Оливия Рейн

Глава 12 Запретные страницы

Мы сидели на крыльце конюшни — я и Аларик — в тот странный час между рассветом и утром, когда мир ещё не решил, каким ему быть.

Прайм и Грейв были на пастбище — две фигуры, серебряная и чёрная, медленно двигающиеся по зелёному полю. Бран ушёл за кормом. Мы были одни.

Я рассказала ему всё.

Не только то, что сказал ректор — это он уже знал. Всё остальное. Про шкатулку — тёмную, деревянную, покрытую символами. Про то, как мама достала её из тайника в тот вечер, когда моя жизнь раскололась надвое. Про папины слова — «не сейчас, сначала Министерство». Про то, как я хотела открыть её — тогда, в гостиной, у камина, — и не смогла. Не позволили.

Про то, что шкатулка запечатана моей кровью.

Про то, что внутри — может быть — ответы на все вопросы, которые я задавала себе с сознательного возраста.

Кто я? Откуда? Почему?

Аларик слушал. Молча. Не перебивая. Его тёмные глаза — внимательные, сосредоточенные — не отрывались от моего лица. Он сидел рядом — близко, плечо к плечу, — и я чувствовала его тепло сквозь ткань, и его гул — ровный, глубокий — рядом с моим.

Когда я закончила, он молчал ещё минуту. Потом сказал:

— Три символа из семи. Ректор расшифровал три. Осталось четыре.

— Да.

— И для расшифровки нужна либо шкатулка— либо

— Либо другой источник, — закончила я. — Книги. Записи. Что-нибудь о корневом письме верховных магов.

Аларик посмотрел на меня. Потом — на Академию, тёмной громадой возвышавшуюся над территорией, за конюшней.

— Библиотека, — сказал он.

— Майкл говорил, что в библиотеке есть запретная секция. Третий этаж, за хранилищем артефактов. Закрытая. Доступ — только для профессоров и ректора.

— Майкл также говорил, — Аларик чуть повернул голову, и в уголке его рта мелькнуло что-то, похожее на азарт, — что он работает над тем, чтобы туда попасть.

— Ты предлагаешь—

— Я предлагаю не ждать.

Я посмотрела на него. На Аларика Вейнара— лучшего студента, человека, который никогда не нарушал правил. Который носил форму застёгнутой на все пуговицы. Который пять лет был образцом дисциплины.

— Ты предлагаешь проникнуть в запретную секцию, — произнесла я медленно.

— Я предлагаю найти ответы, — поправил он. — Метод — вторичен.

— Аларик Вейнар. Ломает правила.

— Аларик Вейнар, — ответил он, и его тёмные глаза горели, — делает то, что нужно. Для тебя.

Мы смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три.

— Когда? — спросила я.

— Сегодня ночью.

Мы готовились весь день.

Не вместе — это было бы слишком заметно. По отдельности. Каждый — своё.

Аларик — выяснил расписание ночных обходов. В Академии дежурили двое — обычно старшекурсник и первокурсник, назначенные профессорами. Маршрут менялся каждую неделю, но — как сказал Аларик с той спокойной уверенностью, которая означала, что он уже всё узнал, — «сегодня дежурят Рэй Гаррет и первокурсница с южного крыла, маршрут — восточное и северное крылья, библиотеку обходят в полночь и в три часа».

— Откуда ты знаешь маршрут?

— Рэй мне сказал. Я попросил.

— Ты попросил своего друга рассказать тебе маршрут ночного обхода. Просто так.

— Не просто так. Я сказал, что хочу потренироваться в тренировочном зале после отбоя. Он не задавал вопросов. Рэй никогда не задаёт вопросов.

Я — выяснила план библиотеки. У Майкла. Который — конечно — имел подробную карту всех трёх этажей, включая запретную секцию, составленную на основе «архитектурных планов, обнаруженных в подвале хранилища».

— Рейн, — сказал Майкл, протягивая мне аккуратно сложенный лист, — я не спрашиваю, зачем тебе план запретной секции. Потому что ответ — очевиден. И потому что я сам пытался туда попасть четырнадцать раз.

— Четырнадцать?

— Тринадцать — неудачно. Четырнадцатый — почти удачно. Меня поймал Феррон. На лестнице. В два часа ночи. Он сказал: «Эстер, если вы так отчаянно хотите в запретную секцию — сдайте выпускной экзамен на отлично, и я лично вас туда отведу». — Пауза. — Это было на втором курсе. С тех пор я жду.

— Спасибо, Майкл.

— Не за что. — Он поправил очки. — И, Рейн? Если вас поймают — я ничего не знаю.

— Разумеется.

Полночь.

Академия спала. Или — притворялась, что спит. Лавиретти никогда не спала по-настоящему — стены дышали, руны пульсировали, светящиеся линии на потолках мерцали голубым, как вены огромного спящего существа. Но люди — спали. Коридоры были пусты, двери — закрыты, и единственный звук — далёкий, приглушённый — был шагами дежурных, обходящих восточное крыло.

Я вышла из комнаты двести семь. Тихо. В тёмном платье — том самом, повседневном, от Марго, — с волосами, убранными под воротник. Без света. Без магии. Только — камень в кармане, пульсирующий тихо, ровно, направляюще.

Аларик ждал у лестницы. Тёмная рубашка, тёмные штаны, тёмные волосы — он сливался с тенью, как будто был её частью.

Мы не говорили. Не нужно было. Он посмотрел на меня — готова? — я кивнула — готова — и мы пошли.

Библиотека была в центральном крыле — три этажа, сотни стеллажей, тысячи книг. Днём — живая, гудящая голосами и шелестом страниц. Ночью — другая. Тихая. Настороженная. Как храм, из которого ушли прихожане, но бог — остался.

Мы вошли через боковую дверь — ту, которую Майкл отметил на карте крестиком и подписью: «Замок — декоративный. Не закрывается ». Дверь действительно не была заперта. Она скрипнула — тихо, жалобно, — и мы проскользнули внутрь.

Первый этаж — обычный. Стеллажи, столы, стулья. Лунный свет — бледный, серебристый — падал через высокие окна, рисуя на полу прямоугольники. Я шла за Алариком — он знал дорогу лучше, двигался уверенно, бесшумно, как кошка — и думала: вот он. Аларик Вейнар. Ледяная глыба. Капитан сборной по выездке. Образец дисциплины. Крадётся по библиотеке в полночь, как вор.

Лестница на второй этаж. Потом — на третий. Здесь было темнее — окна узкие, свет едва проникал. Стеллажи — выше, плотнее, с книгами, которые пахли иначе. Не бумагой и чернилами — временем. Пылью столетий. Магией, впитавшейся в кожаные переплёты.

В конце третьего этажа — дверь. Не деревянная — железная. Тяжёлая, с рунической вязью по периметру, тускло мерцающей красным. Запертая. По-настоящему запертая.

Мы остановились.

— Руны, — прошептала я. — Защитные. Четвёртого порядка, если не ошибаюсь.

— Не ошибаешься, — Аларик рассматривал дверь. Его лицо в полумраке было сосредоточенным. Ни тени сомнения. Ни тени страха. Просто — задача, которую нужно решить. — Четвёртый порядок. Стандартная защита. Реагирует на чужую магию — если попытаться вскрыть заклинанием, руны активируют тревогу.

— И как мы—

— Не заклинанием.

Он положил ладонь на дверь. Не на руны — между ними. На голое железо. И — замер.

Я смотрела. И чувствовала — через связь, через ядро — как его сила потекла. Не вспышкой. Не потоком. Просачиванием. Медленно, тихо, как вода сквозь песок. Его тёмная энергия — густая, глубокая — обтекала руны. Не касалась их. Не активировала. Просто — проходила мимо. Как река обтекает камень.

Замок щёлкнул.

Дверь — открылась. Тихо. Без тревоги. Без вспышки.

Я уставилась на Аларика.

— Как?

— Руны реагируют на магическое воздействие, — ответил он, убирая руку. — На попытку взломать. Но если не ломать — если обойти, как воду обходят в русле, — они не замечают. Феррон научил меня на втором курсе. — Пауза. — Он, правда, не знает, для чего я это использую.

Он толкнул дверь. Мы вошли.

Запретная секция библиотеки Академии Лавиретти была — маленькой.

Я ожидала — что? Огромный зал. Стеллажи до потолка. Тысячи книг. Драматический свет и зловещая музыка.

Вместо этого — комната. Небольшая, квадратная, с одним окном — зарешечённым. Четыре шкафа — застеклённых, с дверцами на замках. Стол — один, маленький, со стулом. И — запах. Тот же, что в кабинете ректора, — старая бумага, чернила, пепел. Но гуще. Древнее. Как будто сам воздух здесь пропитался временем и не хотел отпускать.

Книг было немного — может, пятьдесят. Но каждая — другая. Не учебники, не пособия. Рукописи. Свитки. Фолианты в переплётах из кожи — не обычной, а странной: тёмной, чешуйчатой, с тиснением, которое меняло рисунок, когда я смотрела под другим углом.

— Ищем что-нибудь о верховных магах, — сказала я. — О корневом письме. О родах. О символах.

Мы разделились. Аларик — левые шкафы, я — правые.

Стёкла шкафов не были заперты — очевидно, руны на двери считались достаточной защитой. Я открыла первый шкаф. Запах ударил — густой, пряный, от которого закружилась голова.

Книги. Древние. Некоторые — без названий, без авторов, только символы на корешках. Другие — с названиями на архаичном диалекте, который я уже могла читать — медленно, по слогам, но могла.

«Природа магического ядра: исследования рода Таллиэн» — нет.

«Артефакты крови: создание и разрушение»— нет. Хотя — интересно. Потом.

«Руническая защита: высшие порядки» — нет.

«Иерархия древних родов: записки наблюдателя» — возможно. Я вытащила. Отложила.

— Лив, — голос Аларика. Тихий. Напряжённый. — Иди сюда.

Я подошла.

Он стоял у нижнего шкафа — того, что ближе к полу, в тени, куда почти не доставал лунный свет. В его руках была книга.

Нет. Не книга. Книга.

Она была — старой. Настолько старой, что переплёт — тёмно-коричневый, потрескавшийся — казался не кожей, а корой. Как будто книгу вырезали из ствола дерева и отполировали столетиями прикосновений. На обложке — ни названия, ни автора. Только — символ.

Спираль. Окружённая шестью точками.

Тот самый.

Тот, что я видела на прожилках лунников. Тот, что был среди символов на шкатулке. Тот, что ректор назвал частью знака рода.

— Это он, — прошептала я. — Аларик, это он.

Он кивнул. Молча. Протянул мне книгу.

Я взяла. Тяжёлая — тяжелее, чем выглядела. И — тёплая. Не от рук Аларика — сама по себе. Как камень в кармане. Как Прайм под седлом. Живая.

Я открыла.

Страницы — не бумажные. Пергамент. Плотный, желтоватый, исписанный мелким текстом — корневым письмом. Те же спирали, треугольники, переплетённые линии, что на шкатулке. Но — больше. Целые страницы. Десятки страниц.

И — рисунки. Деревья — генеалогические, ветвистые, с именами на каждой ветке. Символы родов — каждый в круге, каждый — уникальный. Карты — территорий? Владений? Я не могла прочесть — но видела структуру. Порядок. Иерархию.

— Я не могу прочесть, — сказала я. Голос — разочарованный. — Корневое письмо. Мне нужно время. И—

— Забираем, — сказал Аларик.

Я посмотрела на него.

— Забираем книгу. Из запретной секции. Ту, которую не должны были видеть.

— Да.

— Аларик, если нас поймают—

— Не поймают, — он сказал это с той абсолютной уверенностью, которая была его. Не показной — настоящей. — Мы вернём её. Когда прочтём. Но сейчас — нам нужна эта книга. И я не собираюсь ждать, пока бюрократия Министерства разрешит тебе узнать, кто ты.

Я смотрела на него. На тёмные глаза — горящие в полумраке. На лицо — решительное. На руки — те самые, которые держали поводья Грейва, которые останавливали мои выбросы, которые обнимали меня, — готовые.

— Ладно, — сказала я. — Забираем.

Мы вышли тем же путём. Аларик закрыл дверь — тем же методом, обтекая руны, — и мы прошли через тёмную библиотеку, через боковую дверь, через коридоры — бесшумно, как два призрака.

Дежурных мы не встретили. Рэй и первокурсница, видимо, были в восточном крыле — далеко от нас.

У лестницы к нашим комнатам Аларик остановился.

— Ко мне, — сказал он. — В моей комнате — стол больше. И свет — лучше. И — он замялся. На секунду. — Я хочу быть рядом, когда ты будешь читать.

Я кивнула.

Комната двести восемь.

Я была здесь впервые.

И — остановилась на пороге.

Не потому что комната была особенной. Она была — такой же, как моя. Те же серые стены. Та же узкая кровать. Тот же стол у окна, тот же шкаф, тот же каменный умывальник.

Но — другая. Потому что она была его.

На столе — не книги и тетради, как у меня. Седло — маленькое, тренировочное, — которое он, видимо, ремонтировал. Инструменты — кожаные ремни, иглы, нитки. Рядом — флакон с маслом для кожи. Запах — его запах: кожа, лошадиный пот, что-то горьковатое, незнакомое, правильное.

На подоконнике — ничего. Ни фотографий, ни медальонов. Только — маленький камень. Тёмный, почти чёрный, с красноватыми прожилками. Его камень — слёзный, как мой голубой, только другой. Тёмный, как его ядро.

Стены — голые. Ни рисунков, ни плакатов. Только — на одной, у кровати, — лист бумаги. Приколотый булавкой.

Я подошла ближе. Посмотрела.

И — замерла.

Это был мой рисунок. Тот, первый — лунник у ручья. Тот, что я показала на занятии Данары. Тот, что был в моей тетради.

— Откуда — начала я.

— Данара, — ответил Аларик. Он стоял у двери, скрестив руки, и его лицо — в тусклом свете магического светильника — было мягким. — Я попросил копию. Она сделала. — Пауза. — Это единственное украшение, которое мне нужно.

Я смотрела на рисунок. На тонкий серебристый стебель. На спиральные листья. На звезду из пяти лепестков.

Он повесил мой рисунок у кровати. Единственное, что на стене. Он засыпает, глядя на него.

Что-то внутри меня — не гул, не магия, что-то человеческое, простое, древнее — сжалось. Как кулак. Как сердце.

Я повернулась к нему. Он стоял — прямой, высокий, с тёмными глазами, которые смотрели на меня так, как смотрел всегда — терпеливо, глубоко, выжидающе. Как будто вся его жизнь была ожиданием этого момента.

Я подошла. Не быстро. Шаг за шагом. По каменному полу, мимо стола с седлом, мимо кровати, мимо всей его жизни — скромной, аскетичной, одинокой — до того дня, когда я вошла в эту Академию.

Я остановилась перед ним. В шаге.

Он не двигался. Не дышал. Его тёмные глаза — широко открытые, живые, перепуганные— смотрели на меня сверху вниз, и в них было всё — всё, что он прятал пять лет, что носил в себе шесть лет, что жило в его ядре столетиями.

Я подняла руки. Положила ладони на его лицо — как он делал, когда останавливал мои выбросы. Его скулы под моими пальцами. Его кожа — тёплая, чуть шершавая от щетины.

И — поцеловала его.

Сама.

Не он — я. Впервые.

Не отчаянно, как в тренировочном зале. Не нежно, как он целовал меня в щёку. По-другому. Медленно. Осознанно. Так, как целуют, когда выбирают. Когда не инстинкт, не выброс, не паника — а решение. Чистое, ясное, моё.

Его губы под моими — замерли. На секунду — одну бесконечную секунду — он был неподвижен. Как камень. Как скала. Как человек, который не верит.

А потом — ответил.

Его руки — те самые, сильные, с мозолями от поводьев — легли мне на талию. Притянули. Ближе. Его губы ожили — мягко, осторожно, как будто он боялся, что я исчезну, что это сон, что—

— Лив, — выдохнул он в мои губы. — Лив, я—

— Тише, — прошептала я. — Не надо слов.

— Надо, — его голос — ломкий, хриплый, дрожащий. — Надо, Лив. Потому что я — он отстранился. На сантиметр. Его лоб — к моему. Его дыхание — тёплое, рваное — на моих губах. — Потому что я люблю тебя.

Тишина.

Не пустая. Полная.

— Я люблю тебя, — повторил он. Тише. Увереннее. Как будто, произнеся это однажды, он понял, что может произнести снова. — Не потому что ядра. Не потому что связь. Не потому что столетия. Потому что — ты. Потому что ты рисуешь лунники и разговариваешь с лошадьми. Потому что ты не побоялась сказать мне «нет» перед всей Академией. Потому что ты — самый сильный человек, которого я встречал. И самый упрямый. И самый красивый. И я — люблю тебя. Каждую секунду. С того момента, когда ты соскользнула с Искры в мои руки в том чёртовом сарае.

Я в его объятьях — в комнате двести восемь, в полночь, с древней книгой на столе и лунниковым рисунком на стене, — и плакала. Не от горя. Не от страха. От того, что внутри — в том месте, где жил гул, где жило ядро, где жило всё — что-то расцвело. Как лунник. Как звезда. Как огонь, который ждал столетия, чтобы вспыхнуть.

— Я тоже, — прошептала я. И слова были мокрыми от слёз, и тёплыми от его дыхания, и настоящими — настолько настоящими, что стены комнаты двести восемь, кажется, вздрогнули. — Я тоже тебя люблю, Аларик. Люблю.

Он прижал меня к себе. Крепко. Так, как прижимают то, что боялись потерять и наконец — наконец — нашли. Его лицо — в моих волосах. Его руки — на моей спине. Его сердце — стучащее, быстрое, неровное, живое — под моей щекой.

И гул — мой и его — запел. Не тихо, не осторожно — полно. Как два голоса, которые наконец нашли свою песню.

Мы просидели до рассвета.

Не над книгой — хотя и над книгой тоже. Но сначала — просто сидели. На его кровати, плечо к плечу, рука в руке, в тишине, которая была полнее любых слов. Я — прижавшись к его боку, чувствуя его тепло, его дыхание, его присутствие. Он — обнимая меня одной рукой, второй — поглаживая мои волосы, медленно, ритмично, как гладят лошадь.

Потом — книга.

Мы открыли её на столе. Я — с карандашом .Он — с чистым блокнотом.

Корневое письмо. Страница за страницей. Я — медленно, по символу, по слогу — разбирала текст, используя то, что уже знала, и угадывая остальное по контексту. Аларик — записывал, систематизировал, структурировал. Его почерк — чёткий, ровный — ложился на бумагу строка за строкой.

К рассвету мы расшифровали — частично — три страницы. Из семидесяти.

Но эти три страницы содержали — генеалогическое древо. Одного из родов верховных магов. С именами. С датами. С символами.

И один из символов — в нижней ветви дерева, на самом краю, там, где ветка обрывалась, — был тем самым повреждённым знаком, который ректор не смог идентифицировать.

Обрыв. Пустота. Линия, ведущая в никуда.

Отречённая ветвь.

— Это она, — прошептала я. — Это линия моей матери. Здесь.

Аларик сжал мою руку.

— Мы найдём, — сказал он. — Обещаю.

Я вернулась в свою комнату на рассвете. Тихо. Через стену — его комната. Его тепло. Его гул. Рядом.

Я села на кровать. Прижала к груди камень — голубой, пульсирующий. Посмотрела на медальон с портретом мамы и папы.

Мама, папа. Я нашла кое-что. Я ещё не знаю, что именно. Но — нашла. И я не одна. Я больше не одна.

Я закрыла глаза.

И — только на секунду, на одну короткую секунду — позволила себе вспомнить. Его губы. Его голос. Его слова — я люблю тебя. Три слова, которые изменили всё. Которые были всем.

Потом — стук в дверь.

Я вздрогнула. Открыла глаза.

— Лив! — голос Марго. Приглушённый. Взволнованный. — Лив, открой! Быстро! У меня новости!

Я встала. Открыла дверь.

Марго стояла на пороге. В пижаме — розовой, с кружевом, которую она сшила себе на прошлой неделе. Волосы — распущены, тёмные, вьющиеся. Лицо — горящее. Глаза — огромные. И на её губах — улыбка, которую я не видела никогда. Не дерзкая, не весёлая, не яркая — сияющая. Как если бы кто-то зажёг внутри неё свечу и она не могла погаснуть.

И — на её руке — серебряный браслет. Тот самый. Реликвия Вейнаров. Но — рядом с ним — что-то ещё. Тонкое. Золотое. Кольцо.

— Марго, — сказала я. Медленно. Глядя на кольцо.

— Что—

— Закрой дверь, — прошептала она. — Закрой дверь, Лив. И сядь.

Я закрыла. Села на кровать. Марго — рядом. Её руки — дрожали. Не от страха — от чего-то другого. От того, что не помещалось внутри и рвалось наружу.

— Лив, — сказала она. И голос — Маргошин голос, всегда громкий, всегда уверенный — был тихим. Хрупким. Как стекло. Как первый лёд. Как счастье, которое боишься спугнуть. — Лив, я вышла замуж.

Тишина.

Одна секунда.

— Что? — произнесла я.

— Я вышла замуж, — повторила она. И — рассмеялась. Тихо, сквозь слёзы, которые уже текли по её щекам, прозрачные, счастливые. — За Лиама. Сегодня ночью. Тайно.

Я сидела. Смотрела на неё. На кольцо — тонкое, золотое, с крошечным камнем. На браслет — серебряный, с гербом Вейнаров. На её лицо — мокрое, сияющее, невозможное.

— Как? — это было единственное слово, которое я смогла произнести.

— Ректор, — сказала Марго. И вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Ректор Кроу. Он имеет право проводить магические брачные церемонии — это часть его полномочий, старый закон, никто не пользуется, но он есть. Лиам узнал. Конечно Лиам узнал — он Вейнар, они находят всё. — Она всхлипнула. — Он пришёл ко мне вчера вечером. С кольцом. Встал на колено. Сказал: «Марго Тирс, я обещал, что попрошу тебя по-настоящему, когда придёт время. Время пришло. Не потому что я готов — я буду готовиться всю жизнь. А потому что каждый день без тебя — потерянный. И я не хочу больше терять».

Она замолчала. Посмотрела на кольцо. Повернула его на пальце — медленно, как будто проверяя, что оно настоящее.

— Я сказала «да», — прошептала она. — Лив, я сказала да. И мы пошли к ректору. В полночь. В пижамах. Ректор открыл дверь, посмотрел на нас — на Лиама в штанах и рубашке навыпуск, на меня в этой пижаме, — и сказал: «Господин Вейнар, госпожа Тирс. Я полагаю, это не может подождать до утра?» И Лиам ответил: «Нет, господин ректор. Не можем».

— И ректор согласился?

— Он вздохнул. Долго. Потёр переносицу. Потом — улыбнулся. Лив, ректор Кроу улыбнулся. Я чуть не упала. — Она всхлипнула снова. — Он провёл церемонию. Простую. Короткую. Магическую — настоящую. Наши ядра соединились. Не как у вас с Алариком — по-другому. Не древняя связь — новая. Созданная здесь, сейчас, нами. — Она подняла руку. Браслет и кольцо — серебро и золото — мерцали рядом. — Я теперь Вейнар, Лив. Марго Вейнар. — Она рассмеялась. — Боги. Марго Вейнар. Звучит невозможно.

Я смотрела на неё. На мою подругу. На мою сестру — потому что чем, если не сестрой, была мне Марго Тирс? Нет — Марго Вейнар.

И — обняла её.

Крепко. Молча. Так, как обнимают людей, когда слова — любые слова — слишком малы для того, что чувствуешь.

— Лив, — прошептала Марго в моё плечо. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Я умираю, когда ты молчишь.

Я отстранилась. Посмотрела ей в глаза — карие, с золотыми искрами, мокрые, сияющие.

— Ты обещала, — сказала я, — что я буду на твоей свадьбе. Первый ряд. В серебристом платье.

Марго моргнула. Потом — рассмеялась. Громко. По-Маргошиному.

— Официальное торжество, — сказала она, вытирая слёзы, — через неделю. Ректор настоял — сказал, что тайная церемония — это магически достаточно, но социально — нет. Нужны свидетели, документы, праздник. — Она ухмыльнулась. — И торт. Эгнис уже в курсе. Она сказала: «Наконец-то. Я ждала с первого дня».

— Эгнис знала?

— Эгнис всегда знает. Это её суперсила. Не магия — интуиция.

Мы сидели на кровати — две девчонки в полутьме, в пижаме и в платье, с мокрыми глазами и улыбками, которые не помещались на лицах. За окном — рассвет. Серый, холодный, обычный. Но — другой. Потому что всё было другим.

— Лив, — Марго взяла мою руку. Сжала. — Я хочу, чтобы ты знала. Ты — первый человек, которому я рассказала. До Мэтта. До Майкла. До всех. — Пауза. — Потому что ты — моя лучшая подруга. Моя сестра. И без тебя — без того, что ты пришла в эту Академию, без того, что ты есть — ничего этого не было бы. Потому что Лиам приехал из-за Аларика. А Аларик изменился из-за тебя. А я встретила Лиама из-за тебя. Всё — из-за тебя.

— Марго

— Не перебивай. Я ещё не закончила. — Она вздохнула. Глубоко. — Я хочу, чтобы ты была моим свидетелем. На официальной церемонии. Через неделю. Ты — и Аларик. Два свидетеля. Два Вейнара. — Она подмигнула. — Ну, один Вейнар и одна будущая Вейнар.

— Марго!

— Что? Я констатирую. Как Майкл. Только с лучшим вкусом.

Я рассмеялась. Громко. Свободно. Так, как смеялась в кухне Эгнис в свой первый день — только теплее. Полнее. Счастливее.

— С удовольствием, — сказала я. — Буду свидетелем. В серебристом платье. На первом ряду.

Марго сияла.

— Идеально, — сказала она. — А теперь — спать. Потому что через три часа — завтрак. И я должна выглядеть как невеста, а не как привидение.

Она встала. Пошла к двери. Остановилась. Обернулась.

— Лив?

— Да?

— Спасибо. За всё. За всё.

И — ушла.

Я легла. Натянула одеяло. Закрыла глаза.

Голубой камень на тумбочке — пульсировал. Ярко. Счастливо.

За стеной — комната двести восемь. Аларик. Его гул — ровный, тёплый, родной.

На столе — листок с расшифровкой. Три страницы из семидесяти.

— На губах память о его губах. О его словах — я люблю тебя.

В мире — Марго Вейнар. Звучит невозможно. Звучит правильно.

Лив

Голос. Тихий. Близкий. Его.

— Слышу, — прошептала я.-Я люблю тебя.

И — камень вспыхнул.

Ярче, чем когда-либо. Голубым. Чистым. Живым.

И за стеной — я почувствовала — тёмный камень на его подоконнике вспыхнул тоже.