Оливия Рейн

Не грубо — не так, как кружится обычная лошадь. Он завертелся, как серебряный волчок, — задние ноги чеканили ритм на одной точке, передние

летели по дуге, и его тело — мощное, стальное, — изгибалось с той невозможной гибкостью, которая отличала мракоходцев от всех остальных пород.

Полукруг. Сто восемьдесят градусов. Три темпа галопа.

Он остановился. Точно. Чисто. Как по линейке.

Тишина.

Потом — голос Аларика. Тихий. Потрясённый.

— С первого раза?

Я погладила Прайма по шее. Он фыркнул — довольно, чуть самодовольно.

— Мы друг друга понимаем, — сказала я.

На четвёртом занятии — пассаж.

Это было красивее всего.

Пассаж — укороченная, возвышенная рысь, при которой лошадь словно парит над землёй, каждый шаг — замедленный, пружинистый, с долгой фазой подвисания. Когда Аларик показал мне на Грейве — первый и единственный раз за эти дни он сел в седло — я замерла.

Грейв на пассаже был — ночным ветром. Чёрное тело, серебряная грива, каждый шаг — как удар сердца. Он двигался, и земля под ним, казалось, отступала, давая ему место, и воздух уплотнялся, держа его наверху на долю секунды дольше, чем дозволяла гравитация.

— Теперь ты, — сказал Аларик, спешиваясь.

Я попросила Прайма.

Серебряный мракоходец поднялся — вверх, выше, выше— и пошёл. Каждый шаг — пружина. Каждый темп — полёт. Я сидела в седле и чувствовала, как земля уходит из-под копыт, и мир замирает, и единственное, что существует, — ритм Его и мой. Один на двоих.

Я слышала, как Бран — стоявший у конюшни, якобы чинивший уздечку, а на самом деле смотревший, — тихо присвистнул.

Аларик молчал. Долго. Потом — когда я остановила Прайма и он перешёл на шаг, и туман рассеялся, и солнце легло на манеж золотыми полосами, — сказал:

— Лив.

— Да?

— Ты готова.

Я посмотрела на него. На его лицо — серьёзное, горящее, — и поняла: он не шутит. Он не преувеличивает.

— За четыре занятия? — спросила я.

— За четыре занятия ты сделала то, на что у большинства уходят годы.

Принимание, смена ноги, полупируэт, пассаж — четыре ключевых элемента выездки высшего класса. И ты выполнила каждый с точностью, которую я видел — он замолчал. Подобрал слово. — Никогда Я никогда не видел такой точности у наездника с твоим стажем.

— Может, дело не во мне. Может, Прайм—

— Прайм — половина. Вторая половина — ты.— Он шагнул ближе. Положил ладонь на шею Прайма — рядом с моей рукой. — Вы — одно целое. Как Грейв и я.

Как — он не договорил, но его тёмные глаза сказали всё.

Как мы.

Дни потекли — быстро, ярко, полно.

Тренировки — каждое утро. Я и Прайм оттачивали элементы до автоматизма, до того состояния, когда тело действует само, а разум — свободен. Аларик стоял у ограды — строгий, требовательный, безжалостный в точности — и каждое его замечание было как огранка алмаза: убрать лишнее, оставить суть.

— Плечо, — говорил он. — Левое. Опусти на сантиметр.

Я опускала.

— Поводья. Мягче.

Я смягчала.

— Дыхание. Ровнее. Прайм дышит с тобой. Если ты задерживаешь — он задерживает.

Я выравнивала.

И постепенно — занятие за занятием — то, что было набором отдельных элементов, стало целым.Программой. Выступлением. Танцем — двух тел, двух разумов, двух сердец, движущихся как одно.

Магия — вместе.

После возвращения Аларика Феррон выполнил свою часть договора. Новые руны — седьмого порядка, тёмно-багровые, пульсирующие собственным ритмом — были установлены в тренировочном зале. Аларик присутствовал на каждом практическом занятии — стоял рядом, в контакте,и я чувствовала его ядро — тёмное, глубокое — как опору, как берег, как стену, о которую можно опереться.

С ним рядом — всё было иначе.

Русло — строилось быстрее. Чище. Каналы — наполнялись ровнее, без скачков и провалов. Сила текла — не рвалась, не хлестала, послушная, управляемая, и я направляла её — точно, как Аларик учил, как лошадь, как воду, как дыхание.

Феррон наблюдал. Записывал. Кивал — сухо, коротко. На четвёртом совместном занятии сказал:

— Рейн. Когда я сказал «забор с дырами» — я забираю свои слова обратно. Это уже не забор. Это — стена.

— Спасибо, профессор.

— Не благодарите. Работайте.

Хейз — на теории — задавала всё более сложные вопросы. И я — отвечала. Не всегда правильно, не всегда полно, но отвечала. Формулы, которые три недели назад были бессмысленным набором символов, теперь обретали смысл. Как язык, который учишь долго и мучительно, а потом — в одно мгновение — начинаешь понимать.

Данара — на алхимии — перестала предупреждать о взрывах. Потому что взрывов больше не было. Мои зелья — работали.Не идеально, но работали. А рисунки — те самые, в раздувшемся блокноте — стали такими точными, что Данара однажды попросила скопировать три страницы для учебного пособия.

— Безупречно, — сказала она. Уже привычно.

Я была лучшей на курсе.

Не сразу. Не в один день. Но — к концу второй недели после возвращения Аларика — это стало фактом. Контрольные — высшие баллы. Практические — без сбоев. Теория — Хейз перестала задерживать меня после занятий, потому что не было нужды.

Майкл — который знал всё, — однажды посмотрел на мои оценки и сказал:

— Статистически, Рейн, ты сейчас на уровне лучших студентов четвёртого курса. При том, что ты здесь — шесть недель. — Пауза. — Это не аномально.

— Спасибо, Майкл.

— Это не комплимент.

— Знаю. Рекомендация.

— Констатация. Но — да. Впечатляет.

Я улыбнулась. Он — почти— улыбнулся в ответ.

Но не всем это нравилось.

Мелочи — поначалу. Мелочи, на которые я не обращала внимания. Тетрадь, исчезнувшая со стола в библиотеке — я нашла её через час, в другом конце зала, с вырванными страницами. Чернильница, опрокинутая на мою сумку — случайно, как объяснил тот, кто сидел рядом, хотя я видела, как двигалась его рука. Слухи — новые, злые, — что я обманываю на контрольных, что Аларик помогает мне на экзаменах, что мои оценки — подделка.

Потом — крупнее

Мой блокнот — тот самый, с рисунками, с формулами, с месячной работой — оказался в луже во дворе. Мокрый. Испорченный. Магический карандаш от Мэтта — сломан пополам. Серебряный наконечник — снят.

Я стояла во дворе, держа в руках мокрые страницы, и чувствовала, как гул внутри рычит. Не пульсирует — рычит. Как зверь, которому сделали больно.

— Кто? — голос Аларика. За спиной. Тихий. Стальной.

Я обернулась. Он стоял — прямой, высокий, с лицом, на котором не было ничего, — и это ничего было страшнее любого гнева.

— Не знаю, — сказала я. — Но..

— Я знаю, — ответил он.

И ушёл.

Я не видела, что произошло. Не слышала. Но через два часа Зак Пирс — мелкий, быстроглазый, с нехорошим расчётливым блеском — сидел в кабинете ректора с белым лицом и трясущимися руками. А рядом с ним — двое старшекурсников, которых я видела мельком, но не знала по имени.

Аларик вернулся ко мне — в библиотеку, где я пыталась восстановить испорченные записи — с новым блокнотом. Кожаная обложка. Чистые страницы. И — магический карандаш. Новый.С серебряным наконечником, на котором была гравировка.

Я прочитала.

«Для невероятной.»

— Аларик, — начала я.

— Не нужно, — он положил блокнот передо мной. — Это больше не повторится. Гарантирую.

— Что ты сделал?

— То, что нужно.

— Что ты сделал, Аларик?

Он посмотрел на меня. Тёмные глаза — спокойные.Абсолютно спокойные. Как поверхность озера, под которым — бездна.

— Я объяснил, — сказал он.

— Доступно. Что ты — под моей защитой. Что Прайм — под моей защитой. Что твои вещи— под моей защитой. И что следующий, кто тронет что-либо из перечисленного, будет иметь дело лично со мной.— Пауза. — И с ректором. Которого я проинформировал обо всех инцидентах. Подробно.

— Зак?

— Пирс отстранён от занятий на неделю. Его сообщники — на две. Ректор вызвал их родителей. — Ещё одна пауза. — Он также намекнул, что следующее нарушение повлечёт отчисление.

Я смотрела на блокнот. На карандаш. На гравировку.

— Спасибо, — сказала я. Тихо. Серьёзно.

— Не за что, — ответил он. И добавил — ещё тише, почти шёпотом: — Никто. Никогда. Не тронет тебя. Я рядом.

Я не ответила. Просто — положила свою руку на его. На столе, в тишине библиотеки, между нами и остальным миром.

Гул — мой и его — совпал. Как всегда. Как каждый раз.

Мы были — вместе.

Не в том смысле, в каком шептались по углам. Не в том, в каком ухмылялись младшекурсницы и хмурилась Линда Кейт. Вместе — глубже. Связано.

Утро — конюшня. Вместе. Прайм и Грейв, бок о бок, по тропе через лес. Лунники у ручья — светились ярче, когда мы проезжали мимо, и Аларик однажды сказал: «Они реагируют на нас. На двоих. Одна ты зажигаешь их. Вместе — мы их раскаляем.»

Завтрак — в большом зале. За одним столом. Марго, Мэтт, Майкл — и Аларик. И Лиам, конечно, — но о нём позже.

Занятия — рядом. Он сидел в последнем ряду — как всегда, — но теперь я чувствовала его присутствие, как чувствуют тепло камина через всю комнату. И он чувствовал моё. Иногда — на лекциях — я ловила его взгляд. Одну секунду. Тёмные глаза, в которых горел тот свет, который видела только я. И я улыбалась. И он — почти — улыбался в ответ.

Вечер — тренировочный зал. Магия. Его ладонь — на моём плече, на руке, на спине — стабилизатор, якорь, берег. Моя сила — текущая через каналы, голубая, светлая — и его, тёмная, глубокая, рядом, внутри,переплетённая с моей, как два ручья, впадающих в одну реку.

И — коридоры. Ночные, пустые, освещённые рунами. Мы шли к своим комнатам — двести семь и двести восемь, Разговаривали:О магии. О лошадях. О книгах, которые я читала. О его семье — немного, осторожно, как ходят по тонкому льду. О моей — больше, свободнее, потому что мои родители были далеко, и говорить о них было легче, чем молчать.

— Я хочу, чтобы ты их увидел, — сказала я однажды. — Маму и папу. Когда когда всё это закончится.

— Когда закончится? — спросил он.

— Обучение. Разобраться с моим происхождением. Научиться контролировать

— Это не закончится, Лив, — он остановился у моей двери. Повернулся. Тёмные глаза — серьёзные.— Магия — не курс лечения. Она — часть тебя.Как дыхание. Как кровь. Ты не закончишь с ней. Ты врастёшь в неё. — Пауза.

— И я хочу увидеть твоих родителей. Очень.

— Почему?

— Потому что они вырастили тебя. А значит — они хорошие люди.

Он наклонился. Поцеловал меня — нежно, в лоб, в то место, где начинались волосы. И — ушёл в свою комнату.

Я стояла у двери двести семь с горящим лбом и улыбкой, которую не могла согнать с лица.

Марго и Лиам. Они были — неизбежностью.

Я поняла это в первый же день, когда увидела, как Марго покраснела.Это было событие, сопоставимое по масштабу с извержением вулкана.

Лиам Вейнар — младший, светлый, солнечный — оказался всем, чем Аларик не был. Открытым,лёгким, шумным.Он смеялся — громко, заразительно, запрокидывая голову. Он шутил — много, иногда невпопад, иногда блестяще. Он заходил в столовую и зал менялся— не так, как менялся от Аларика, не замирал, а оживал. Как будто кто-то прибавлял громкость.

Он подошёл к Марго на второй день. Просто — подошёл, сел рядом, и сказал:

— Марго Тирс. Мне нравится, как звучит это имя. Можно я буду произносить его часто?

Марго — Марго, которая всегда знала, что сказать, которая не терялась никогда— посмотрела на него и выдала:

— Э да?

С этого момента Лиам был — везде, где была Марго. Он сидел рядом с ней на обедах. Провожал на занятия. Носил её сумку — не спрашивая, просто забирал из рук, и она позволяла, что было вторым чудом после покраснения.

Он помогал ей с учёбой — не как Майкл, сухо и энциклопедически, а по-своему.Терпеливо. Весело. Превращая каждую формулу в историю, каждое правило — в шутку.

— Смотри, — говорил он, сидя рядом с ней в библиотеке (я видела из-за стеллажа, не подслушивала — наблюдала,разница существенна). — Магический контур — это как выкройка для платья. Линии — разрезы. Узлы — швы. Если шов кривой — платье разваливается.Если ровный — сидит идеально.

— Ты сравнил магию с кройкой? — Марго уставилась на него.

— А почему нет? Ты — мастер кройки. Значит, ты уже понимаешь структуру. Осталось перенести.

Марго моргнула. Посмотрела на формулу. Потом — поняла!

— Боги, — выдохнула она. — Это работает.Лиам, это работает!

Он улыбнулся. Той самой солнечной улыбкой, от которой Марго каждый раз забывала, что собиралась сказать.

Они стали парой через десять дней. Не объявляли — не нужно было. Все видели. Все знали. Лиам держал её за руку в коридорах — открыто, не стесняясь, не прячась. Марго — сияла. Буквально. Её карие глаза — с теми самыми золотыми искрами — горели так ярко, что Майкл однажды сказал:

— Тирс, вам следует обратиться к целителю. Ваши глаза излучают аномальное количество света. Это может быть симптомом.

— Симптомом чего?

— Счастья — ответил Майкл невозмутимо. — Крайне заразное состояние. Рекомендую карантин.

Мэтт смеялся. Я смеялась. Даже Аларик — улыбнулся.

Лиам остался в Академии. Ректор принял его на третий курс — после тестирования, которое, по словам Майкла, было «стандартной процедурой, хотя фамилия Вейнар, возможно, ускорила процесс». Его комната была в том же западном крыле — через два коридора от Аларика и меня.

Он вписался мгновенно. Как будто всегда здесь был. С Мэттом — подружился за сутки: они оба любили лошадей, обоим было тесно в стенах, оба предпочитали действие теории. С Майклом — нашёл общий язык через книги: Лиам читал не так много,как Майкл, но читал быстро и запоминал всё, что вызвало у Майкла редкое явление — уважение.

А потом — браслет.

Это случилось через три недели после приезда Лиама.

Вечер. Большой зал. Ужин. Мы сидели за нашим столом — нашим,уже по-настоящему нашим: Аларик, я, Марго, Лиам, Мэтт, Майкл. Шесть человек. Семья— не по крови, по выбору.

Лиам был — странным весь день. Тихим. Задумчивым. Он улыбался — но медленнее. Смеялся — но реже. Марго заметила. Я видела, как она бросала на него обеспокоенные взгляды, как трогала его за руку — ты в порядке?— и он кивал, и улыбался, и менял тему.

После ужина — когда зал начал пустеть, и люди расходились по комнатам — Лиам встал.

— Марго, — сказал он. И голос его был другим. Не весёлым. Не лёгким. Серьёзным. Таким, какого я у него никогда не слышала. — Подожди.

Она замерла. Посмотрела на него — снизу вверх, с лицом, на котором — я видела— мелькнул страх.

Лиам достал из кармана что-то маленькое. Положил на стол. Перед Марго.

Браслет.Серебряный. Тонкий. Изящный. Не современный — старый,древний, с тем тусклым, благородным блеском, который бывает только у вещей, переживших столетия. На браслете — гравировка: две пересечённые линии, переплетённые, как ветви дерева, и между ними — роза. Герб Вейнаров.

Марго смотрела на браслет. Не дышала.

— Это семейная реликвия, — сказал Лиам. Голос — ровный, тихий.

— Моя прабабка носила его. И её мать до неё. И — до неё. — Он сглотнул.

— В нашей семье его дарят — он замолчал. Провёл рукой по волосам — тот же жест, что у Мэтта: нервничает. — Его дарят женщине, на которой собираешься жениться.

Тишина. Абсолютная. За столом — все замерли. Я — замерла. Аларик — рядом со мной — замер, и я почувствовала, как его рука нашла мою под столом и сжала.

— Я не прошу тебя сейчас,— продолжал Лиам. — Мы молоды. Мне восемнадцать. Тебе — девятнадцать. Мы знакомы три недели. Это — безумие. Я знаю. — Пауза. — Но я — Вейнар. И Вейнары не ждут, когда точно знают. А я — знаю.

Он взял браслет. Поднял. Протянул Марго.

— Это — обещание, — сказал он. — Не предложение — обещание. Что я буду рядом. Что когда придёт время — когда мы оба будем готовы — я попрошу тебя по-настоящему. С кольцом. С цветами. С коленом на полу. Со всем, что ты заслуживаешь. — Его глаза — серые, как небо после дождя — горели.

— А пока Если ты примешь

Марго смотрела на него. Лицо — белое. Глаза — огромные. Губы — дрожащие.

Потом — медленно как во сне — она протянула руку.

И Лиам надел браслет ей на запястье.

Серебро легло на кожу — холодное, тяжёлое, живое. Гравировка вспыхнула — едва заметно, мягким серебряным светом — и погасла.

Марго подняла руку. Посмотрела на браслет. Потом — на Лиама.

— Три недели, — прошептала она. — Три недели, Лиам Вейнар. Ты знаешь меня три недели.

— Достаточно, — ответил он. И улыбнулся.

Марго рассмеялась. Сквозь слёзы. Громко, звонко, по-Маргошиному. И — бросилась ему на шею.

Мэтт присвистнул. Майкл закрыл книгу.

— Вейнары, — пробормотал он. — Статистически невозможная семья. Оба. Оба— с первого взгляда. Вероятность — ноль целых—

— Майкл,— сказала я.

— Да?

— Молчи!

Он замолчал. И — улыбнулся. По-настоящему. Впервые на моей памяти.

Аларик сидел рядом со мной. Его рука — по-прежнему в моей, под столом. Его тёмные глаза — мягкие, нежные, гордые— смотрели на младшего брата, обнимающего рыдающую от счастья Марго.

— Ты знал? — прошептала я.

— Он спрашивал моего разрешения, — ответил Аларик. Так же тихо. — Вчера. Я сказал — давно пора.

— Три недели, Аларик.

— Вейнары не ждут, — повторил он слова брата. И — посмотрел на меня. И в его взгляде — в этих тёмных, бездонных глазах — было обещание. Такое же. Тихое. Глубокое. Навсегда.

Я сжала его руку.

Одно целое.

Позже — когда зал опустел, и мы шли по коридору к нашим комнатам — Аларик и я, Лиам и Марго, — Марго вдруг остановилась.

— Лив, — сказала она. И подняла руку — ту, с браслетом. Серебро мерцало в свете рун. — Лив.Помнишь, я просила пригласить меня на свадьбу?

— Помню, — я улыбнулась. — И на крестины.

— Отмена. — Она сияла. — Теперь — ты приглашена на мою свадьбу. Первый ряд. В платье, я которое я сошью , серебристом.

Лиам рассмеялся. Аларик — улыбнулся

Я обняла Марго. Крепко.

— С удовольствием, — прошептала я ей в ухо.

Ночью — в комнате двести семь, в тишине, в темноте — я лежала и слушала.

Гул внутри — ровный, тёплый, полный. И рядом — за стеной, в комнате двести восемь — его гул. Совпадающий. Синхронный. Родной.

Камень на тумбочке — пульсировал голубым. Ярко. Счастливо.

Лив

Голос. Тихий. Близкий.Его.

— Слышу, — прошептала я. — Спокойной ночи, Аларик.

И — где-то за стеной — я почувствовала его улыбку.

Глава 11 Древняя кровь

Стук в дверь пришёл до рассвета.Я знала этот стук. Резкий, короткий, официальный — три удара, ровные, как метроном. Тот же, что разбудил меня перед первым визитом к ректору. Тот же, что не предвещал ничего лёгкого.Я открыла глаза. Комната двести семь — тёмная, тихая. За окном — ни рассвета, ни звёзд, только плотная, непрозрачная чернота, какая бывает в последний час перед утром. Голубой камень на тумбочке пульсировал — быстрее обычного. Тревожно.— Госпожа Рейн, — голос за дверью. Другой, не тот, что в прошлый раз, но с тем же казённым безразличием. — Ректор просит вас. Немедленно.Я встала. Оделась — в темноте, на ощупь, привычными движениями. Тёмно-синее платье от Марго — я носила его почти каждый день, и оно стало второй кожей, привычной, своей. Заплела волосы. Повесила медальон на шею.Секунду — одну секунду — я постояла у стены. У той стены, за которой была комната двести восемь. Его комната. Я положила ладонь на камень — холодный, шершавый — и прислушалась.Гул. Тихий. Ровный. Спящий. Аларик ещё не проснулся. Его ядро пульсировало медленно, сонно, как дыхание человека в глубоком сне.Не буди, — подумала я. — Пока не буди. Может, ничего страшного. Может, это простоНо камень в кармане пульсировал быстро. И я знала — что просто не бывает, когда ректор вызывает до рассвета.Я убрала руку от стены. Вышла из комнаты. И пошла за посыльным.Кабинет ректора встретил меня запахом пепла.Не камина — камин горел, как всегда, ровно и тепло, — а другого пепла. Бумажного. На столе — обычно заваленном свитками и документами — было почти пусто. Только один лист. Один — в центре стола, освещённый тусклым магическим светильником.И ректор.Элиас Кроу сидел за столом, но — иначе, чем обычно. Не откинувшись в кресле. Не с домиком из пальцев. Он сидел наклонившись вперёд, опираясь локтями на стол, и его лицо — обычно спокойное, мудрое, с той усталой иронией, которую я научилась узнавать.Он поднял голову, когда я вошла.— Госпожа Рейн, — сказал он. — Садитесь.Я села. В то же кресло — потёртая кожа, высокая спинка. Кресло, в котором я сидела в свой первый день в Академии. В котором узнала о своём ядре, о пятом уровне, о том, что мои каналы — другие.Сколько раз можно переворачивать жизнь в одном кресле?— Я получил ответ, — сказал ректор. Просто. Без предисловий. Без пауз. — Из архива Министерства. По символам с вашей шкатулки.Я сжала подлокотники. Кожа скрипнула под пальцами.— Ответ оказался — он замолчал. Потёр переносицу. Жест — усталый, человеческий, которого я у него раньше не видела. — Сложнее, чем я предполагал. Значительно сложнее.Он взял лист со стола. Развернул к себе. Я видела — на обратной стороне — строки мелкого текста и рядом — перерисовки папиных символов, но уже с пометками, расшифровками, стрелками.— Символы на шкатулке, — начал он, — не принадлежат ни к одному из известных магических алфавитов, зарегистрированных в Министерстве. Ни к древнему диалекту, ни к руническому письму, ни к алхимической нотации. Архивист потратил одиннадцать дней, прежде чем нашёл частичное совпадение. — Пауза. — В закрытой секции. В документах, доступ к которым имеют семь человек во всём Министерстве.Я молчала. Ждала. Сердце стучало — громко, неровно, — и гул внутри шевелился, настороженный, как зверь, почуявший запах.— Символы, — продолжал ректор, — принадлежат к так называемому корневому письму. Это система знаков, которая использовалась — и, предположительно, используется до сих пор — верховными магами.— Верховными магами, — повторила я. Слова были пустыми. Я не понимала.— Госпожа Рейн, — ректор положил лист на стол и посмотрел на меня, — то, что я сейчас скажу, не является общедоступным знанием. Большинство магов — включая профессоров этой Академии — знают о верховных магах столько же, сколько обычные люди знают о магии: слухи, легенды, обрывки. Реальность — значительно сложнее.Он встал. Подошёл к книжному шкафу. Достал книгу — старую, в потрёпанном переплёте, без названия на обложке. Положил на стол.— Верховные маги, — сказал он, — это не должность. Не титул. Не организация. Это род. Древний. Закрытый. Насчитывающий, по разным источникам, от двух до четырёх тысяч лет непрерывной истории.Он открыл книгу. Страницы — пожелтевшие, хрупкие, покрытые мелким текстом и рисунками — зашелестели под его пальцами.— Род верховных магов устроен по принципу жёсткой иерархии. Во главе — Совет, состоящий из глав семей. Семьи — это не семьи в обычном смысле. Это линии крови. Каждая линия несёт определённый тип магии — не приобретённый, а наследственный. Передающийся только по крови. Только внутри рода.— Как — я подобрала слово, — как породы?Ректор посмотрел на меня. Без осуждения.— Если угодно — да. Грубая аналогия, но верная. Верховные маги выведены. Не природой — собой. Столетиями браков внутри рода, тщательного отбора, контроля за наследованием. Их магический потенциал — значительно выше, чем у обычных магов. Их ядра — мощнее, глубже, с резонансными частотами, которые — он замолчал. Посмотрел на меня. — Которые обычные маги не способны достичь.Тишина. Камин потрескивал. Я слышала собственное дыхание — неровное, рваное.— Вы хотите сказать, — медленно произнесла я, — что я— Я хочу сказать, — ректор сел обратно, — что символы на вашей шкатулке — корневое письмо верховных магов. Что означает: человек, положивший шкатулку в вашу корзину — ваша мать, ваш отец, или кто-то, действовавший от их имени, — принадлежал к этому роду.Мир — сдвинулся. Не упал, не рухнул — сдвинулся, как картина на стене, которую задели плечом. Чуть-чуть. Но достаточно, чтобы всё стало криво.— Моя мать, — прошептала я. — Или отец. Были верховными магами?— Один из них — точно. — Ректор выдержал паузу. — Архивист смог расшифровать часть символов. Три из семи. Первый — знак рода. Конкретной семьи идентифицировать не удалось — знак повреждён, часть линий стёрта, возможно, намеренно. Второй — защитная печать. Запечатывающее заклинание, привязанное к крови конкретного человека. Шкатулку может открыть только тот, чья кровь совпадает с кровью того, кто её запечатал.— Моя, — сказала я. — Моя кровь.— Вероятнее всего — да. Если шкатулка была оставлена для вас — а всё указывает на это, — то печать привязана к вашей крови. — Ещё пауза. — Третий символ — самый важный. Архивист определил его как знак отречения.— Отречения?— Отречения от рода. Формального, ритуального разрыва кровных связей. Человек, нанёсший этот знак, отрёкся от своей семьи. Или — был отречён.Я сидела в кресле. Руки — на подлокотниках. Пальцы — белые от напряжения. И думала — медленно, мучительно,— о том, что это означает.Моя мать. Или мой отец. Верховный маг. Из древнего, закрытого рода с жёсткой иерархией. Отрёкся — или был отречён. И — оставил меня. Двухлетнюю.На пороге приюта. С шкатулкой, запечатанной кровью, и без единой записки.Почему?— Браки, — сказал ректор, как будто услышав мой невысказанный вопрос. Может, и услышал — гул внутри меня шевелился всё сильнее, и стены кабинета чувствовали это, я видела, как руны у камина мерцнули. — Браки и помолвки верховных магов заключаются рано. Иногда — при рождении. И — почти никогда — по любви. По статусу. По стратегии. По необходимости сохранить линию крови.Он помолчал.— Если ваша мать была членом такого рода, — продолжал он, — и если вы — внебрачный ребенокСлово ударило. Не больно — глухо. Как камень, упавший на дно колодца.Внебрачный.— то ваше существование было бы угрозой. Для рода. Для линии крови. Для системы. Внебрачный ребёнок верховного мага — скандал. Не просто семейный — политический. Браки заключаются по договору. Нарушение договора — нарушение иерархии. А иерархия для верховных магов — всё.— И поэтому — мой голос был тихим, хриплым, не моим, — поэтому она меня оставила?— Возможно — для вашей защиты, — сказал ректор. И в его голосе — впервые за весь разговор — была мягкость. — Госпожа Рейн, я не знаю вашу мать. Не знаю обстоятельств. Но — знак отречения. Она отреклась от рода. Или была отречена. И после этого — оставила вас там, где вас не найдут. В обычном приюте. Среди обычных людей. С шкатулкой, которую может открыть только ваша кровь. — Пауза. — Это не поступок человека, который бросает ребенка. Это поступок человека, который прячет.Прячет.Я закрыла глаза. И увидела — не видением, не магией, просто воображением — женщину. Безликую, безымянную. Стоящую ночью на пороге каменного здания. С ребёнком — маленьким, белоголовым, с голубыми глазами. И шкатулкой — тёмной, запечатанной кровью.Зачем? Что ты положила внутрь? Что ты хотела, чтобы я нашла?И — кто ты?Я открыла глаза. Посмотрела на ректора.— Можно ли узнать больше?Он вздохнул. Потёр переносицу — снова тот усталый, человеческий жест.— Можно. Но — сложно. Верховные маги — закрытый род. Они не контактируют с Министерством, не подчиняются его юрисдикции, не регистрируют рождения и браки в общем реестре. Вся информация о них — фрагментарная. Устаревшая. Часто — намеренно искажённая. — Он помолчал. — Для того чтобы узнать больше — для того чтобы узнать, кто ваша мать, какой семье она принадлежала и почему отреклась, — нужно встретиться с ними. Лично. С верховными магами.— Встретиться, — повторила я. — Просто так? Прийти и спросить?— Не просто так. И не спросить. — Ректор посмотрел на меня, и в его серых глазах было что-то — предупреждение. — Верховные маги не принимают просителей. Они принимают равных. Или тех, кто может доказать своё право. — Пауза. — Шкатулка. Если вы откроете её — если сможете открыть — то, что внутри, может быть этим доказательством. Ключом. Правом на вопрос.— Но шкатулка — у моих родителей. В поместье. За сотни миль.— Я знаю. — Он кивнул. — И я уже написал вашим родителям. С просьбой доставить шкатулку в Академию. Через магическую курьерскую службу — защищённую. — Пауза. — Это займёт время, госпожа Рейн. Дни. Может, недели. И я хочу, чтобы вы понимали: то, что мы найдём — если найдём — может быть непростым.Непростым.Я сидела в кресле, и мир вокруг меня — стены, камин, книги, лицо ректора — плыл. Не как в тот день в столовой — не размывался, не терял форму. Просто — двигался. Медленно, неуловимо, как земля, которая вращается, и ты вдруг чувствуешьэто вращение.Верховные маги. Древний род. Закрытая иерархия. Браки по принуждению. Внебрачный ребёнок. Отречение. Защита.Мать, которая спрятала меня.Отец, которого я не знаю.Кровь, которая течёт в моих венах — древняя, мощная, чужая.И — я. Лив Рейн. Девочка из приюта. Дочь земледельца. Ученица Академии.Кто я?Вопрос — старый, знакомый, мучительный — поднялся из того места, где я держала его столько времени, и ударил в грудь. Как кулак. Как волна. Как Гул взорвался.Не как в тренировочном зале. Не как в столовой. Тише. Но — глубже. Как будто не сила рвалась наружу, а земля проваливалась подо мной, и я падала — вниз, в темноту, в ту бездну, которая жила внутри и которую я старательно не трогала.Свечение — молочно-голубое — вспыхнуло на ладонях. Потом — на руках. Потом — везде. Под кожей, по венам, по всему телу, как жидкий свет, как расплавленное серебро. Воздух в кабинете загустел — я чувствовала это, как чувствуешь давление на глубине: уши, виски, грудь.Книги на полках задрожали. Чернильница на столе ректора подпрыгнула. Светильник на стене мигнул — раз, другой — и погас.— Госпожа Рейн, — голос ректора. Ровный — почти ровный. — Дышите. Контроль. Русло. Вспомните.Я пыталась. Русло. Каналы. Берега. Но — всё было залито. Река стала океаном, и берега исчезли, и я тонула — в собственной силе, в собственном страхе, в вопросах, на которые не было ответов.Кто я? Кто моя мать? Почему она меня оставила? Что во мне такого, что нужно прятать?Свет усиливался. Стены кабинета — старые, толстые, пережившие четыреста лет — застонали. Руны у камина вспыхнули багровым — защита, активирующаяся автоматически. Но — недостаточно. Я видела — сквозь пелену света — как трещина побежала по потолку. Тонкая, как волос. Но — трещина.— Рейн! — голос ректора. Уже не ровный.И тогда — дверь.Она не открылась — влетела внутрь. Обе створки — одновременно, с грохотом, от которого рама треснула. И на пороге — он.Аларик.Он был — не одет. Не в форме, не в рубашке — в чём спал: свободных штанах, босой, с голым торсом, с волосами, торчащими во все стороны, с лицом, на котором — паника. Чистая, неприкрытая, сырая паника. Маски — нет. Брони — нет. Просто-мужчина, который проснулся от того, что его ядро закричало, и бежал через всё крыло, через лестницы, через коридоры — босиком, без раздумий — потому что она была в опасности.— ЛИВ! — его голос — не крик, а вопль, рваный, хриплый, отчаянный.Он пересёк кабинет в три шага. Не обошёл стол — перешагнул опрокинутый стул. Встал передо мной — между мной и ректором, между мной и миром — и схватил меня за руки.Его ладони — горячие, живые, знакомые — сомкнулись на моих. И — как в тренировочном зале, как в сарае, как каждый раз — его ядро встретило моё.Тёмное — к светлому. Глубокое — к яркому. Берег — к океану.Свет — остановился. Не погас — замер. Как волна, застывшая на гребне. Как дыхание, задержанное на полувздохе.— Лив, — его голос. Тихий теперь. Тихий. — Лив, я здесь. Слышишь? Я здесь.Я слышала. Сквозь гул, сквозь свет, сквозь бездну — слышала. Его голос. Его дыхание. Его сердце — быстрое, испуганное, живое — стучащее в такт моему.Одно целое— Дыши, — шептал он. Его лоб прижимался к моему. Его руки — на моих. Его ядро — внутри моего, переплетённое, вросшее, как корни двух деревьев под землёй. — Дыши, Лив. Я держу. Я держу.Я дышала. Вдох. Выдох. Вдох.И — медленно, как отлив, как рассвет, как боль, которая уходит, — свет начал гаснуть. Не резко — мягко. Как будто кто-то убавлял яркость, поворачивая невидимый регулятор. Голубое сияние втягивалось обратно под кожу — по рукам, по венам, — и каналы, которые были разорваны, залиты, уничтожены, — восстанавливались. Не сами — он восстанавливал. Его сила — тёмная, спокойная — текла по нашим сцепленным рукам и латала. Дыру за дырой. Трещину за трещиной.Свет погас.Тишина.Я сидела в кресле. Аларик стоял передо мной на коленях — на коленях, босой, с голым торсом, с мокрыми от пота волосами — и держал мои руки, и его ладони дрожали.Я посмотрела на него. На его лицо — бледное, измученное, с тёмными кругами, которых не было час назад. На его глаза — широко открытые, живые, полные того, что я больше не могла отрицать.— Аларик, — прошептала я. — Прости. Я—— Не смей, — его голос. Хриплый. Надломленный. — Не смей извиняться. Никогда.Он поднял мою руку. Прижал к своим губам. Не поцелуй — просто прикосновение. Его дыхание — тёплое, рваное — на моих пальцах.За столом — ректор. Я забыла о нём. Совсем. И теперь — повернула голову — увидела.Элиас Кроу стоял у стены. Книга, которую он показывал, — на полу. Чернильница — опрокинута. Стул — перевёрнут. Трещина на потолке — длинная, от стены до стены, тонкая, но настоящая.Его лицо было — белым. Глаза — серые, спокойные, старые — смотрели на нас без страха.С пониманием.— Господин Вейнар, — сказал он. Голос — ровный. Профессиональный. Как будто двадцатилетний студент не вломился в его кабинет босиком и не предотвратил выброс, который мог разнести стену четырёхсотлетнего здания. — Благодарю вас.Аларик не обернулся. Не отпустил моих рук.— Не за что, — ответил он. Глухо. Сквозь зубы.— Нет, — ректор покачал головой. — Есть за что. Вы почувствовали выброс через два крыла и три этажа. Вы прибыли за — он посмотрел на часы на стене, которые каким-то чудом не пострадали, — сорок секунд. И вы остановили то, что мои защитные руны — четвёртого порядка, между прочим — не смогли сдержать.Он помолчал.— Связь ядер, — сказал он тихо. — Теперь я понимаю, почему Феррон запросил руны седьмого порядка.Аларик наконец повернул голову. Посмотрел на ректора. На трещину в потолке. На перевёрнутую мебель.— Что вы ей сказали? — его голос был тихим.Опасным.— Правду, — ответил ректор. Не защищаясь. Не оправдываясь. Просто — правду. — О её происхождении. О том, что мы выяснили. — Пауза. — Она имела право знать.Аларик молчал. Я чувствовала — через сцепленные руки — как его ядро гудит. Не спокойно. Защитно. Как зверь, стоящий между своим детёнышем и угрозой.— Аларик, — я сжала его пальцы. — Он прав. Я просила его узнать. Это моё решение.Он посмотрел на меня. Долго. Его тёмные глаза — всё ещё живые, всё ещё открытые, без маски, без брони — искали что-то в моём лице. Нашли.— Ты в порядке? — спросил он. Тихо. Только для меня.— Сейчас — да, — ответила я. — Потому что ты здесь.Его пальцы на моих — сжались. Потом — расслабились.Он встал с колен. Выпрямился. Повернулся к ректору. И — надел маску. Не целиком — трещина осталась, широкая, светлая, — но достаточно, чтобы голос снова стал ровным.— Что вы узнали? — спросил он.Ректор посмотрел на меня. Разрешаешь? Я кивнула. Он рассказал — коротко, сухо, без деталей. Верховные маги. Древний род. Символы. Возможное внебрачное происхождение. Защита.Аларик слушал. Молча. Неподвижно. Его лицо не менялось — но я чувствовала, через связь, через ядро, через ту нить, которая соединяла нас глубже слов, — как внутри него поднимается что-то. Не гнев. Не страх. Что-то третье. Решимость.Когда ректор закончил, Аларик кивнул.— Шкатулка, — сказал он. — Когда она будет здесь?— Дни. Может, недели.— Мы будем ждать. — Он посмотрел на меня. — Вместе.Ректор кивнул. Потом — медленно, как будто взвешивая каждое слово, — добавил:— Я продолжу поиски. Верховные маги — закрытый род, но не невидимый. У меня есть контакты. Люди, которые знают людей, которые — он не договорил. — Я обещаю вам, госпожа Рейн: я найду больше. О вашей матери. О вашей семье. О том, почему вас спрятали.— Спасибо, — сказала я. И — впервые за всё утро — мой голос был твёрдым. Не дрожащим, не хриплым. Твёрдым. — Спасибо, господин ректор. За всё.Он посмотрел на меня. Потом — на Аларика, стоящего рядом, босого, с голым торсом и лицом, на котором — за маской, за бронёй — горела та решимость, которая не гаснет.— Идите, — сказал он. — Оба. Отдохните. Занятия сегодня — отменены. Для вас обоих. — Пауза. — И, господин Вейнар?— Да?— Наденьте рубашку. Студенты ещё спят, но проснутся через час, и мне бы не хотелось дополнительных слухов.Мы шли по коридору. Утреннему, пустому, холодному. Аларик — босиком, в штанах и ничего больше. Я — в тёмно-синем платье, с руками, которые всё ещё чуть светились под кожей.Он держал мою руку. Крепко. Не отпуская.— Верховные маги, — сказал он. Тихо. Задумчиво.— Да.— Твоя мать — из древнего рода. С жёсткой иерархией. С браками по принуждению. — Он помолчал. — И она отреклась. Ради тебя.— Может быть.— Не может быть. Точно. — Он остановился. Повернулся ко мне. В утреннем свете — сером, предрассветном — его лицо было открытым. Настоящим. — Лив. Послушай.— Слушаю.— Кем бы ты ни была — кем бы ни была твоя мать, какой бы ни была твоя кровь, — ты — Лив. Дочь Виктории и Александра Рейн. Моя нев — он запнулся. И — тихо, осторожно, как произносят слово, которое боятся разбить, — моя Лив. И это не изменится. Что бы мы ни нашли в той шкатулке. Что бы ни сказали верховные маги. Ничто — не изменит этого.Я смотрела на него. На тёмные глаза — светящиеся. На ямочки на щеках — те самые, которые появлялись, когда он был настоящим. На его руку — держащую мою, тёплую, крепкую, непоколебимую.— Я знаю, — сказала я. — Я знаю, Аларик.Он наклонился. Поцеловал меня — в лоб. Мягко. Долго. Как обещание.И мы пошли дальше. По коридору. К нашим комнатам. Двести семь и двести восемь.