Оливия Рейн

Но Лив Рейн не бросалась в омут, даже если омут выглядел заманчиво. Лив Рейн сначала проверяла глубину.

Три дня я наблюдала.

За Алариком — издалека, осторожно, как наблюдают за диким зверем, который может быть опасен, а может стать союзником. Он вернулся к прежнему режиму: молчание, неподвижность, непроницаемое лицо. Словно того объявления в зале не было. Словно улыбки не было. Но кое-что изменилось — и я заметила это не сразу, а на второй день, когда мы случайно оказались в одном коридоре.

Он не прошёл сквозь меня.

Не остановился, не заговорил — нет. Но его взгляд, скользнув по мне, задержался. На долю секунды. Как задерживается палец на странице, отмечая важное место. Потом он отвернулся и ушёл, и коридор снова стал пустым.

Но я запомнила.

За Линдой Кейт — тоже наблюдала. Рыжеволосая, острая, опасная — она смотрела на меня теперь иначе. Не с любопытством. С оценкой. Как смотрит кошка на другую кошку, забредшую на её территорию. Не враждебно — пока. Но граница проведена, и я должна была это понимать.

За Заком Пирсом — мелким, быстроглазым, с нехорошим расчётливым блеском в глазах. Он крутился рядом чаще, чем раньше. Появлялся в коридорах, через которые я ходила. Сидел в библиотеке, когда я приходила заниматься. Совпадение? Может быть. Но я не верила в совпадения. Не после того, как разнесла столовую и оказалась в академии для магов.

А потом наступил тот день.

Третье октября. Мой восемнадцатый день рождения.

Я проснулась от тишины. Не от звонка — он прозвучал позже, — не от солнца — за окном было серо, предрассветно, — а от тишины. Той особенной, ватной, какая бывает только в дни, которые ещё не начались, но уже знают, что будут важными.

Мне восемнадцать.

Я лежала на узкой кровати, в казённой комнате, в Академии на вершине чёрной скалы, за сотни миль от дома, от мамы, от папы, от вмятины на дверном косяке и запаха мятного чая — и мне восемнадцать.

Медальон на подоконнике ловил первый серый свет. Два лица смотрели на меня — мамина улыбка, папино почти-улыбка.

— С днём рождения, Лив, — прошептала я сама себе. Голос был хриплым, утренним, чуть надломленным. Я не плакала. Но горло сжалось так, что пришлось сглотнуть дважды.

Я встала. Умылась. Натянула форму. Заплела волосы. Посмотрела в зеркало.

Восемнадцать. Глаза — те же. Голубые. Слишком яркие. Аквамарины, как говорила мама. Лицо — бледное, с тёмными кругами, которые за последнюю неделю стали моим постоянным аксессуаром. Волосы — белые, почти белые.

Та же девочка. И в этот же момент совсем другая.

Я взяла медальон с подоконника, повесила на шею, спрятала под рубашку. Холодный металл лёг на кожу, как поцелуй.

И пошла на завтрак.

Кухня встретила меня запахом, от которого подкосились колени.

Не обычным запахом — не хлебом, не беконом, не овсянкой. Чем-то другим. Сладким, тёплым, сливочным, с нотой ванили и чего-то горьковатого — шоколада? — и под этим запахом, как подкладка под тканью, — корица. Мамина корица. Та самая, которую она добавляла в пирог на мой день рождения. Каждый год.

Я остановилась в дверях.

Эгнис стояла у стола — огромного, длинного, — и на столе, в самом центре, стоял торт.Не маленький, не скромный — настоящий торт, в три яруса, покрытый белой глазурью, с голубыми сахарными цветами по бокам и восемнадцатью свечами — тонкими, высокими, горящими ровным магическим пламенем, которое не дрожало и не гасло.

Рядом с тортом — Марго. Мэтт. Майкл. Все трое — в кухне, в шесть утра, с лицами, на которых было написано одно: мы не спали всю ночь, и нам плевать.

— С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! — крикнула Марго так громко, что Эгнис вздрогнула, а медная сковорода на стене качнулась.

Мэтт засвистел. Майкл — захлопал. Не восторженно, нет — сдержанно, ритмично, с точностью метронома, — но захлопал.

Я стояла в дверях и не могла пошевелиться.

— Ну? — Эгнис скрестила руки на груди. — Чего стоишь? Задувай свечи. Торт стынет.

— Вы — я сглотнула. — Как вы

— Майкл, — Марго кивнула на очкастого всезнайку. — Он нашёл дату в твоём личном деле. Не спрашивай как.

— Информация — самый ценный ресурс, — невозмутимо ответил Майкл. — Я просто применил его.

— Он залез в архив ректора, — перевёл Мэтт. — Ночью. Через окно. Мы не будем об этом говорить.

— Никогда,— подтвердил Майкл.

Я рассмеялась. Звук вырвался из горла — мокрый, всхлипывающий, совсем не похожий на смех, — и я поняла, что плачу. Не от горя. От чего-то другого. От того, что эти люди — которых я знала меньше двух недель, которые были мне никем ещё месяц назад — нашли дату, запомнили, встали в шесть утра, испекли торт.

— Эй, эй, эй, — Мэтт шагнул ко мне, и его руки — тёплые, надёжные, с мозолями от поводьев — легли мне на плечи. — Не реветь. Тебе восемнадцать. Восемнадцать — это хорошо. Это отлично. Это значит, что тебе официально можно делать глупости, и никто не скажет «она ещё ребёнок».

— Технически, — вставил Майкл, — совершеннолетие в магическом праве наступает в девятнадцать, а не в восемнадцать. Но я допускаю, что сейчас не лучший момент для юридических уточнений.

— Не лучший,Майкл, — сказала Марго. — Определённо не лучший.

Я вытерла глаза. Подошла к столу. Посмотрела на свечи — восемнадцать огоньков, ровных, спокойных, как маленькие маяки в темноте.

— Загадай желание, — тихо сказала Марго. И в её голосе — обычно звонком, дерзком — была мягкость, которую я слышала впервые.

Я закрыла глаза. Чего я хочу?

Домой? Да. К маме и папе? Да. Чтобы всё было как раньше — школа, деревня, вмятина на косяке, запах мяты? Да. Тысячу раз да.

Но — и это было новое, незнакомое, выросшее за последние дни, как лунник у ручья, — я хотела ещё кое-чего.

Узнать. Кто я. Откуда. Почему. И — не потерять то, что нашла. Я открыла глаза. Набрала воздуха. И задула свечи.

Все восемнадцать — разом. Одним выдохом.

Пламя погасло — и на секунду, на одну крошечную секунду, я почувствовала, как гул внутри откликнулся. Не выбросом, не вспышкой — тихим, тёплым импульсом, как кошка, которая ткнулась носом в ладонь.

Эгнис кивнула — одобрительно, по-матерински — и начала резать торт.

Торт был невероятным. Шоколад и ваниль, корица и что-то ещё — горьковатое, пряное, незнакомое, от чего язык покалывало, а в животе становилось тепло.

— Что это за специя? — спросила я с набитым ртом.

— Звёздная соль, — ответила Эгнис, подкладывая мне второй кусок. — Редкая штука. Растёт только в горах, за перевалом. Бран привозит раз в сезон. Говорит, помогает от тоски по дому.

Я проглотила. Горло сжалось. Но тепло в животе — настоящее, не магическое — было таким правильным.

— Спасибо, — сказала я. — Всем. За всё. Я

— Ты не будешь благодарить, — перебила Марго, тыча в меня вилкой с куском торта. — Ты будешь есть. И улыбаться. И не думать ни о чём плохом. Хотя бы сегодня. Один день, Лив. Ты заслужила.

Мэтт поднял кружку с чаем.

— За Лив, — сказал он. Просто. Без пафоса, без позы. — За самую упрямую, самую храбрую и самую невозможную девчонку, которую я когда-либо встречал. С днём рождения.

Марго подняла свою кружку. Майкл — свою, не отрываясь от книги, которую каким-то образом читал одновременно с поеданием торта.

Я подняла свою.

Четыре кружки звякнули над тортом. Тихо, глухо, некрасиво. Но для меня этот звук был — дом. Новый, непривычный, ещё незнакомый. Но дом.

В большом зале на завтраке меня ждал второй сюрприз.

На моём месте — на моём месте, за вторым столом слева — лежал конверт. Плотный, кремовый, с восковой печатью. Не министерской. Другой. Я узнала бы эту печать из тысячи — круглая, с оттиском дубового листа. Папин перстень.

Руки дрожали, когда я сломала печать.

Дорогая наша Лив.

С днём рождения, родная. Восемнадцать лет. Мы помним, как принесли тебя домой — маленькую, белоголовую, с глазами, от которых невозможно было отвести взгляд. Ты смотрела на мир так, будто уже всё о нём знала, просто ещё не нашла слов.

Нам не хватает тебя. Дом пустой без тебя. Мама печёт пирог — по привычке, для тебя, хотя тебя нет, — и плачет в муку, когда думает, что я не вижу. Я вижу. Но не говорю ей.

Мы гордимся тобой. Не потому что ты особенная — хотя ты особенная, — а потому что ты наша. Была, есть и будешь. Что бы ни случилось.

P.S. Шкатулку я отправить не могу — она запечатана магией, которая не позволяет перемещение по почте. Но я сделал кое-что другое. Перерисовал символы с крышки — все, как мог. Прилагаю. Может, кто-то в Академии сможет их прочесть.

Твой папа.

P.P.S. Мама велела передать: ешь больше. И надевай шарф.

К письму был приложен листок — папин почерк, крупный, неровный, не художественный, — на котором были тщательно перерисованы символы. Я узнала их — те самые, что покрывали шкатулку. Незнакомые. Странные. Похожие одновременно на руны, на буквы и на что-то третье, чему я пока не знала названия.

Я сложила письмо. Прижала к груди. Закрыла глаза.

— Лив? — Мэтт, сидевший рядом, тронул меня за локоть. — Всё в порядке?

Я открыла глаза. Моргнула. Убрала письмо в карман.

— Да, — сказала я. И улыбнулась. — Всё хорошо. Письмо от родителей.

Он кивнул. Не стал расспрашивать. Просто положил рядом с моей тарелкой ещё один тост — с маслом и мёдом, как я люблю.

Как я люблю.Он запомнил. Конечно, запомнил.

Решение пришло после третьей пары.

Не внезапно — оно зрело все эти дни, как зреет плод на ветке, и нужен был только один толчок, один порыв ветра, чтобы он упал.

Толчком стала тренировка с Ферроном.

Она была особенно тяжёлой — Феррон, очевидно, не знал и не интересовался, что у меня день рождения, и гонял меня, как обычно, до темноты в глазах и дрожи в коленях. Русла. Каналы. Контуры. Раз за разом я пыталась направить силу — и раз за разом она вырывалась, как вода из прорванной дамбы, и руны на стенах вспыхивали, поглощая выброс.

Но на последней попытке — последней, когда я уже не могла стоять и держалась на ногах только потому, что упасть было бы слишком унизительно, — что-то щёлкнуло.

Не снаружи. Внутри. В том месте, где жил гул.

Сила потекла. Не хлынула — а именно потекла.По каналам, которые я выстраивала неделю — криво, косо, с дырами, — но потекла. Я почувствовала это — как чувствуешь тёплую воду, обнимающую тело, — и на секунду, на одну невозможную секунду, мир стал прозрачным. Я видела — не глазами, чем-то другим — как сила движется через меня, голубая, светящаяся, живая, и она была моя Не чужая. Не враждебная. Не зверь в пещере. А моя.

Феррон стоял напротив. Его лицо — обычно неподвижное, гранитное — дрогнуло. Едва заметно. Но я увидела.

— Ещё раз, — сказал он.

— Нет, — ответила я. И улыбнулась. — Не сегодня. Сегодня — достаточно.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.

— С днём рождения, Рейн, — сказал он. И вышел.

Я стояла в пустом зале, мокрая от пота, с дрожащими руками и сияющими глазами, и знала.

Я могу. Я справлюсь. И я готова.

Аларика я нашла на конюшне. Там, где он был всегда — рядом с Грейвом, в тишине, в запахе сена и лошадиного пота, в мире, который понимал без слов.

Он чистил коня — длинными, ровными движениями щётки по чёрной лоснящейся шерсти. Грейв стоял спокойно, опустив голову, полуприкрыв глаза. Серебряная грива свисала до земли.

Я остановилась в дверях стойла. Аларик не обернулся, но его рука — та, что держала щётку — на секунду замерла.

Он знал, что я здесь. Конечно, знал.

— Аларик, — сказала я.

Он повернулся. Тёмные глаза — непроницаемые, бездонные — нашли мои.

— Рейн, — ответил он.

— Лив, — поправила я.

Пауза. Маленькая. Тяжёлая.

— Лив, — повторил он. И что-то в его голосе — в том, как он произнёс это, — заставило гул внутри меня вздрогнуть и замереть, как зверь, который услышал знакомый зов.

— Я согласна, — сказала я. — На место в команде. На тренировки. На помощь с магией. На всё.

Он молчал. Смотрел. Щётка в его руке замерла окончательно.

— С условиями? — спросил он. И в его голосе — где-то глубоко, на самом дне, — я услышала то, что он прятал. Не надежду — нет, надежда звучит иначе. Что-то большее.Что-то, что ждало пять лет и боялось, что ждало не напрасно.

— С условиями, — подтвердила я. — Теми же. Учёба — в приоритете. Не торопиться. И — я помолчала. — И ещё одно. Новое.

Он ждал.

— Сегодня мне восемнадцать, — сказала я. — И я хочу, чтобы первый день моей новой жизни — настоящей новой жизни — начался правильно. Не с контракта. Не с логистики. С — я искала слово и не находила. — С чего-то настоящего.

Аларик смотрел на меня. И я видела — физически видела, — как его маска трескается. Не разваливается — нет, он был слишком силён для этого, слишком привычен к своей броне. Но трещина — тонкая, как волос, — прошла от глаз к губам, и сквозь неё хлынул свет.

Он улыбнулся.

Не тенью. Не призраком. По-настоящему.Так, как улыбался в то утро в манеже — с ямочками на щеках, с теплом в тёмных глазах, с чем-то мальчишеским, живым, невозможно нежным для человека, которого вся Академия считала ледяной глыбой.

— С днём рождения, Лив, — сказал он.

И достал из кармана что-то маленькое. Протянул мне на раскрытой ладони.

Я посмотрела.

На его ладони лежал камень. Маленький, гладкий, размером с вишню. Голубой — того самого оттенка, что свечение под моей кожей. Прозрачный, как капля воды, замёрзшая на лету. И внутри — крошечная искра, пульсирующая в такт чему?

Я прислушалась.

В такт моему сердцу.

— Что это? — прошептала я.

— Слёзный камень, — ответил он. — Редкость. Образуется в местах, где природная магия особенно сильна. — Пауза. — Я нашёл его на пастбище. Рядом с ручьём. Рядом с тем местом, где ты рисовала лунник.

Я подняла на него глаза.

— Ты знал,где я была?

— Я говорил, что наблюдал, — ответил он. Просто. Без вины, без извинений. — Я видел, как ты ездишь. Как разговариваешь с лошадьми. Как сидишь у ручья и рисуешь. — Пауза. — И я видел, как земля откликается на тебя. Трава вокруг того места, где ты сидела, выросла на два дюйма за ночь. Ручей стал теплее. А потом я нашёл этот камень — прямо там, где ты была. Его не было раньше. Он появился. После тебя.

Я смотрела на камень. На голубую искру внутри, пульсирующую в ритме моего сердца.

— Это не подарок, — сказал Аларик. И его голос стал тише, серьёзнее. — Это твоё. Земля создала его для тебя. Я просто принёс.

Я протянула руку.

Мои пальцы коснулись его ладони — и мир вздрогнул.

Не как в сарае — не взрыв, не видение, не поток чужих-своих воспоминаний. Тише. Мягче. Как вздрагивает вода, когда в неё падает один-единственный лепесток. Волна — тёплая, голубая, — прошла от его ладони в мою, поднялась по руке, по плечу, легла на сердце. И гул — его и мой — на секунду совпал.

Один ритм. Одно дыхание.

Потом я взяла камень, и прикосновение прервалось, и мир вернулся. Но тепло осталось — в ладони, в груди, в том месте, где раньше было только одиночество.

— Спасибо, — сказала я. И голос дрогнул. Чуть-чуть. Самую малость.

Аларик кивнул. Отвернулся к Грейву. Снова взял щётку. И — не глядя на меня, не поворачивая головы — произнёс:

— В Академии есть традиция. Старая. Когда студенту исполняется восемнадцать, в его честь устраивают вечер. Не бал — не настолько пышно. Просто музыка. Свечи. Танцы. Обычно организует курс именинника.

Он замолчал. Щётка двигалась по Грейвовому боку — ровно, размеренно, но чуть быстрее, чем нужно. Я заметила.

— Марго уже взялась за организацию, — продолжал он. — Мэтт помогает. Даже Майкл согласился — при условии, что музыка будет «в рамках акустически допустимого диапазона», — он процитировал это с такой точностью, что я почти услышала голос Майкла.

— Ты разговариваешь с моими друзьями? — я не скрыла удивления.

— Я разговариваю с людьми, которые важны для тебя, — ответил он. Просто. Как факт. Как — вода мокрая, небо наверху, я разговариваю с людьми, которые важны для тебя. — Это логично.

Я чуть не рассмеялась. Аларик Вейнар —человек-скала, капитан — разговаривает с Марго, Мэттом и Майклом. О моём дне рождения. О вечере с танцами.

— И, — он всё ещё не смотрел на меня, и щётка двигалась всё быстрее, и я видела, как напряглись его плечи, — если ты не против первый танец. Со мной.

Тишина.

Грейв повернул голову и посмотрел на меня одним глазом. Ну? Что тебе ещё нужно?

— Ты умеешь танцевать? — спросила я. И сама не поняла, почему это был мой первый вопрос.

Аларик обернулся. И — на его лице была растерянность. Настоящая, неприкрытая, человеческая растерянность.

— Я — он моргнул. — Да. Мать учила. В детстве. Но я давно не

— Да, — сказала я.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Его тёмные глаза — два колодца без дна — были широко открыты.

— Да? — переспросил он. Как человек, который услышал то, чего ждал, но не поверил.

— Да. Первый танец. С тобой. — Я притихла— Но если наступишь мне на ногу — соглашение расторгнуто.

Пауза. Длинная. Грейв фыркнул.

И Аларик рассмеялся.

Не улыбнулся —рассмеялся. Негромко, коротко, с хрипотцой — так смеются люди, которые делают это редко и каждый раз удивляются собственному смеху. Звук был странный — непривычный, неотшлифованный, как камень, который только что достали из реки. И красивый До боли в груди.

— Договорились, — сказал он.

Вечер начался в восемь.

Большой зал преобразился — и я не узнала его. Столы исчезли. На их месте — открытое пространство, залитое светом сотен свечей, парящих под потолком, как маленькие звёзды. Не магических — настоящих, восковых, с живым огнём, который отбрасывал тёплые тени на каменные стены. Светящиеся линии на потолке — обычно голубые и холодные — сегодня были золотыми, как мёд.

Марго. Конечно, Марго. Она сделала это за полдня — но как? Она стояла у входа, скрестив руки, с видом полководца, осматривающего поле перед битвой.

— Ну? — спросила она, когда я вошла. — Нормально?

Зал выглядел так, будто его украшали феи. Или безумцы. Или безумные феи.

Вдоль стен стояли длинные столы — с едой, напитками, пирогами (Эгнис, очевидно, не спала ночь). В углу — музыканты. Настоящие, живые — четверо старшекурсников с инструментами: скрипка, виолончель, что-то похожее на лютню и флейта. Они играли что-то мягкое, текучее, без слов, и музыка заполняла зал, как тёплая вода заполняет ванну.

Люди. Много людей. Не сто — меньше, может, сорок-пятьдесят, — но много. Не только наш курс — младшие, старшие, даже несколько профессоров. Данара — в платье, рыжие кудри собраны в подобие причёски, — стояла у стола с напитками и рассказывала что-то Хейз, которая слушала с каменным лицом, но держала в руке бокал.

Феррон —стоял у стены с видом человека, который пришёл на собственную казнь, но решил держаться с достоинством.

Мэтт подошёл ко мне первым. Он был...Не в форме — в простой белой рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы, в тёмных брюках. Волосы — обычно непослушные — были зачёсаны назад, и от этого его лицо казалось старше, серьёзнее. Веснушки никуда не делись, и золотые искры в карих глазах горели ярче обычного.

— С днём рождения, Лив, — сказал он. И протянул мне что-то — маленькое, завёрнутое в бумагу.

Я развернула.

Карандаш. Не обычный — тёмный, с серебряным наконечником, тяжёлый. На боку — гравировка: «Для Лив, которая видит».

— Магический, — пояснил Мэтт. — Рисунки, сделанные им, сохраняют след магии того, что ты рисуешь. Если нарисуешь лунник этим карандашом — рисунок будет светиться. Как настоящий.

Я сжала карандаш в руке. Серебряный наконечник был тёплым — как живой.

— Мэтт — начала я.

— Не благодари, — он поднял ладонь. — Серьёзно. Если ты скажешь «спасибо», я покраснею, и все увидят, и Марго будет смеяться надо мной до конца года.

Я не сказала «спасибо». Вместо этого — встала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Быстро. Легко. Как сестра.

Мэтт покраснел. До кончиков ушей. Веснушки стали ещё ярче.

— Ну вот, — пробормотал он. — Марго уже смотрит.

Марго действительно смотрела. И ухмылялась.

Майкл подарил книгу — разумеется. «Энциклопедия магических растений Северного континента. Полное иллюстрированное издание». На титульной странице — карандашом, мелким почерком: «Лунник — страница 847. С днём рождения, Рейн.»

Марго подарила шарф. Не простой — связанный вручную, тёмно-синий, с серебряными нитями, которые мерцали при движении. Мягкий. Тёплый. Пахнущий лавандой.

— Связала сама, — сказала она. — Не говори никому. У меня репутация.

Я надела шарф поверх платья — простого, тёмного, единственного, которое у меня было, — и он лёг на плечи, как объятие.

Музыка играла. Люди разговаривали, смеялись, танцевали — не все, не сразу, но постепенно зал ожил, закружился, как медленная река, и я стояла у стены, с бокалом тёплого яблочного сидра в руках.

Я почувствовала его прежде, чем увидела. Тот самый сдвиг — температура, воздух, гравитация. Как будто комната чуть изменилась, чтобы освободить место.

Аларик стоял у входа в зал.

Он был не в форме. Чёрная рубашка — простая, без украшений, застёгнутая до горла. Тёмные брюки. Волосы — те же, зачёсанные назад, открывающие лицо. Но что-то было иначе. Не одежда — Что-то в том, как он стоял, как держал плечи, как смотрел.

Он смотрел на меня.

Не сквозь. Не мимо, а на меня. И в его тёмных глазах — в тех самых колодцах без дна — было что-то, чего я никогда раньше в них не видела.

Нежность

Тихая. Осторожная. Спрятанная так глубоко, что увидеть её мог только тот, кто знал, куда смотреть. Я — зналаПотому что видела его в сарае, в тумане, с дрожащими руками. Потому что видела его на манеже, в пять утра, с Грейвом, без маски. Потому что видела его — настоящего.

Зал заметил. Шёпот — как рябь, как волна — прокатился от стены к стене. Головы повернулись. Глаза расширились.

Аларик Вейнар. На вечере. Смотрящий на новенькую.

Конец света. Апокалипсис.Статистически невероятно.

Он шёл через зал — медленно, ровно, не обращая внимания на взгляды, на шёпот, на то, как перед ним расступились. — и остановился передо мной. В шаге.

— Лив, — сказал он. И протянул руку. Ладонью вверх. Открытую.

Музыка — как по волшебству сменилась. Мягкая, текучая мелодия без слов стала чем-то другим. Медленнее. Глубже. С низкими нотами виолончели, похожими на биение сердца, и высокими переливами флейты, похожими на свет.

— Танец? — спросил он. Негромко. Только для меня.

Зал замер.

Я посмотрела на его руку. На длинные пальцы. На мозоли от поводьев. На тонкий шрам поперёк костяшек.

Потом посмотрела ему в глаза. И положила свою ладонь в его.

Никаких видений.

Никаких вспышек. Никаких чужих-своих воспоминаний о полях, о детях, о голосах, говорящих не отпускай.

Только — тепло. Его ладонь на моей. Его рука — вторая, правая — легла мне на талию. Осторожно. Как ложится снег на ветку — невесомо, бережно, боясь сломать.

Я положила руку ему на плечо. Почувствовала под пальцами мышцы — напряжённые, твёрдые. Он нервничал. Аларик Вейнар — ледяная глыба, человек без эмоций, капитан — нервничал, танцуя со мной.

Мы двинулись.

Он вёл — уверенно, но мягко, как ведут лошадь, а не как ведут солдата. Шаг — шаг — поворот. Его тело двигалось с той же грацией, что и в седле, — текуче, плавно, без лишних движений. Мать учила хорошо.

Я следовала. Не думая. Не считая шаги. Просто — чувствуя. Его ритм. Его дыхание. Его сердце — я слышала его, или мне казалось, что слышу, — быстрое, неровное, как у человека, который прыгнул с обрыва и ещё летит.

Зал вокруг нас размылся. Свечи, лица, стены — всё стало фоном, нечётким, неважным, как пейзаж за окном движущегося экипажа. Были только мы. Только его рука на моей талии. Только мои пальцы на его плече. Только музыка — медленная, глубокая, тёмная, — которая несла нас, как река несёт две лодки, связанные одной верёвкой.

— Ты не наступил мне на ногу, — прошептала я.

Его губы дрогнули.

— Я тренировался, — ответил он. Так же тихо. —В пустом зале за конюшней. Грейв смотрел. Ему не понравилось.

Я рассмеялась — тихо, в его плечо, уткнувшись лбом в чёрную ткань рубашки. И почувствовала, как его рука на моей талии сжалась — чуть крепче.

Гул внутри — мой — пульсировал ровно, спокойно. И рядом с ним — рядом, как второй голос в хоре, — пульсировал другой. Его. Тот же ритм. Та же частота. Два сердца, бьющихся в такт музыке и друг другу.

Мы танцевали.

Медленно. Тихо. В зале, полном людей, которые смотрели на нас — с удивлением, с завистью, с любопытством, с чем-то ещё, — восхищением?!

Музыка замедлилась. Последняя нота виолончели — долгая, низкая, как вздох — повисла в воздухе и растаяла.

Мы остановились.