Откровения животных двора

- А тебя? – спросил в ответ подросток и ухмыльнулся, быстро пробубнив, - надеюсь нет.

Я не совсем понял его слов, потому сначала молчал, потом под нос себе сказал:

- Странно.

- Что странно? – раздалось, стоило только мне закончить.

- Что за мной никто не пришел.

- А должны были? – Селезень вдруг закинул ногу на ногу и облокотился руками назад.

- Наверное. – Я провел пальцем по подоконнику, проверяя, насколько он чистый. Затем на секунду я задумался о том, что и правда никто не пришел. – Не знаю.

Я вспомнил о паре фраз, что услышал из уст перешептывающихся одноклассников:

- Самого главного ведь называют Львом?

- Самого главного, - насмешливо протянул Селезень, - да. Кличка. – На секунду он замялся, потом продолжил. – Прозвище.

- Он скоро уезжает? В этом году я не видел его в школе.

- В прошлом году выпустился. – Антон грустно покачал головой. Молчал целую минуту, затем добавил. – Да, уезжает. – Парень нахмурился, и я заметил, как он с легкой обидой дернул ногой. – Говорит, что его уже достало каждый день преодолевать такой огромный маршрут до университета.

- А кто станет главным, когда Лев уедет?

- Никто не знает. – Наигранно пожал плечами старшеклассник и отвернулся, переведя взгляд на дверную защелку.

- Мне казалось, вы друзья, к тому же, раз ты такой важный, то должен знать. – Я тоже смущенно отвел взгляд, понимая, что этот разговор совсем не нравится моему собеседнику.

Ближайший десяток секунд никто не произносил ни слова.

Потом, сглотнув, юноша промямлил:

- Я.

Ничего не поняв, я уставился на него, Селезень бросил на меня быстрый взгляд и, заметив мою растерянность, повторил более четко:

- Я. – Он совсем немного помолчал. – Я буду вожаком.

Слегка напрягшись, я перевел взгляд на свои колени.

Видимо, желая переменить тему, старшеклассник спросил:

- Почему ты не даешь сдачи? – Селезень склонил голову в бок, почесав запястье и уставившись на меня.

Провожаемый его взглядом, я прижал ладони к подоконнику и на слегка дрожащих руках поднялся.

Я пожал плечами и поджал под себя ноги, положив подбородок на острые коленки.

- Так кого ты назвал мерзким уродом, который хочет тебя убить? – Юноша поправил ворот рубашки.

- Они не убьют меня. – Отрезал я, потом добавил – я это по-глупости ляпнул.

- Не меняет дела. – Мой собеседник прижался затылком к окну, сложив руки замочком на животе. – Кто?

- Калмыков. – Тяжело вздохнув, я вспомнил эту неприятную рожу, которую невероятно сложно было бы назвать лицом. – И друзья его, - рваная фраза при беспокойном вдохе.

- Кто?

- Таракан и Лещ.

Селезень усмехнулся, неосознанно я заметил, что лишь его смешки не выглядели злыми и жестокими.

- Послушай, неужели ты думаешь, что если я такая важная шишка во дворе, то знаю каждого, кто в нем живет по кличке? – Парень поглаживал один свой палец другим.

Я не ответил на вопрос.

Вместо этого постарался и вправду вспомнить, как их зовут. Лещ и Таракан. Лещ и Таракан. Нет, ну у них же есть настоящие имена и фамилии. Какие? Я удивленный тем, что не могу вспомнить (ведь память у меня хорошая), начал судорожно перебирать всевозможные варианты. В конце концов, ведь учителя их как-то называют. Осталось вспомнить как.

Я сидел больше минуты, молча тараня взглядом стекло и все пытался отрыть в свой памяти имена обидчиков. Ответ, правда, оставался все тем же.

Не прекращаясь, в моей голове крутилось: Лещ и Таракан, Лещ и Таракан.

Я рвано выдохнул и озадаченный своим поражением в борьбе с собственным разумом твердо огрызнулся:

- Не важно ведь, как их зовут, эти имена тебе ничего не скажут.

- Ты хочешь, чтобы я тебе помог? – Селезень выгнул бровь, моя грубость явно не поднимала ему настроения.

В ответ я только кивнул и застенчиво прикусил губу.

- Имена. – Отрезал старшеклассник и выпрямил ноги.

Я максимально сосредоточился и напряг мозг. В конце концов, я должен вспомнить хотя бы фамилии.

- Калмыков, его зовут Андрей. – Я мысленно кивнул сам себе.

- Про него ты уже говорил. Он единственный?

- Нет.

Юноша пожал плечами, как бы наталкивая продолжать.

- Ещё Маркин и Дождин. – С неприязнью я слегка поморщился, - они друзья Калмыкова.

- Окей, - протянул парень.

Мы оба молчали где-то минуту, потом Селезень соскочил с подоконника и многозначно уточнил:

- Так, - почесал тонкое запястье, - Калмыков, Маркин и Дождин?

- Да. – Задержав дыхание от волнения, промямлил я, сложно было поверить, что один лишь разговор может решить эту проблему, успевшую за короткое время стать главной в моей жизни.

Впрочем, признаться, я не верил до самого конца.

- И с этим надо разобраться сегодня, - пробубнил старшеклассник себе под нос.

Я не успел сказать что-либо в ответ.

Юноша щелкнул, и дверка открылась, прошло всего пол секунды и Селезня и след простыл.

В моей памяти зафиксировался только ускользающий черный силуэт.

Никто не удивится, если я скажу, что к гаражам в тот день не подходил и на пушечный выстрел. Признаться, в тот день я вообще не выходил из дома и всё время с опаской поглядывал на окно своей скромной комнаты (мы живем на первом этаже, и обидчики знают это).

В следующее утро я уже смутно помнил о том, что сказал мне Селезень, я уже говорил, что не возлагал надежды на его слова и не верил в то, что он станет мне помогать. В школу я собирался не свойственно для себя медленно, соблюдая приличную временную дистанцию между каждым действием. Неприятное почти осязаемое ожидание беды, с которой я готов был встретиться в тот день в классе, угнетало меня. То короткое расстояние от подъезда до дверей школы далось мне с огромным трудом, ноги стали свинцовыми, и я еле мог поднять какую-то из них, чтобы сделать шаг.

По этой причине я опоздал, что совершенно мне не свойственно. Смею предположить, что все, включая учителя, подумали, что я заболел.

Я ждал конца. Когда носки моих туфель оказались на пороге класса географии, я уже и не помнил одного слова, сказанного Селезнем.

Вобрав в свои легкие побольше воздуха и уже приготовившись слушать агрессивные высказывания, терпеть нападки, я сделал шаг.

На меня поднялось с десяток удивленных глаз. Где-то вдалеке полушепотом послышалось еле разборчивое хрипловатое:

- А я уж думала прибили.

Я старался не обращать на это внимание, попутно игнорируя разрешение войти от робкой молодой учительницы.

Мой собственный взгляд был направлен на никого иного, как Калмыкова, сердце пропустило пару глухих тусклых ударов – задира бросил на меня торопливый взор и уткнулся в парту, стараясь не двигаться, казалось, поднеси сейчас тыльную сторону ладони к его носу и ты не почувствуешь теплое дыхание на коже.

Я таранил его взглядом всего несколько секунд, но этого мне хватило, чтобы все понять. Уставляя взгляд на Леща, я уже знал, что тот будет сидеть, по обыкновению, сгорбившись и прожигать глазами дырку в парте точно также, как и его друг.

На Таракана я даже не удосужился взглянуть.

Меня отпустило, чувство было такое, словно с моей спины сняли валун. Затем я удивился и ошарашенный побрел к своей парте.

Усевшись на стул, я, непривычно для себя, подпер голову левой рукой и задумался, совершенно не сосредотачиваясь на уроке.

Конечно, я сразу понял, что произошло. Я не мог даже и представить свою благодарность, она была просто настолько огромной, что не помещалась в мои мысли. Я рвано выдохнул. На секунду меня выбросило обратно в класс, я зажмурился.

Доносится какой-тот голос. Учитель? Исток. Русло. Дельта. О чем мы говорим? Напрягаюсь, чтобы голос перестал звучать так, словно за бетонной стенкой. Что-то, кажется, про реки. Всё равно, как не старайся, у меня не выходит разобрать что-либо кроме отдельных слов и смазанных звуков.

Я стараюсь дышать ровнее, мысленно считаю до 10 и снова до 1.

Неужели правда помог?

Селезень помог мне?

Больше я не о чем не мог думать, почти сверхъестественная мысль засела в моей голове, и я даже не обратил внимание на звонок, который прозвучал, казалось, слишком рано.

Задумчиво и неторопливо я складывал вещи в портфель, когда мимо почти прокрался Калмыков. Увидев знакомые серые кроссовки, я поднял голову, не ожидая, что мальчик смотрит на меня.

Его лицо было даже краснее, чем обычно, щеки сильно надуты, а глаза словно впали, настолько они казались малюсенькими. Сильно приглядевшись, можно было разглядеть небольшую капельку пота, стекающую по его толстой шее.

- Ты это… - промямлил он, глупо почесав затылок, - прости меня. – Было видно с каким трудом, граничащем со страхом, ему дались эти слова. Задира поднял голову, его свинячьи глазки блеснули, улавливая информацию. – И Леща с Тараканом тоже прости.

Я ничего не сказал. Пару секунд просто пялился на припухшее лицо Кабана, затем кивнул, скрывая ухмылку.

Этот ужас закончился.

Мой собеседник уже развернулся, когда в голову ему пришла еще одна мысль, он повернул ко мне голову и добавил, шмыгнув массивным носом:

- И всех остальных прости. – Он помедлил секунду, затем добавил, - ну, одноклассников.

После этих слов Калмыков быстро, как только мог, вылетел из класса. Я увидел, как за ним торопливо засеменили его дружки. Все трое скрылись за дверью.

Я, не показывая виду, заликовал, впервые за долгое время на моем лице промелькнула довольная улыбка.

Из класса я вышел совершенно другим человеком, расправил плечи и гордо поднял голову. В груди моей разливалась теплая благодарность.

Вот уже я замечал, как лучи недавно взошедшего солнца игрались, переливаясь, в волосах проходящих мимо людей, а не просто светили в глаза, ослепляя на пару секунд.

Вот уже я не таращился с отвращением на темно-желтые пятна на бежевом деревянном полу, а шел, подняв подбородок.

Вот уже давящие синие стены второго этажа показались какими-то незнакомо красивыми.

Вот уже кабинет математики не вызвал тугое сжимание сердца, а растянул, как сладкий мед, на моем лице еще более широкую улыбку. Вот уже я почуял еле уловимый приятный запах цветов, стоящих на подоконнике.

Вот уже я неторопливо и с толком разложил вещи по своей части парты.

Вот уже я совсем раскрепощенно вышел в коридор и стал неторопливо прогуливаться мимо окон, выходящих на то самое дерево, которое я еще вчера разглядывал, думая, что обречен.

Я на носках обуви развернулся и лицезрел открытую дверь в мужской туалет. Что-то неряшливо засовывая в широкий карман, из него вытек Селезень. Юноша двинулся вперед, непривычно элегантно пружиня на черных кедах. Поначалу он меня совсем не заметил, но затем видимо почувствовал на себе взгляд и поднял глаза на меня.

Какая-то странная неразличимая эмоция озарила его блестящие бусинки, на лице появилась сдержанная улыбка. Он молча кивнул, спрашивая, вероятно, отстали ли от меня.

Я кивнул в ответ, и улыбка моя стала еще шире.

Селезень хихикнул, а я еще раз благодарно кивнул.

Затем мы прошли мимо друг друга и уже не могли подавать знаков. Я в приподнятом настроении и смущаемый удивлением от того, что познакомился с человеком, который легко смог решить мои проблемы, продолжал движения взад-вперед по коридору.

Я навернул уже немало кругов и до звонка оставалось совсем немного времени, когда дверь, за которой находились пожарные лестницы, скрипнула и на этаж ступил Дмитрий Васильевич. Он работает в нашей школе заместителем директора и всегда был крайне озабочен поведением обучающихся, потому, каждое его появление вызывало озадаченный кипишь и рассасывание учеников по кабинетам.

Однако же, я остался на прежнем месте.

Дмитрий Васильевич – невысокий пухлый мужчина лет 45-ти с очень выразительными карими глазами и шероховатой кожей.

Он несколько секунд стоял в раздумьях, затем почесал затылок крепкой рукой и грузными шагами направился в сторону туалета, из которого пару минут назад манёвренно выскользнул Селезень.

За следующей немой картиной я наблюдал издалека, но это не помешало мне без каких-либо трудностей всё понять.

Замдиректора вошел в туалет и уже меньше, чем через десяток секунд, выскочил оттуда с крайне возмущенным, ошарашенным и беспокойным видом. Совсем скоро он с силой дернул дверь, ведущую на главную лестницу, и скрылся.

Казалось, я все сразу понял. Лишь чтобы подтвердить свою определенно верную теорию, я отправился к туалету.

Стоило только зайти, как мне в нос ударил знакомый запах. Точно такое же я чувствовал вчера, когда Селезень пускал в потолок почти невидимые струйки дыма.

Сконфуженно я запустил руку в волосы и потрепал их. Надеясь, что все обойдется, я, поднявшись на носочки, нараспашку открыл все окна и, уходя из злосчастного туалета, оставил дверь открытой, чтобы всё проветрилось. В тот момент я наивно понадеялся, что директор не поверит Дмитрию Васильевичу без доказательств.

Сразу, как я оказался за распахнутой дверью, прозвенел звонок.

Прошла половина урока и Светлана Игоревна уже настойчиво предлагала кому-нибудь выйти и показать решение задачи на доске, когда в дверь постучали.

Прошло пару секунд и в класс, деловитой походкой преодолевая расстояние от порога до учительского стола, явился Дмитрий Васильевич, а следом за ним, сердито нахмурившись, вошел Петр Игнатович.

Весь класс, с маленьким растерянным промедлением, встал.

- Какой класс? – Отрезал замдиректора, начиная раздражающе настукивать пальцем по столу.

- 6в – Пролепетала моя соседка, нелепо хлопая большими серо-голубыми глазами.

- Садитесь, дети, - как всегда спокойным и уверенным голосом обратился к нам директор. Потом он перевел взгляд на своего зама и, слегка пожав плечами, спросил. – А есть ли смысл заходить к шестиклассникам?

- Ты...Вы не знаете, какие сейчас пошли дети, - настороженно и с подозрением мужчина окинул нас взглядом. – К тому же… - задумался он, - они могли видеть…что-нибудь.

Петр Игнатович вздохнул, пытаясь казаться крайне спокойным и заинтересованным, но в его голосе чувствовалась львиная доля раздражения. Наверняка всё это отвлекало его от каких-то действительно важных, по его мнению, дел.

Все молча ожидали, что будет дальше. Светлана Игоревна села на свой стул и начала довольно, казалось, безразлично заполнять что-то в большом бумажном журнале.

- Так что… - Прервал тишину Васильевич. Он вновь почесал морщинистый затылок. – Например. – Указал мужчина на меня взглядом и жестом руки. – Вы, молодой человек, кажется, были в коридоре. Не заметили ничего странного?

Сердце бешено забилось в груди, легкая дрожь начала подкашивать ноги. Врать в глаза самому замдиректора… Я ведь уже давно догадался, что именно так торопливо Селезень скинул в карман своих брюк.

Спиной я чувствовал, как на меня все смотрят, как пара любопытных носов склонились ближе, прислушиваясь.

- Ничего такого не замечал. – Отчеканил я и театрально пожал плечами. Сами собой глаза соскользнули на директора, наши с ним взгляды встретились, и я резко опустил голову в пол. – Ничего не видел. – Уверенно повторил я.

- Может, кто-нибудь…? – Неловко начал Петр Игнатович, заложив руки перед собой, его светло-коричневые глаза скакали с одного ученика на другого, словно сканируя.

Я поежился, когда «очередь» дошла до меня.

Мужчине никто не ответил и он, развернувшись, сказал задумчиво, словно сам себе:

- Обычные дети.

И начал удалятся из класса мерными шагами.

Дмитрий Васильевич еще раз смерил каждого неопределенным взглядом, азартный блеск в его глазах слегка притух, и он тоже вышел за порог, бросив Светлане Игоревне:

- Извините, что помешали.

Как только замдиректора скрылся, класс заметно оживился, налился шепотом, кто-то стал перекидывать какие-то бумажки, где-то кто-то вполголоса спросил:

- Че вообще произошло?

Этот вопрос остался без ответа, как и сотня других, наполнивших класс беспрерывным шумом.

Учительница недовольно пилила нас глазами, уже зная, что не заткнуть.

- Тихо! – Своим обыкновенно хриплым приглушенным голосом рявкнула Собака, все ее возгласы были бесконечно похожи на лай.

Она, сосредоточившись, впечаталась в экран своего телефона, спрятанного на коленях.

- Короче, - начала она, заправив за ухо беспокойную каштановую прядь. – Кого-то из старшаков спалили с сигами в туалете.

По классу пролетела волна шепота.

- А, нет! – Вдруг тявкнула Собака. – Короче, зам зашел в туалет, а там воняло сигами и теперь они ходят по кабинетам и что-то выискивают.

- Откуда инфа? – Спросил писклявый мальчишечий голос откуда-то с задних парт.

Девочка многозначительно подняла тонкий палец вверх и сказала с гордостью:

- Знакомые из других классов.

- Ну и идиоты. – Вынес кто-то свой неуместный вердикт.

- Кто?! – Возмущенно и по-собачьи сморщила нос Морякова.

- Они.

- Кто они? – Зло прохрипела Лера, видимо, думая, что задевают ее знакомых.

- Директор и зам. Они на что надеются?

Собака обмякла, понимая, что зря разозлилась. Стараясь исправить ситуацию, она выпрямилась и, окинув всех до предела нелепой улыбкой, сказала:

- Так бы сразу и сказал. – Она еще шире растянула свой тонкогубый рот. – Согласна. Тупизм.

Повисло всеобщее молчание, Светлана Игоревна уже встала, озадаченно посмотрела на время и подошла к доске, когда кто-то произнес окончательный вердикт:

- Уж нам бояться нечего.

Я совсем не слушал учительницу, уставив взгляд в парту, я сидел и думал о своём поступке.

Соврать зам директору. Соврать Петру Игнатовичу! Соврать всем!

Постепенно, тараня взглядом гладкую деревянную поверхность, я стал полностью забывать о том, что для меня сделал Селезень. Намного больше меня начала волновать ложь администрации. Да и все происходящее… Это ведь неправильно, ну, курить в туалете, ему всего… Сколько? Где-то 15 или 16. Это неправильно. Так делать нельзя.

Внутри у меня всё бурлило, кипело и крошечными пузырьками выпрыгивало, обжигая кожу, по которой я начал волнительно скрести концом острого карандаша.

Я всегда так сильно хотел отомстить им всем, сделать что-то, чтобы они все поплатились за свою глупость и жестокость.

И мне выдалась невероятная возможность.

Не знаю, что двигало мной. И, сотни раз обдумывая свой поступок, я так и не нашел ответа на вопрос почему сделал это.

Но как только прозвенел звонок, я торопливо собрал вещи, вылетел из класса и вороватыми быстрыми шагами направился на этаж выше. В кабинет директора.

Стук по плотной черной двери и где-то внутри треплется надежда, что не разрешат войти.

- Входите, - спокойный размеренный голос.

Я дергаю за ручку и вхожу, окидывая взглядом небольшой кабинет.

Смотрю на Петра Игнатовича, он здесь один, не могу понять, удивлен ли он или же уже знал, что я приду.

- Вы хотите о чем-то сказать? – директор складывает руки замочком, готовый выслушать.

- Да.

Мужчина берет маленький листочек для заметок и ручку.

- Ещё раз, - говорит он.

- Его зовут Антон. Он из десятых, кажется. – Скудное описание. Я вижу в глазах Петра Игнатовича легкое недопонимание. – С зелеными волосами.

- А, - вырывается из уст директора.

Он смотрел в мои испуганные неуверенные глаза и что-то хотел добавить, но промолчал, лишь выдавив:

- Никто не узнает, что это ты. – Мужчина отодвинул от себя крошечный листок, на которым слегка расплывчатым почерком было написано: «Антон Мельников. 10а».

Дверь за моей спиной закрылась, и я на негнущихся ногах поплелся в кабинет музыки. Ни о чем в тот момент я не думал.

Поднявшись на последний – четвертый этаж, я побрел по коридору, глядя в пол. Я не видел вокруг - только их обувь.

Неожиданно в глаза мне бросились знакомые черные кеды, я поднял взгляд и увидел слегка взволнованное лицо Селезня. Он искренне мне улыбнулся, а затем его лицо исказилось легким волнением. Я постарался выдавить улыбку в ответ, но вышло из рук вон плохо.

Наши пути разминулись. Я обернулся и посмотрел вслед юноше, он неторопливо шагал дальше, пока вдруг его плеча не коснулась странноватая веснушчатая девчонка, по всей видимости – его одноклассница. Девушка начала говорить и лицо Антона сначала нахмурилось, а потом стало настолько бледным, что начало отдавать зеленым.

Я испуганно отвернулся – сразу понял, куда сейчас отправится мой новый знакомый. Руки мои покрылись мурашками, и я сглотнул противный комок.

Селезню здорово за это всё влетело. Удивительно, что его не поставили на учёт.

Никто так и не узнал, кто именно рассказал про него директору.

А я так и не понял, зачем сделал это.

У Крылова есть басня, которая называется «Волк и Журавль». Смешно и странно, что я – Журавль, вдруг поступил как волк…

Илька или утро для раненного хищника

Мне было 12, когда моя мама, женщина не то, чтобы спортивная, но очень любившая смотреть на спортсменов, отдала меня на лёгкую атлетику.

Сначала мне там не понравилось. Мы занимались на старом стадионе, в раздевалках на территории которого всегда было холодно и влажно. Да и к тому же, нашим тренером была пожилая женщина, которую звали Светлана Алексеевна. Она была очень строгой, всегда следила за каждым нашим движением и, если мы вдруг останавливались, чтобы завязать шнурки, всегда тихо подходила со спины и проверяла: не халтурим ли мы. Её голос был очень властный и громкий, а указания чёткие. Светлана Алексеевна не терпела непослушания, если кто-то смел хотя бы раз ответить ей что-то, что она посчитает грубостью и хамством, то женщина выгоняла этого «кого-то» в раздевалку, и ему приходилось сидеть в холоде, ожидая конца занятия, ведь если плюнуть и уйти, то тренер тут же отчислит тебя. На самом деле, я думаю, что любой, кто хотя бы недолго ходил на какую-то спортивную секцию, скажет, что видал таких. Это не редкость.

Но потом мне стало нравится на лёгкой атлетике. Даже не смотря на злого преподавателя и холодные раздевалки. Всё дело в людях. Уже через год мы с нашей командой, состоявшей из девочек 11-13 лет, стали неплохими знакомыми, которые иногда собирались для совместных прогулок или иногда ночёвок. Через два года мы все уже стали хорошими друзьями, после каждой тренировки недолго гуляли на площадке недалеко от стадиона. Через три года мы стали семьей. Семьёй, за которую каждый стоял стенной, которая была намного крепче, чем любое кровное родство. Помимо того, в этом возрасте мы уже начали знакомится с мальчиками, что ездили с нами на соревнования и не гнушались того, чтобы при продолжительных поездах в другие города проводить свои вечера в их комнатах, скрытно играя в карты, сидя на полу.

Да и, помимо того, не многие поймут эту невероятную атмосферу, когда ты идешь в выходные утром на тренировку, а воздух такой свежий и лёгкий, что хочется вдохнуть его как можно глубже и идти, нелепо улыбаясь. Не многие поймут, как сильно сжимается сердце, когда встаешь в низкий старт и, затаив дыхание, ждешь выстрел стартового пистолета. Не многие поймут, какого это, после соревнований прийти в комнату гостиницы и без сил рухнуть кровать, прижав руки к влажной груди.

Этот спорт давался мне легко, может за счёт того, что я всегда была очень активным ребенком, а может быть и по более личным причинам. Мне нравится думать именно о том, что я так неравнодушна к этому спорту, так как он, просто-напросто, мне по душе.

Я, можно выразиться, горела этим спортом, пылала диким пламенем, жаром, буйствующим костром. Но всё изменил один день.

Проснулась я от того, что где-то за окном громко, но плохо различимо пели птицы. Когда я открыла глаза, то сразу захотелось перевернуться на другой бок, потому что солнце нещадно светило прямо на меня. Я хныкнула и взяла в руки телефон, чтобы посмотреть, сколько сейчас времени, часы показывали 6:40. До подъема было довольно долго и я, конечно, решила выспаться перед соревнованиями. Поэтому, отложив телефон, зарылась в одеяло и попыталась снова окутать себя нежным и забвенным сном. Но этого у меня не вышло, я долго ворочалась в постели, меняла позы, однако уснуть у меня ну никак не получалось. Поэтому пришлось устроить себе ранний подъём. Тихо, чтобы не разбудить девочек, мирно сопящих в своих скрипучих кроватях, я сходила в туалет, приняла душ. Потом, порывшись в чемодане достала пачку растворимого кофе и достала один пакетик.

В коридор за чайником я решила не ходить, так как не хотела привлекать к себе лишнего внимания. Нам не давали чайники в номера, поскольку переживали, что мы можем обжечься кипятком. Вместо этого я взяла свою полулитровую бутылку с водой и положила её под горячую воду, уже через 10 минут кофе был готов. Конечно, он был не таким теплым и вкусным, как если бы я налила настоящий кипяток и настоящий, а не порошковый кофе. Но и такой напиток дорогого стоит, когда он считается «запрещёнкой», и пьётся, как сыворотка секретного агента.