергетического канала между носителями.»

— Перевод, — пробормотала я. — Наши ядра настроены на одну волну.

Аларик перевернул страницу.

«Природа связи остаётся предметом дискуссий. Классическая теория (школа Мерритт, III век) утверждает, что связь формируется однократно и передаётся через последовательные воплощения магической сигнатуры — иными словами, связанные ядра находят друг друга в каждом поколении, независимо от обстоятельств рождения, воспитания или географии.»

— Находят друг друга, — повторил Аларик. Тихо. Как молитву.

«Связанные ядра демонстрируют ряд характерных признаков: 1) спонтанная синхронизация магических частот при физическом контакте; 2) общие или перекрёстные видения, содержащие фрагменты предыдущих воплощений; 3) способность одного носителя стабилизировать магический выброс другого; 4) усиление магического потенциала при совместной работе; 5) необъяснимая эмоциональная тяга, не обусловленная внешними факторами.»

Я читала список — пункт за пунктом — и каждый был как удар. Синхронизация — тук-тук, тук-тук, одно сердце. Видения — поле, дети, голос. Стабилизация — поцелуй, остановивший пятый уровень. Усиление — ещё не проверено, но я уже знала. Тяга — каждую ночь, каждый день, каждую секунду.

— Пять из пяти, — сказал Аларик. И в его голосе было что-то новое — не страх, не удивление. Облегчение. Как у человека, который годами считал себя сумасшедшим и наконец узнал, что здоров.

Мы читали дальше. Документированные случаи — немного, семь за четыреста лет. Каждый — описанный скупо, академически, без эмоций. Двое магов, нашедших друг друга в юности. Двое — в зрелости. Одна пара — разделённая войной, нашедшая друг друга через двадцать лет и два континента. Ядра вели их — через сны, через предчувствия, через ту самую «необъяснимую тягу», которую невозможно спутать ни с чем.

«Связь ядер не может быть создана искусственно, разорвана внешним воздействием или подавлена магическими средствами. Она является фундаментальным свойством магической природы носителей и, по мнению автора, представляет собой одну из древнейших форм магического взаимодействия, предшествующую формальным школам и традициям.»

Я закрыла книгу. Аларик — свою.

Мы сидели за столом, плечо к плечу, в пыльной секции библиотеки, и молчали. За окном — ночь. Звёзды. Тишина.

— Столетия, — сказала я.

— Столетия, — подтвердил он.

— Мы находили друг друга. Раз за разом. Снова и снова.

— Да.

— И в этот раз ты ждал шесть лет. А я — не знала. Не помнила. Не чувствовала. Пока не приехала сюда.