Оливия Рейн

Аларик смотрел на меня — сверху вниз, он был выше на голову, — и в его темных глазах было всё. Всё, что он прятал,всё, что снилось ему пять долгих лет. Всё, чему он не мог дать имя, но что узнал — мгновенно, безошибочно, — когда его рука коснулась моей в мокром сарае под дождём.

— Спасибо, — прошептал он. — За танец.

— Спасибо, — прошептала я. — За камень. За свечи. За — я замолчала.

— За что?

— За то, что ждал.

Его глаза — те самые, два колодца без дна — вспыхнули. Не магией. Не силой. Чем-то другим. Чем-то, что было старше магии.

Он не ответил. Просто сжал мою руку — ту, что всё ещё лежала в его ладони — и отпустил.

И отступил.

Маска — тонкая, привычная, необходимая — легла обратно. Не целиком. С трещиной. С тем светом, который просвечивал сквозь неё и который видела только я.

Потом был торт — ещё один, Эгнис решила, что одного мало, — и смех, и музыка, и Марго, танцующая с Рэем Гарретом (медведь в пиджаке оказался неожиданно лёгким на ногу), и Мэтт, танцующий с Данарой которая вела в танце, и Майкл, сидящий в углу с книгой и бокалом сидра и выглядящий совершенно довольным жизнью.

Мэтт подошёл ко мне ближе к концу вечера.

— Второй танец? — спросил он. И улыбнулся — той самой кривоватой улыбкой, левый уголок выше правого, с золотыми искрами в карих глазах.

— С удовольствием, — ответила я.

Мы танцевали — легко. Мэтт вёл неуклюже, наступил мне на ногу дважды, каждый раз извиняясь так искренне, что я смеялась до слёз. Он шутил. Кривлялся. Крутил меня так, что я чуть не врезалась в Феррона ,который стоял у стены с видом человека, планирующего побег.

И когда музыка кончилась, и мы стояли, запыхавшиеся, раскрасневшиеся, он сказал — тихо, только для меня:

— Ты светишься, Лив. Не магией. Просто светишься.

Я посмотрела на него. На его лицо — открытое, живое, настоящее. И подумала: вот человек, который отдаст мне последнюю булочку Эгнис и не попросит ничего взамен. Вот человек, который пришёл первым и останется последним. Вот человек, который

Который смотрит на меня так, как не смотрят на друга.

Я знала. Конечно, знала. Не слепая.

Но сегодня— я не хотела об этом думать. Сегодня я хотела быть восемнадцатилетней девчонкой на своём дне рождения, с друзьями, с тортом, с музыкой, с шарфом, пахнущим лавандой, и голубым камнем в кармане, пульсирующим в такт сердцу.

— Спасибо, Мэтт, — сказала я. — За всё.

Он улыбнулся. Чуть грустно. Чуть криво.

— Всегда, — ответил он.

Ночью — поздно, после полуночи, когда зал опустел и свечи догорели, и Академия снова дышала тихо, сонно, древне, — я лежала в кровати и смотрела в потолок.

На подоконнике — медальон с двумя лицами. Мамина улыбка. Папино почти-улыбка.

В кармане — письмо от папы. С символами из шкатулки. С ответами, которые ещё предстоит найти.

В другом кармане — голубой камень. Слёзный камень. Тёплый, пульсирующий.

На столе — магический карандаш от Мэтта. «Для Лив, которая видит».

На плечах — шарф от Марго. Лавандовый. Мягкий.

На полке — энциклопедия от Майкла. «Лунник — страница 847».

Мне восемнадцать.

Я — тайна, которую ещё предстоит разгадать.

И я — впервые, за все эти дни, за все ночи, — счастлива. Не целиком. Не до конца. Но — счастлива.

Гул внутри — тихий, ровный — пульсировал, как колыбельная.

Лив

Голос. Тот самый. Тихий. Далёкий. Знакомый.

Я не испугалась. Не напряглась. Просто — улыбнулась.

— Я здесь, — прошептала я в темноту.

Темнота не ответила.

Но камень в кармане вспыхнул — на секунду, — голубым светом.

И я уснула.С улыбкой.С теплом.

С надеждой.

Завтра начнутся тренировки. Завтра — в пять утра, в тумане, на манеже — Аларик будет ждать. Завтра — Хейз задаст невозможный вопрос, и я найду ответ. Завтра — Феррон скажет «ещё раз», и я сделаю ещё раз. Завтра — Мэтт принесёт чай, Марго расскажет историю, Майкл поправит факт.

Завтра — новый день.

Но сегодня — только моё.

Глава 7 Прайм

Пять утра. Туман. Конюшня.

Я стояла у ограды манежа, кутаясь в Маргошин шарф — тёмно-синий, с серебряными нитями, пахнущий лавандой и утренним холодом, — и смотрела, как рассвет медленно, неохотно разъедает темноту. Небо было цвета старого серебра — не серое, не голубое, а что-то между, что-то, чему нет названия в человеческом языке. Трава на пастбище блестела от росы. Где-то в стойлах фыркала лошадь — сонно, недовольно, как человек, которого разбудили слишком рано.

Я пришла вовремя. Даже раньше — на десять минут. Потому что Лив Рейн не опаздывает. Особенно когда обещала.

Голубой камень в кармане пульсировал тихо, мерно, в такт сердцу. Я привыкла к этому ритму за ночь — он стал частью меня, как второе дыхание, как тень, которая идёт рядом и не отстаёт.

Шаги. За спиной. Я узнала их прежде, чем обернулась — ровные, уверенные, чуть тяжелее, чем у большинства людей, потому что Аларик Вейнар ходил так, будто земля под ним была его собственностью.

— Ты рано, — сказал он.

Я обернулась.

Он стоял в трёх шагах. Тёмные волосы — влажные от тумана, не от пота, он ещё не начинал, — падали на лоб. Простая рубашка с закатанными рукавами, кожаные штаны, сапоги. Лицо — утреннее, без маски, без брони. То лицо, которое он показывал только лошадям и — теперь — мне.

— Ты тоже, — ответила я.

Тень улыбки. Та самая — не целая, не полная, но живая.

— Пойдём, — сказал он. — Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Мы прошли мимо основного корпуса конюшни — мимо стойл с обычными лошадьми, мимо сонного Брана, который сидел на крыльце с кружкой и кивнул нам, не произнеся ни слова, — и свернули к дальнему крылу. Я бывала здесь только раз, мельком, в первый день: закрытая секция, отдельные стойла, усиленные двери с рунической защитой.

— Здесь стоят мракоходцы, — сказал Аларик, не оборачиваясь. — Грейв. И ещё один.

— Ещё один?

Он не ответил. Просто остановился у последнего стойла — дальнего, у самой стены, — и отодвинул засов.

Дверь открылась.

И я увидела.

Конь стоял в центре стойла, повернувшись к нам боком, и первое, что я почувствовала, было не восхищение — узнавание. Как чувствуешь человека, которого знал в прошлой жизни: не помнишь имени, но тело уже знает.

Он был — великолепен. Другого слова не существовало.

Масть — тёмно-серая, почти стальная, с серебристым отливом, который проступал на свету, как иней на стекле. Не чёрный, как Грейв, — светлее, холоднее, как лунный свет, отлитый в форму лошади. Грива — длинная, густая, цвета чистого серебра, падающая на шею тяжёлой волной. Хвост — до земли, с тем же металлическим блеском. Ноги — длинные, сухие, с чёткими сухожилиями, созданные для скорости и силы. Шерсть лоснилась так, что в ней отражался свет из окна — рассеянный, утренний, превращающий коня в призрака.

Мракоходец. Чистокровный. Такой же, как Грейв — та же порода, та же кровь, та же невозможная стоимость.

Но если Грейв был ночью — чёрной, абсолютной, безлунной, — то этот конь был рассветом. Холодным, серебряным, тем самым мгновением, когда темнота уже отступила, а свет ещё не пришёл.

Он повернул голову.

Глаза. Светлые — почти прозрачные, как талая вода, с вертикальным зрачком, который сужался и расширялся, как у кошки. Умные. Оценивающие. Он смотрел на меня — не с любопытством, не со страхом, а с тем спокойным достоинством, которое бывает у существ, знающих себе цену.

— Прайм, — сказал Аларик. Негромко. С той интонацией, с которой представляют не животное, а равного. — Мракоходец. Трёхлетка. Младший брат Грейва — от той же матери, другой отец.

— Младший брат, — повторила я. Голос был странный — тихий, хриплый, как будто что-то сжало горло.

— Он был здесь с прошлого года. Ждал наездника. — Аларик помолчал. — Мракоходцы сами выбирают. Их нельзя заставить. Грейв выбрал меня на первом курсе — подошёл, ткнулся носом в плечо и больше никого к себе не подпускал. Прайм пока не выбрал никого.

Я стояла в дверях стойла и смотрела на коня, и конь смотрел на меня, и между нами — в воздухе, в пыли, в утреннем свете — что-то дрожало. Не магия — не та, которую я знала, не гул, не свечение. Что-то другое. Проще. Древнее.

Контакт.

Я сделала шаг внутрь. Аларик — за спиной — чуть напрягся, я почувствовала это, не оборачиваясь.

— Осторожно, — сказал он. — Мракоходцы непредсказу—

Прайм шагнул ко мне. Сам. Один шаг — плавный, мягкий, как падающий снег. Опустил голову. Его ноздри — широкие, бархатные — коснулись моей ладони.

Тёплое дыхание. Влажное. Пахнущее сеном и чем-то ещё — чем-то сладковатым, незнакомым, правильным.

Я не двигалась. Не дышала. Просто стояла, с раскрытой ладонью, и позволяла ему решить.

Прайм фыркнул. Качнул головой. И — мягко, осторожно, как будто боясь сломать — прижался лбом к моему плечу.

Тяжесть. Тепло. Доверие.

Я подняла вторую руку и положила на его шею. Серебряная грива скользнула между пальцами — шёлковая, тяжёлая, живая. Под ладонью — мышцы, мощные, как канаты, и сердцебиение — ровное, глубокое, похожее на далёкий барабан.

— Привет, — прошептала я. — Привет, Прайм.

Конь вздохнул. Глубоко, всем телом, от ноздрей до хвоста. И не отстранился.

За спиной — тишина. Я обернулась.

Аларик стоял в дверях стойла. И на его лице — на этом лице, которое пять лет не показывало ничего, — было выражение, которое я не могла прочесть. Не удивление — он ожидал этого, я видела. Не радость — слишком глубоко для радости. Что-то больше.

— Он выбрал, — сказал Аларик. Тихо. Как констатацию. Как приговор. Как молитву.

Я посмотрела на Прайма. На его светлые глаза, полуприкрытые, спокойные. На серебряную гриву под моими пальцами. На тёплый лоб, прижатый к моему плечу.

— Он выбрал, — повторила я.

И почувствовала, как гул внутри — мой, тёмный, спящий — шевельнулся и запел. Не громко. Не ярко. Тихо, как ручей под снегом. Как колыбельная, которую помнишь, но не можешь вспомнить, кто её пел.

Прайм поднял голову. Его уши — вперёд, навострённые — повернулись, как антенны. Он слышал. Слышал мой гул.

Я задохнулась.

— Мракоходцы чувствуют магию, — сказал Аларик, словно прочитав мои мысли. — Не как люди — глубже. Они реагируют на суть. На то, что ты есть. Не на то, что ты делаешь.

— И что я есть?

Он посмотрел на меня. Долго. Темными глазами, в которых утренний свет тонул, как камень в колодце.

— Это мы и выясним, — ответил он.

Первый урок на Прайме был не уроком. Не в том смысле, в каком были уроки с Ферроном — чёткие, жёсткие, структурированные. И не в том, в каком были тренировки на Искре — разминка, круги, команды.

Аларик вывел Грейва. Я — Прайма. Два мракоходца рядом — чёрный и серебряный, ночь и рассвет — смотрелись как ожившая легенда. Грейв покосился на младшего брата, фыркнул снисходительно и отвернулся. Прайм не обратил внимания — он смотрел на меня. Только на меня.

— Сегодня, — сказал Аларик, садясь в седло одним плавным движением, от которого у меня перехватило дыхание (не от движения — от лёгкости, с которой он это делал, от того, как его тело становилось частью коня, от того, как Грейв под ним оживал), — мы просто поедем. Без упражнений. Без команд. Просто — ты и он. Сначала привыкнете друг к другу.

— Куда?

— В лес.

Лес за конюшней был — другим. Не тем, что я видела из окна Академии: мрачным, узловатым, с деревьями-скрюченными-пальцами. Этот лес был живым. По-настоящему живым — не метафорически, а буквально. Деревья — старые, огромные, с корнями, выпирающими из земли, как спины спящих драконов, — стояли так плотно, что кроны смыкались над головой, образуя зелёный свод. Свет просачивался сквозь листву пятнами — золотыми, подвижными, танцующими на земле и на шерсти лошадей.

Тропа вилась между стволами — узкая, но ровная, утоптанная копытами. Мы ехали шагом — медленно, бок о бок, — и лес принимал нас. Я чувствовала это: птицы не замолкали при нашем приближении, мелкие зверьки не разбегались, даже ветер — тёплый, травяной — не менял направления.

Прайм шёл ровно. Спокойно. Его шаг — длинный, пружинистый — был другим, чем у Искры. Мощнее. Увереннее. Как будто каждое касание копыта к земле было утверждением: я здесь, я иду, земля — моя.

Я не управляла. Не направляла. Просто — ехала. И чувствовала, как что-то между мной и конём выстраивается — не сразу, не целиком, а по нитке, по волокну, как ткут полотно. Его ритм становился моим. Моё дыхание — его.

Аларик ехал рядом — молча, не мешая. Грейв и Прайм иногда касались боками — мимолётно, как братья, которые давно не виделись, но помнят друг друга.

— Он хорошо тебя несёт, — сказал Аларик через какое-то время. Не комплимент — наблюдение. — Обычно мракоходцы первые дни сопротивляются новому наезднику. Проверяют. Испытывают.

— Может, я прошла проверку, — ответила я.

— Может, — он посмотрел на меня. — Или может, ему не нужно тебя проверять. Он знает.

Я не спросила — что знает. Потому что чувствовала то же самое.

Тропа вывела нас к поляне — маленькой, круглой, залитой утренним светом. Трава здесь была высокой — по брюхо лошадям — и в ней, среди обычных цветов, я увидела их. Голубые прожилки. Серебристые стебли. Спиральные листья.

Лунники. Не один — десятки. Целая поляна.

Я остановила Прайма. Он замер — послушно, мгновенно, как будто прочитал мою мысль прежде, чем я натянула поводья.

— Аларик, — прошептала я. — Ты видишь?

Он смотрел на поляну. Потом — на меня. Потом — снова на поляну.

— Да, — сказал он. И в его голосе было удивление — настоящее, непритворное. — Но не так, как ты. Для меня они тусклые. Как отражение в мутной воде. А ты видишь их яркими?

— Они горят, — выдохнула я. — Каждый. Как маленькая звезда.

Он молчал. Долго. Потом сказал — тихо, почти про себя:

— Данара права. У тебя чувствительность к природной магии, которой я не встречал. Никогда.

Мы стояли на поляне — два мракоходца, два наездника, — и лунники светились вокруг нас голубым, и утренний туман рассеивался, и где-то далеко, за деревьями, поднималось солнце.

— Нам пора, — сказал Аларик. — Занятия через час.

Мы развернули коней и поехали обратно. Бок о бок. Молча. И молчание это было — не пустым, не тяжёлым. Полным. Как чашка, налитая до краёв.

Мы вернулись к конюшне, когда солнце уже поднялось над крышами Академии. Расседлали лошадей — вместе, молча, каждый у своего стойла. Прайм ткнулся носом мне в карман — туда, где лежал голубой камень.

— Чувствует, — сказал Аларик, заметив. — Слёзный камень резонирует с магией наездника. Прайм считает, что ты — его.

— Я его?

— Его наездник. Мракоходцы не различают «мой человек» и «мой наездник». Для них это одно и то же.

Я погладила Прайма по шее. Серебряная шерсть была тёплой, шелковистой. Он прикрыл глаза и выдохнул — медленно, глубоко, как засыпающий ребёнок.

— До завтра, — прошептала я ему. — Я приду. Обещаю.

Мы шли обратно к Академии вместе. По тропинке через сад, мимо каменной стены, поросшей плющом, мимо старых деревьев с узловатыми ветвями. Утренний свет ложился на камни, на траву, на наши лица — и Лавиретти, обычно мрачная и давящая, сегодня выглядела почти приветливой.

Аларик шёл рядом — на расстоянии вытянутой руки, не ближе, не дальше. Его шаг — ровный, уверенный — совпадал с моим, и я не знала, подстраивается ли он под меня или я под него.

У входа в Академию он остановился.

— Увидимся вечером, — сказал он.

Я кивнула. Он развернулся и ушёл — к своему крылу, к своей жизни, к своей маске, которую надевал, как доспех, каждый раз, когда переступал порог.

Я смотрела ему вслед. На прямую спину. На тёмные волосы, чуть влажные от тумана. На то, как он шёл — уверенно, спокойно, как человек, который наконец-то перестал ждать.

День был — хорошим.

Не просто хорошим — правильным. Как бывает, когда все кусочки мозаики начинают находить свои места, и картинка, которая казалась невозможной, вдруг проступает сквозь хаос.

Теория магии с Хейз — утренняя пара. Она рассказывала о структуре магических контуров третьего порядка, и я — впервые, впервые за всё время — понимала. Не всё — нет, до «всего» было ещё далеко. Но слова, которые раньше были для меня бессмысленным набором звуков — «резонансная петля», «обратный канал», «точка сборки», — сегодня обретали форму. Как фигуры, которые проступают в облаках, когда ты наконец учишься смотреть правильно.

Хейз задала вопрос. Сложный, многоуровневый, из тех, на которые я обычно не могла ответить.

— Рейн. Что происходит с магическим контуром, если точка сборки смещается за пределы ядра?

Тишина. Тридцать пар глаз. Я — за своим столом, с пером в руке, с тетрадью, исписанной формулами.

— Контур теряет устойчивость, — сказала я. Медленно, проверяя каждое слово. — Энергия начинает рассеиваться. Если смещение незначительное — контур можно восстановить, перенастроив каналы. Если значительное — происходит — я замолчала. Вспомнила школьную столовую. Трещины на полу. Летящие стулья. Крики. — Происходит неконтролируемый выброс.

Хейз смотрела на меня. Серые глаза с кремнёвыми искрами. Лицо — неподвижное, каменное.

— Верно, — сказала она.

Одно слово. Но от него — от того, как она его произнесла, с той весомостью, которую нельзя подделать, — у меня потеплело в груди.

После занятия она задержала меня — как обычно, но сегодня — не для дополнительных вопросов.

— Рейн, — сказала она, стоя у кафедры, — ваш прогресс за последнюю неделю заметен. Продолжайте.

Она вышла. Я стояла в пустом зале и улыбалась.

Алхимия с Данарой — без происшествий. Почти. Мелкий взрыв, но контролируемый — Данара одобрительно кивнула и сказала, что «взрывы правильного размера — признак мастерства». Мэтт, сидевший рядом, спросил, какого размера взрыв считается неправильным, и Данара ответила: «Тот, после которого нужно отстраивать лабораторию. Снова.»

Но настоящий прорыв случился на Ферроне.

Тренировочный зал. Каменные стены. Руны. Мы — друг напротив друга. Я — мокрая от пота, с дрожащими руками, с гулом внутри, который уже не спал, а ждал, настороженный, как зверь перед прыжком.

— Русло, — сказал Феррон. — Выстрой. Узкое. Направь в точку.

Точка — каменный блок на полу, размером с кулак. Мишень.

Я закрыла глаза. Подняла руки. Позволила гулу подняться — осторожно, по чуть-чуть, как открывают кран.

Свечение появилось на ладонях. Молочно-голубое. Пульсирующее.

Русло. Река. Берега. Форма.

Нет — не так. Не как Феррон учит. Как Аларик показывал. Не строить — вести. Не держать — направлять. Как лошадь. Не сжимай поводья. Чувствуй.

Я почувствовала.

Сила потекла. Не хлынула — потекла. По каналам, которые я выстроила за дни тренировок — уже не кривым, не косым, а — живым. Гибким. Как русло реки, которая сама находит путь.

Голубой свет собрался в ладонях, уплотнился, стал ярче — и я выпустила его. Не выстрелила — отпустила. Как отпускаешь птицу.

Луч — тонкий, ровный, чистый — прошёл через зал и ударил в каменный блок.

Блок треснул. Пополам. Ровно, аккуратно, как разрезанный ножом.

Тишина.

Я открыла глаза.

Феррон стоял напротив. Его лицо — гранитное, лимонное, вечно недовольное — было другим. Не улыбка — нет, Феррон не улыбался. Но что-то в его глазах — в тех узких, жёстких, видевших тысячу магов и не впечатлённых ни одним — изменилось.

— Чисто, — сказал он.

Одно слово. Как «верно» от Хейз. Как «безупречно» от Данары. Слова-награды, которые эти люди раздавали реже, чем драконы — золото.

— Ещё раз, — сказал он.

И я улыбнулась.

— С удовольствием.

Я влетела в комнату после последнего занятия — уставшая, взмокшая, с горящими глазами и гудящими от магии руками — и обнаружила, что комната уже занята.

Марго сидела на моей кровати. Ноги скрещены. Вокруг неё — хаос. Ткани — рулоны, отрезы, лоскуты — разложены по кровати, по столу, по полу. Цвета: тёмно-синий, серебристый, бледно-голубой, чёрный, изумрудный. Нитки. Иголки. Ножницы. Мерная лента, обвитая вокруг шеи, как змея. И — швейная шкатулка, из которой торчали катушки, пуговицы и что-то блестящее.

— Наконец-то! — она подскочила. — Я жду час. Может, полтора. Время — понятие относительное, когда у тебя в руках бархат.

— Марго, — я огляделась. — Что происходит?

— Происходит то, что у тебя одно платье, Лив. Одно! И то — серое, унылое, казённое. Ты восемнадцатилетняя девушка в академии, полной людей, и ты ходишь в одном и том же, как монахиня. Это преступление. Против моды, против эстетики и против меня лично, потому что я не могу на это смотреть.

— Я — начала я, но Марго уже схватила мерную ленту и надвигалась на меня с решимостью полководца.

— Стой ровно. Руки в стороны. Не дыши. Шучу, дыши. Но стой ровно.

Она обмеряла меня — талию, плечи, рукава, длину юбки — бормоча себе под нос числа и пометки. Я стояла, раскинув руки, и чувствовала себя пугалом на поле.

— У тебя фигура, — заявила Марго, отступив на шаг и критически осмотрев результат. — Не знаю, почему ты её прячешь. Талия, плечи, ноги. Всё на месте. С этим можно работать.

— Я ничего не прячу. Я просто не думаю—

— Вот именно! Не думаешь! А надо! — Она схватила отрез тёмно-синего бархата и приложила к моему плечу. — Вот. Видишь? С твоими глазами — идеально. Синий подчёркивает голубой. Элементарная хроматика.

— Ты знаешь хроматику?

— Я знаю моду, Лив. Это важнее хроматики, физики и магии вместе взятых. — Она отбросила бархат и схватила серебристый шёлк. — А вот это — для выходов. Для танцев. Для — она подмигнула, — особых случаев.

— Марго, я не могу позволить тебе—

— Ты не позволяешь. Ты принимаешь. Разница. Я хочу это сделать. Потому что ты — моя подруга. И потому что мне физически больно смотреть на тебя в этом сером мешке.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Спасибо, — сказала я наконец. Тихо. Искренне.

Марго улыбнулась — широко, по-настоящему, без дерзости и без позы.

— Не за что. А теперь — стой ровно. Мне нужно снять мерки для рукавов.

Мы провели следующие двадцать минут в блаженном хаосе тканей, булавок и Маргошиных комментариев о моде, стиле и том, почему «серый — это цвет капитуляции, а не одежды». Я смеялась — легко, свободно, тем смехом, который приходит, когда рядом человек, с которым не нужно притворяться.

Марго показывала эскизы — она рисовала не хуже меня, только другое: платья, юбки, жакеты, с деталями, с тенями, с движением ткани. Два платья — тёмно-синее, повседневное, с серебряной окантовкой, и серебристое, вечернее, длинное, с открытыми плечами.

— Вот это, — она ткнула в серебристое, — ты наденешь, когда захочешь, чтобы весь зал потерял дар речи. Включая некоторых капитанов сборной по выездке.

— Марго!

— Что? Я просто констатирую факты. Как Майкл. Только с лучшим вкусом.

Стук в дверь.

Мы обе замерли. Марго — с булавкой в зубах. Я — с отрезом бархата на плече.

Стук повторился. Три коротких удара. Ровных. Уверенных.

Я посмотрела на Марго. Она — на меня. Вынула булавку изо рта.

— Если это Майкл с очередной энциклопедией, — прошептала она, — я его убью.

Я подошла к двери. Открыла.

Аларик Вейнар стоял на пороге.

Он успел переодеться — из утренней рубашки в форму, безупречную, застёгнутую, как всегда. Волосы — сухие, зачёсанные назад. Лицо — маска. Та самая, привычная, непроницаемая. Но глаза — глаза — были живыми. Теми самыми, которые я видела утром на поляне с лунниками.

— Лив, — сказал он. И его взгляд скользнул за моё плечо — в комнату, заваленную тканями, булавками и Марго, которая стояла посреди всего этого великолепия с выражением человека, увидевшего призрака.

Пауза. Долгая. Неловкая.

— Тирс, — Аларик кивнул Марго. Вежливо. Сдержанно. Как кивают знакомым на улице.

Марго моргнула. Потом ещё раз. Потом — медленно, как в замедленной съёмке — подняла руку и помахала. Булавка, зажатая между пальцами, блеснула.

— Вейнар, — сказала она. И голос у неё был таким, каким говорят люди, когда реальность перестаёт вписываться в их представления о возможном.

Аларик перевёл взгляд на меня.

— Я пришёл, — он помолчал, как будто подбирая слова, и это было так непохоже на него — на человека, который всегда знал, что сказать, — что я чуть не улыбнулась, — помочь с магией. Ты говорила, что отстаёшь по контролю. Тренировочный зал за конюшней свободен до девяти.

Он сказал это ровно. Деловым тоном. Как будто приходить к моей комнате вечером с предложением помощи — самая обычная вещь в мире. Как будто за его спиной не стоял коридор северного крыла, по которому в любую минуту мог пройти кто-нибудь — и увидеть, как Аларик Вейнар стоит у двери новенькой.

Но я видела — видела, потому что научилась смотреть, — как чуть напряжены его плечи. Как правая рука — та, которой он держал поводья Грейва, которой вёл меня в танце, которой протянул мне голубой камень — чуть сжата в кулак вдоль бедра.