Оливия Рейн

— Это историческое событие. — Она оценивающе посмотрела. — И — для протокола — ты выглядишь великолепно. Половина зала пыталась не пялиться. Половина даже преуспела.

Я села. Майкл, не отрываясь от книги, кивнул в знак приветствия. Мэтт — Мэтт — посмотрел на меня. И его взгляд изменился. Не в плохом смысле. Просто — стал внимательнее. С той ноткой, которую я научилась читать у него и которую, я надеялась, никогда не придётся.

— С новосельем, Лив, — сказал он. И улыбка была настоящей. Кривоватой, привычной, золотой.

— Спасибо, Мэтт.

Я начала есть. Суп — сегодня овощной, с морковью и капустой, без грибов — был горячим и вкусным. Я была голодна — после утреннего вызова к ректору и переезда так и не успела позавтракать как следует.

И тогда — двери зала открылись.

Я не подняла глаз. Я чувствовала шаги. Ровные, уверенные, тяжёлые. Те самые, которые я узнала бы из миллиона.

Аларик не пошёл к своему столу.

Он подошёл к нашему.

Зал замолчал. По-настоящему. Не запнулся — замолчал. Сто с лишним человек прекратили есть, говорить, дышать. Линда Кейт — за столом в дальнем углу — выронила вилку. Звук от падения был оглушительным.

Аларик остановился у нашего стола. Посмотрел на меня. На Мэтта. На Марго. На Майкла.

— Можно? — спросил он. Просто. Вежливо. Указал на свободное место рядом со мной.

Марго издала звук, который сложно описать словами. Что-то среднее между писком и кашлем. Майкл закрыл книгу — снова — и поправил очки. Мэтт молча кивнул.

Аларик сел.

Рядом со мной. На скамью, на которой обычно никто не сидел — потому что между мной и стенкой было ровно достаточно места для одного человека. Достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его плеча. Не касающегося — но почти.

Зал смотрел.

— Тирс, — Аларик кивнул Марго.

— Эстер. Корвин.

— Вейнар, — выдавила Марго.

— Вейнар, — кивнул Майкл, очевидно решив, что молчание было бы невежливо.

— Вейнар, — Мэтт. Без улыбки, но без враждебности. Ровно.

Аларик взял хлеб. Намазал маслом. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, мозоли от поводьев, тонкий шрам поперёк костяшек, — и пыталась осмыслить, что Аларик Вейнар сидит за нашим столом, передо мной, и завтракает. То есть — обедает.

— Как ты? — спросил он тихо. Только для меня.

— Хорошо, — ответила я. — Переехала. Распаковалась. Шкатулку то есть, рисунок с символами — отнесу ректору после обеда.

— Хорошо.

И тут — резко, без предупреждения — за окнами зала мелькнула тень. Серебристая. Стремительная. Почтовая птица.

Я заметила её первой — потому что одна из птиц, влетевшая через высокое окно, направилась прямо к нашему столу. К Аларику.

Она опустилась на край стола. Маленький свиток, привязанный к её лапе, был запечатан красным воском с гербом — двумя пересечёнными мечами и розой между ними. Я не знала, чей это герб. Но Аларик знал. Я увидела это по тому, как он замер.

Он отвязал свиток. Сломал печать. Развернул. Прочитал.

Я смотрела на его лицо. Маска была на месте — конечно, маска была всегда — но я видела, как под ней что-то сдвигается. Что-то плохое. Не катастрофическое — нет, иначе он не сохранял бы это спокойствие. Но — серьёзное.

Он сложил свиток. Положил в карман.

— Лив, — сказал он. Тихо. Серьёзно. — Мне нужно уехать.

— Что случилось?

— Семейные дела. Брат. — Пауза. — Лиам. Младший. Он учится в Академии Сторрин — это на восточном побережье. У него проблемы. Не магические — другого рода. Мне нужно поехать туда. Возможно, привезти его сюда.

— Когда? — я не узнала свой голос — тонкий, чужой.

— Сейчас. Сегодня. Карета будет через два часа.

— Надолго?

— Не знаю. Неделю. Может, две.

Две недели. Я кивнула. Молча. Потому что говорить было — нечего. Семья. Брат. Это было важнее всего — важнее тренировок, важнее уроков, важнее связи ядер и пятых уровней и переселения в соседнюю комнату. Конечно он должен был ехать.

— Я не успею провести тренировку завтра. И послезавтра. И — он замолчал.

— Я понимаю.

— Ты можешь — он поколебался. И вот это было странно — Аларик Вейнар колеблется. — Прайм. И Грейв. Бран присмотрит, конечно, но Грейв не подпускает к себе никого, кроме меня. Если бы ты могла — каждый день. Не тренировки. Просто — присутствие. Чистка. Прогулка по тропе. Чтобы он не чувствовал себя

— Брошенным, — закончила я.

Аларик посмотрел на меня. И в этих тёмных глазах — за маской, за бронёй, за всем — была благодарность. Глубокая, тихая.

— Да.

— Я буду каждый день, — сказала я. — Утром и вечером. С Праймом и с Грейвом. Обещаю.

— Спасибо.

Он встал.

И — не глядя на сто с лишним человек, которые смотрели на нас, как на представление в театре, — наклонился.

И поцеловал меня в щёку.

Нежно. Медленно. Как тогда у двери моей комнаты. Так, как не целовали публично никого и никогда в этой Академии — я знала это, чувствовала это в той тишине, которая накрыла зал.

— Береги себя, — прошептал он мне в кожу. — Я вернусь.

— Береги себя, — прошептала я в ответ.

Он отстранился. Кивнул Мэтту, Марго, Майклу. Развернулся. И ушёл — длинными ровными шагами, не оглядываясь, не реагируя на шквал шёпота, который поднялся за его спиной, как ветер за уходящим кораблём.

Зал — взорвался. Не громко. Десятками шепотов, сотнями обрывков фраз: «Он её поцеловал», «При всех», «Уехал», «Куда?», «Линда выглядит так, будто её ударили», «Что вообще происходит?»

Я сидела с горящей щекой и смотрела на свой суп. Который снова — снова — был холодным.

Марго наклонилась ко мне.

— Лив, — выдохнула она. — Лив. Он. Поцеловал. Тебя. При всех.

— Я заметила, Марго.

— Он никогда не делает ничего при всех. Аларик Вейнар — самый закрытый человек на этой планете. А он только что—

— Марго, — Мэтт. Тихо. — Дай ей съесть суп.

Марго замолчала. Посмотрела на Мэтта. И — поняла. Я видела, как поняла, потому что её взгляд смягчился, и она положила свою руку на мою.

— Доедай, — сказала она. — А вечером — расскажешь.

Я кивнула.

Две недели.

Две долгие, тягучие, странные недели.

Я жила в ритме, который сама себе выстроила — снова. Пять утра — конюшня. Прайм встречал меня каждый раз тёплым ткнувшимся в плечо лбом. Грейв — чёрный, огромный, недоверчивый Грейв — первые три дня не подпускал меня к себе. Стоял в дальнем углу стойла, опустив голову, и смотрел на меня одним тёмным глазом — обвиняюще, тоскливо.

— Я знаю, — говорила я ему. — Я знаю, ты скучаешь. Я тоже.

На четвёртый день он подошёл сам. Опустил тяжёлую голову мне на плечо. Простоял так минут пять. Я не двигалась — почти не дышала. Серебряная грива щекотала мне щёку.

— Хороший мальчик, — прошептала я. — Хороший. Он скоро вернётся.

С того дня Грейв принимал меня. Не как Прайм — там было узнавание с первой секунды. У Грейва была вынужденная терпимость, которая постепенно превращалась в привычку, а потом — доверие. Я чистила его щёткой — медленно, тщательно, по всему чёрному боку, — и он стоял, прикрыв глаза, и время от времени фыркал, как будто говорил: ладно, женщина, ты сойдёшь.

Прогулки. Каждое утро — с Праймом. Каждый вечер — Грейвом. Иногда — вместе, на одной тропе, я на Прайме, веду в поводу Грейва. Со стороны это, наверное, выглядело смешно — маленькая блондинка между двумя огромными мракоходцами, — но Бран только качал головой:

— Не каждый день увидишь, чтобы Грейв слушался кого-то, кроме хозяина. Он тебя признал. Это редкость.

— Я за хозяина, — поправляла я. — Временно.

— Временно, — соглашался Бран. И в его глазах было что-то — мудрое, спокойное, знающее, — чего я не могла прочесть.

Занятия. Усердные. Изнурительные.

Без Аларика практические по магии были приостановлены — ректор не отменил своего распоряжения, и Феррон даже на индивидуальных занятиях ограничивался теорией. Но это означало, что я тонула в книгах. Энциклопедия от Майкла — с пометкой :лунник на странице 847, читала.Книги по связи ядер — все шесть, которые мы с Алариком взяли из пыльной секции. Старые трактаты на архаичном диалекте — читала слово за словом, у Майкла, который согласился консультировать в обмен на «возможность взглянуть в архив, который ты получишь от ректора».

— У тебя нет совести, Майкл.

— Это распространённое заблуждение, — отвечал он. — У меня есть совесть. Просто она оптимизирована.

Хейз — была беспощадна, как всегда, но в её серых глазах я теперь чаще видела ту кремнёвую искру. Феррон — на теоретических занятиях расспрашивал меня о чувствах во время выброса с такой точностью, как будто записывал научный труд. Может, и записывал. Данара — изобрела для меня индивидуальный курс по «магической ботанике повышенной сложности», который начинался словами: «А теперь забудьте всё, чему вас учили о ботанике».

Рисунок с символами.

Я отнесла его ректору в тот же вечер, когда мы с Алариком ушли из его кабинета. Ректор посмотрел. Внимательно. Долго. Потом — поднял глаза.

— Госпожа Рейн, — сказал он, — я не специалист, но позвольте задать вопрос. Эти символы вам что-нибудь напоминают?

— Нет.

— Совсем ничего?

Я посмотрела ещё раз. На странные знаки — спирали, треугольники, переплетённые линии. Незнакомые. Совсем незнакомые.

И — вдруг — да.

Один знак. В верхнем правом углу. Спираль, окружённая шестью точками. Я видела его раньше.

На стебле лунника. В прожилках на листьях. Спираль из шести точек.

— Этот, — я показала. — Этот я видела. На лунниках, которые растут у ручья за пастбищем.

Ректор посмотрел. Долго. Потом отложил рисунок.

— Спасибо, госпожа Рейн. Я отправлю это в архив. И буду ждать ответа. Это может занять время — не дни, скорее недели.

— Я подожду.

— У вас, — сказал он, — терпения больше, чем у меня было в восемнадцать.

Я улыбнулась. Чуть. И ушла.

Слухи.

Слухи бушевали. Расцветали. Размножались, как сорняки. Я ловила их обрывки в коридорах, в большом зале, в библиотеке.

«Они помолвлены» — самый популярный.«Она заколдовала его» — второй по популярности, исходящий, от Линды.«Он привезёт её к своей семье на лето» — этот меня насмешил больше всего.«Они уже тайно поженились» — слышала от двух первокурсниц, проходя мимо.«Она его кузина и они не имеют права» — это была вершина абсурда.

Я не реагировала. Не подтверждала. Не опровергала. Слухи — как пыль; если не трогать, оседают сами.

Марго прибегала ко мне каждый вечер с новой версией. Я слушала, смеялась, и мы шли в библиотеку или в её комнату, где она показывала эскизы новых платьев. Она шила без устали — для меня, для себя, для какой-то старшекурсницы, которая попросила и заплатила.

— Я открою своё дело, — заявила она однажды. — После Академии. Магическая мода. Платья, которые меняют цвет под настроение. Туфли, которые не натирают. Шарфы, которые греют сами.

— У тебя получится.

— Конечно получится, — она фыркнула. — Я Тирс. Тирс не проигрывают.

Мэтт.

Мэтт остался Мэттом. Каждый день. С чаем, с булочками Эгнис, с историями про лошадей, с кривоватой улыбкой и золотыми искрами в карих глазах.

Но — что-то было иначе. Он не отдалился. Он был рядом — может, даже больше, чем раньше. Но в нём появилась тонкая, едва заметная печаль, которую он прятал за шутками, и я видела её, и от этого было больно.

Однажды — после долгого дня в библиотеке, когда я возвращалась в свою новую комнату, — он перехватил меня в коридоре.

— Лив.

— Мэтт.

Он смотрел на меня. Серьёзно. Без улыбки.

— Я хотел сказать — начал он. И замолчал. Потом снова:

— Я знаю, что между вами с Алариком — что-то настоящее. Связь ядер. Я слышал — все слышали. И я — он провёл рукой по волосам.

— Я просто хочу, чтобы ты знала: я твой друг. Был, есть и буду. Что бы ни случилось. Это не изменится. Ладно?

Я смотрела на него. На веснушки. На карие глаза. На лицо — открытое, болезненно честное.

— Мэтт, — сказала я. — Подойди.

Он подошёл. Я обняла его. Крепко.

— Ты — один из самых важных людей в моей жизни, — сказала я ему в плечо. — И это тоже не изменится. Обещаю.

Он постоял минуту. Просто — стоял. Потом — отстранился. Кивнул.

— Хорошо, — сказал он. И улыбнулся. И в этот раз улыбка достала до глаз. — Хорошо.

Он ушёл. Я смотрела ему вслед. И впервые за долгое время поняла, какая взрослая это работа — дружба. Какая трудная. Какая важная.

И всё это время — каждую секунду каждого дня — я скучала.

По Аларику. По его голосу. По его рукам, по тому, как он подносил флягу с водой после тренировок, по тому, как он говорил «ещё раз», когда я уставала.

Гул внутри пульсировал — ровно, спокойно, — но рядом с ним больше не было его гула. Эхо отсутствовало. И эта тишина — глубокая, странная, не-моя — болела чем-то новым. Чем-то, для чего у меня не было слов.

Камень в кармане. Он перестал вспыхивать. Стал — приглушённым, как уголёк, который теплится, но не горит. Я носила его с собой постоянно. Иногда — поздно вечером, когда комната была тиха, — я доставала его, клала на ладонь и просто смотрела.

— Возвращайся, — шептала я. Не уверена, кому — камню или ему.

Голос — Лив — больше не приходил по ночам. И это тоже было больно.

Он вернулся на четырнадцатый день.

Я была на конюшне. Утренняя чистка Прайма — обычная, ставшая ритуалом, успокаивающим. Серебряная грива под щёткой. Тёплый бок. Тихое фырканье.

И — резко — гул внутри вздрогнул.

Не громко. Не страшно. Радостно. Как будто внутри меня кто-то — кто долго спал — открыл глаза и улыбнулся.

Я замерла. Щётка остановилась.

— Он, — сказала я Прайму.

Прайм поднял голову. Уши — навостренные. Он тоже почувствовал.

Я бросила щётку. Выбежала из стойла — как была, в простом платье, с растрёпанными волосами, с пятном лошадиного пота на рукаве. Через двор. Мимо садовой стены. К главному входу Академии.

Карета стояла у лестницы. Чёрная, с гербом Вейнаров — двумя пересечёнными мечами и розой. Лошади — четвёрка вороных — фыркали и переминались. Кучер снимал багаж.

И — у кареты — он.

Аларик.

Он был — тот же. Высокий, прямой, в дорожной одежде — тёмной, простой, без формы. Тёмные волосы — чуть длиннее, чем я помнила, чуть растрёпанные дорогой. Лицо — уставшее. Но глаза — глаза искали. Меня.

И когда он увидел меня — выбегающую из-за угла, растрёпанную, в простом платье, с пятном на рукаве, — его лицо изменилось.

Маска — слетела. Полностью. За одну секунду. И под ней — он. Настоящий. С тем же огнём в тёмных глазах, который я помнила. С теми же ямочками, которые появились на щеках, когда он увидел меня.

— Лив, — он произнёс моё имя так, как будто оно было воздухом.

И — не задумываясь, не оглядываясь, не играя — он шагнул вперёд, обхватил меня за талию и поднял.

В воздух. На вытянутых руках. Как будто я ничего не весила.

И — поцеловал.

Не нежно. Не в щёку. По-настоящему. В губы. Страстно. Так, как целуют людей, по которым тосковали не две недели, а целую вечность. Так, как целуют, когда не остаётся сил притворяться, что не любишь.

Я обхватила его шею руками. Запустила пальцы в его волосы — те самые, тёмные, тяжёлые. Прижалась к нему — всем телом, всей душой, всем гулом внутри, который наконец вернулся к своему эху.

Мир вокруг — исчез. Лестница, карета, лошади, академия, всё. Был только он. Его руки, держащие меня. Его губы на моих. Его сердце — стучащее так быстро, что я слышала его сквозь все слои одежды.

И — боже мой — мы стояли так на ступенях Академии. На главных ступенях. У всех на виду. Я слышала — где-то на периферии сознания — шум. Возгласы. Чей-то восторженный визг (Марго? Скорее всего, Марго). Чей-то возмущённый вздох (Линда? Возможно).

Но мне было плевать.

Аларик отстранился. Медленно. Опустил меня на землю — мягко, осторожно, не убирая рук с моей талии. Его лоб прижался к моему. Дыхание — рваное, тёплое — смешалось с моим.

— Я скучал, — выдохнул он. — Боги, Лив. Я не знал, что можно так скучать.

— Я тоже, — прошептала я. — Каждую секунду.

Я наконец смогла оторваться от его глаз — и посмотрела за его плечо.

У кареты стоял парень.

Не сильно младше Аларика — может, на год, может на два. Но совсем другой. Светлые — волосы цвета пшеницы, глаза — серые, как небо после дождя. Лицо — мягче, открытее, с веснушками на носу (вот это меня умилило). Высокий, но не такой высокий, как брат. Стройнее. С улыбкой, которая играла в уголках губ, как будто он постоянно собирался рассмеяться.

Он стоял, скрестив руки, и смотрел на нас с выражением откровенного восторга.

— Так, — сказал он. Голос — выше, чем у Аларика, мелодичнее, живее. — Я понимаю, почему ты так торопился вернуться, брат.

Аларик повернул голову. Не отстраняясь от меня.

— Лив, — сказал он, — это Лиам. Мой младший брат. Лиам — это Оливия Рейн. Моя Лив.

Моя. Я почувствовала, как краска заливает щёки.

Лиам подошёл. Протянул руку — открытую, дружелюбную, не такую, как у Аларика — не торжественную, а лёгкую.

— Очень рад, — сказал он, и его улыбка была солнечной. — Аларик всю дорогу о вас говорил. Каждый день. Я уже знаю, что вы рисуете лунники, ездите на Прайме и не боитесь Грейва.

— Он подмигнул.

Я рассмеялась. Невозможно было не рассмеяться. Лиам Вейнар был — антитезой своего брата:Светом, где Аларик был тенью. Огонем, где Аларик был камнем.

— Очень рада, Лиам, — сказала я, пожимая его руку.

— Лиам поживёт в Академии какое-то время, — сказал Аларик. Его голос вернулся к привычной ровности, но рука на моей талии оставалась. — Пока не разрешится ситуация. Ректор уже в курсе.

Я не стала спрашивать, какая ситуация. Семейные дела. Когда захочет — расскажет.

И тут — Марго.

Она появилась из-за моего плеча с тем темпом, с каким Марго всегда появлялась — стремительно, целеустремлённо, неотвратимо.

— Лив! — она сжала мою руку. — Лив! Я видела с третьего этажа! Это было невероятно! Это было—

И тут она увидела Лиама.

И — замолчала.

Не запнулась. Замолчала. Окончательно. Её карие глаза — обычно дерзкие, быстрые, всегда в движении — расширились. Рот — приоткрылся. Рука, державшая мою, слабо разжалась.

Лиам посмотрел на неё. И тоже замолчал. Его солнечная улыбка — стала медленнее. Тише.

Они стояли — Марго и Лиам — и смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три.

Я почувствовала, как Аларик беззвучно усмехнулся за моей спиной.

— О, — пробормотал он мне на ухо. — Это интересно.

— Лиам, — сказала я. И мой голос был неприлично весёлым. — Это Марго Тирс. Моя лучшая подруга. Марго, это Лиам, младший брат Аларика.

— Очень — Лиам прокашлялся. — Очень рад.

— Я тоже, — Марго моргнула. Вернула себе самообладание. Почти. — Очень. Я я Марго.

— Марго, — повторил Лиам, как будто пробуя имя на вкус. И — улыбнулся. По-своему. Не как Аларик — нежно, скрытно. Открыто. — Какое красивое имя.

Марго покраснела.

— Спасибо, — пробормотала она.

Я встретилась взглядом с Алариком. Он — поднял бровь. Я — подняла в ответ. Безмолвный разговор: ты это видишь? — я это вижу. Это— это так быстро? — кажется, да.

— Лиам, — сказал Аларик, прерывая момент с очевидной радостью брата, который наконец-то нашёл способ подразнить младшего, — нам нужно занести вещи. Я провожу тебя в комнату.

— Конечно, — Лиам с трудом оторвал взгляд от Марго. — Конечно. Веди, брат.

Аларик повернулся ко мне.

— Ужин? — спросил он. Тихо. — В большом зале. Сегодня.

— Конечно.

Он наклонился — снова — и поцеловал меня. Снова. На этот раз — короче, нежнее, как обещание. И — пошёл с Лиамом ко входу.

Лиам — оглянулся. На Марго. Дважды.

Когда они исчезли за дверью, Марго схватила меня за руку.

— Лив, — выдохнула она. — Лив. Кто. Это. Был.

— Лиам Вейнар. Младший брат Аларика.

— Он он боги, Лив, у него глаза. Серые. Как небо. Как—

— Знаю, Марго.

— И веснушки. У Вейнара. Веснушки.

— Знаю, Марго.

— И он на меня смотрел. Он смотрел на меня. Лив, скажи мне, что я не вообразила. Скажи мне, что он смотрел на меня.

— Он смотрел на тебя, Марго. Долго.

Марго схватила вторую мою руку. Сжала. Глаза — горящие.

— Лив, — прошептала она. — Я думаю, я пропала.

Я рассмеялась. От души. От живота. Запрокинув голову к небу.

И небо — серое, утреннее, обычное небо Лавиретти — было светлым. Каким-то новым. Каким-то своим.

Аларик вернулся.

И — мир снова стал целым.

Глава 10 Две реки

Аларик не дал мне и дня передышки.

На следующее утро после возвращения — в пять, в тумане, как всегда — он ждал меня на манеже. Прайм уже был оседлан. Грейв стоял рядом, привязанный к ограде, и жевал сено с видом короля, наблюдающего за подданными.

— Соревнования, — сказал Аларик вместо приветствия. — Через шесть недель. Межакадемический турнир по выездке. Четыре академии. Двенадцать участников. И ты — одна из них.

Я моргнула. Я только проснулась. Мой мозг ещё не перешёл в рабочий режим.

— Шесть недель, — повторила я. — Аларик, я учусь ездить на мракоходце всего три недели.

— Двадцать два дня, — поправил он. — Я считал.

— Двадцать два дня. И ты хочешь, чтобы я выступила на турнире?

— Я хочу, чтобы ты победила на турнире, — ответил он. И — улыбнулся. Не тенью, не призраком — по-настоящему. Той самой улыбкой, с ямочками, которая появлялась всё чаще и от которой у меня каждый раз что-то сжималось под рёбрами. — Садись. У нас мало времени.

Я села в седло. Прайм — как всегда — принял меня мгновенно, без сопротивления, как вода принимает камень. Его серебряная грива качнулась в утреннем свете.

— Сегодня, — Аларик встал в центре манежа, скрестив руки, — принимание.

— Что?

— Боковое движение. Лошадь движется одновременно вперёд и вбок, скрещивая ноги. В выездке — один из базовых элементов. В хорошей выездке — один из самых красивых.

Он показал — жестами, голосом, всем телом. Как двигается корпус наездника. Как работает внутренний шенкель. Как просить, а не приказывать.

— Прайм знает этот элемент, — сказал он. — Он обучен. Твоя задача — не мешать ему. Дай команду. Держи баланс. Чувствуй его.

Я попробовала.

Первый раз — криво. Прайм начал движение, но я сместила вес не в ту сторону, и он сбился.

— Ещё раз, — сказал Аларик.

Второй — лучше. Прайм пошёл вбок, скрещивая ноги — длинные, сильные, — и я почувствовала ритм. Не тот, который я задавала. Тот, который задавал он. И — отпустила. Перестала думать. Перестала командовать. Просто — принимала все его движения.

Прайм потёк. Нет другого слова. Его тело — огромное, мощное, — двигалось вбок с грацией, которая была бы невозможна для обычной лошади. Ноги скрещивались — чётко, ритмично, как шаги в танце. Голова — слегка наклонена в сторону движения. Грива — серебряная волна, качающаяся в такт.

— Хорошо, — голос Аларика был ровным, но в нём — я слышала— была та нота, которая означала: лучше, чем я ожидал.— Теперь — в другую сторону.

Я развернула Прайма. Он пошёл — так же плавно, так же точно, — и на этот раз я не сбилась. Ни разу.

Аларик кивнул.

— Хорошо.

К концу первого занятия мы освоили принимание в обе стороны. К концу второго — смену ноги на галопе.

Это было — другое. Труднее. Красивее. Прайм на галопе менял ведущую ногу — не останавливаясь, не сбиваясь, в одном темпе, — и каждая смена была как щелчок пальцев: чёткая, невесомая, идеальная. Моя задача — дать команду корпусом за полсекунды до смены. Не раньше, не позже.

Я ошиблась трижды. На четвёртый раз — попала.

Прайм сменил ногу — гладко, как вода, перетекающая из одного русла в другое, — и я засмеялась от восторга. В седле. На галопе. Как ребёнок.

Аларик стоял у ограды и смотрел на меня. И на его лице — обычно непроницаемом, контролируемом, закрытом— было выражение, которое я видела у Брана, когда старый конюх смотрел на особенно удачного жеребёнка.

Гордость.

На третьем занятии — полупируэт.

— Галоп на месте, — объяснял Аларик, стоя рядом с Праймом и положив ладонь на его шею. Прайм стоял неподвижно, слушая — наездника в седле и тренера на земле. — Задние ноги остаются практически на одной точке. Передние описывают полукруг. Ритм галопа — сохраняется. Баланс — Ошибка — и лошадь теряет координацию.

— Звучит невозможно, — сказала я.

— Звучит сложно, — поправил он. — Невозможного — не существует. — Пауза. — По крайней мере, для тебя.

Я посмотрела на него сверху вниз — из седла. На тёмные волосы, падающие на лоб. На тёмные глаза, в которых утренний туман отражался серебряными искрами.

— Это был комплимент, Вейнар?

— Это была констатация факта, Рейн.

Я усмехнулась. Собрала поводья. Подала команду.

Прайм закрутился.