РИМСКОЕ ПРАВО

Участие в судебной деятельности и научно-литературной разработке права выдающихся сил создало юристам огромный авторитет у судей. Вошло в обычай у тяжущихся письменно излагать консультации крупных юристов и в запечатанном пакете передавать их судьям, на решение которых они оказывали сильное влияние. О другой стороны, занятие юриспруденцией и публичная дача консультаций, не говоря уже о личных выступлениях. в уголовных и гражданских судах, прославлявших имена адвокатов, сделались главным средством составления себе государственной карьеры: великие государственные люди второй половины республики были и великими юристами.

Кроме крупных сил, к концу республики в Р. вырастает, по словам Цицерона, «magna urbana militia respondendi, cavendi, scribendi», дающая консультации, оформляющая сделки и пишущая научные и критические юридические работы. Юристы второй половины республики до такой степени сблизили юриспруденцию с жизнью, что для римского гражданина было уже невозможно в его деловой и даже семейной жизни обойтись без юриста, а эта потребность поддерживалась качествами советов юрисконсультов.

История римской юриспруденции зпохи принципата связывается с дарованием имп. Августом выдающимся юристам, по его выбору, т. наз. jus respondendi, т.-е. права, в силу которого ответы (responsa), или консультации определенных юристов, если они представлены в запечатанном письме к судье, обязывали последнего подчиниться заключению юриста, как если бы это мнение было распоряжением самого императора. Гай говорит, что консультации юристов, которым дозволено было устанавливать право (jura condere), имеют силу закона (legis vicem obtinent), если юристы согласны; при разногласии же судья может следовать той консультации, которую он одобрит. Последнее было установлено Адрианом. Мнение Помпония о том, что пожалование jus respondendi делалось для возвеличения положения юристов, разделяется почти всеми новейшими историками римск. права. В действительности, дарование этого права определенным юристам было политической мерой, в сильной степени ограничившей свободу деятельности юристов так как в списки юристов, получивших jus respondendi, вносились лишь более благонадежные с точки зрения императоров лица.

Наиболее выдающиеся юристы второй половины республики были вместе с тем представителями передовой патрицианской и плебейской знати (нобилитета), принимавшими непосредственное и активное участие в политической борьбе этого времени. Политические разногласия создали разногласия и в решении юридических вопросов. Отголоски указанных разногласий были живы и при Августе. В качестве политических и юридических противников выступают в это время два знаменитых юриста: Капитон и Лабеон (см.). Тацит сообщает, что Капитон отличался необыкновенной угодливостью перед императорами и пользовался общим презрением за то, что бесчестил этим свои глубокие юридические познания. Лабеон был, по характеристике своего противника Капитона, чрезмерным и сумасбродным приверженцем республиканского права и свободы, продолжая оказывать прямую оппозицию незаконным, с точки зрения старого права, распоряжениям новой власти. Оба противника обладали огромными юридическими познаниями. Но Капитон достиг высоких почестей, а Лабеону было отказано в jus respondendi. Несмотря на это, Лабеон своими многочисленными трудами оставил глубокий след в истории юриспруденции. Оба эти юриста сделались основателями двух школ, или сект, названных, по имени их учеников — Прокула и Сабина, — прокульянцами (последователи Лабеона) и сабиньянцами (последователи Капитона). Будучи последователем Лабеона, Прокул, однако, расходился с ним в решении некоторых частных вопросов. Повидимому, ученики Лабеона при решении юридических вопросов склонялись к Прокулу, откуда и название школы прокульянцами. Противник Прокула, Массурий Сабин (1 пол. I в., жил еще при Нероне), получил jus respondendi от Тиберия. Количество его трудов было настолько велико, что из них при составлении Дигест была создана особая группа (т. н. Сабинова масса). Разногласия между обеими школами постепенно сглаживались и к III в н. э. почти исчезли. Количество прокульянцев сравнительно невелико; Кокцей Нерва, Кокцей Нерва-сын, Пегас, Ювенций Цельз, Ю. Цельз-сын и последний прокульянец — Нераций Приск (при Траяне).

Все более и более усиливающийся абсолютизм был мало благоприятен развитию прокульянской школы, и, наоборот, содействовал возвышению сабиньянцев, представленных рядом юристов с выдающимися именами, занимавших высшие должности и иногда находившихся в родстве с императорами (Сальвий Юлиан—дед по матери имп. Юлиана). Из них выделяются после Массурия Сабина: Кассий Лонгин, консул 30 г.; Целий Сабин, конс. 69 г.; Яволен Приск, при Веспасиане и Антонине Пии; Сальвий Юлиан и Секст Цецилий Африкан, при Юлиане; Секст Помпоний, при Антонине; Гай (см.). Из них Сальвий Юлиан является знаменитым редактором преторского эдикта (см. выше), Секст Помпоний — историком источников права и римской юриспруденции.

С исчезновением различия школ выделяются юристы времени Севера, прежде всего Эмилий Папиниан (см). После него начинается эпоха „эпигонов“, компиляторов, получивших, однако, большое значение в истории юриспруденции. Выделяются: Ульпиан (см.); Геренний, дававший уроки права императору Мажсимину и оставивший ряд трудов, имеющих характер учебных и практических пособий, основанных главным образом на трудах Ульпиана и Павла, но отличающихся умелыми формулировками юридических вопросов и определениями.

3. Основы классического римского права. Римское право второй половины республики и принципата развивалось на почве последовательного хозяйственного индивидуализма, смягчаемого только защитой от злоупотреблений в отношении малолетних, женщин, солдат и вообще лиц, которые не были способны сами по себе находить защиту против чисто эгоистических начал этого хозяйственного порядка, где свободно могла происходить всякого рода эксплоатация одних участников гражданского и торгового оборота другими. Римск. право не имело своей задачей колебать эту хозяйственную почву и последовательно создавшиеся на ней отношения. Свобода полноправных участников оборота в пользовании и распоряжении своим имуществом, наоборот, всеми мерами им охранялась, но оно же требовало, в интересах охраны этой свободы, соблюдения определенных условий, гарантировавших правильное проявление в обороте именно свободной, а не фиктивной воли участников оборота при заключении и исполнении юридических сделок. Эти условия носят, в освещении юристов, нравственный характер. В конце развития они получают обоснование в стоической философии. Так слагаются учения римских юристов о праве, толковании его норм, положении личности в обороте, поведении и проявлении хозяйственной воли вовне и основах распределения между участниками прав и обязанностей, вытекающих для них из норм закона или заключаемых участниками оборота соглашений.

Учение римских юристов о праве и правосудии. Понятия права и правосудия (justitia et jus) тесно связываются между собою. „Право есть искусство насаждать доброе и справедливое“ («jusestars boni et aequi», определение Цельза, воспринятое и одобренное Ульпианом: ut eleganter Celsus definit). Один из немецких юристов (Пунгарт) дает вольный перевод: „Право есть гармония интересов и средство улажения их столкновений“. Основные начала права: честно жить, другому не вредить и отдавать каждому то, что ему принадлежит (honeste vivere, alterum non laedere, suum cuique tribuere). Мораль здесь тесно связывается с правом. О правосудии (юстиции) и юристах Удьпиан говорит: „Мы являемся жрецами правосудия, потому что мы, служители культа правосудия, учим познанию доброго и справедливого, различая равное от неравного (справедливое от несправедливого), отделяя дозволенное отнедозволенного“, а Флорентин добавляет: „боремся с насилием и обидами, ибо правде соответствует то, чтобы каждый налагал опеку на свои желания и потребности и почитал за лучшее поступать соответственно а правом. Между всеми нами природа установила естественное родство; недопустимо поэтому, чтобы один человек строил ковы против другого“.

Учение о личности. Теория классического права создавалась в эпоху последовательного смягчения положения рабов. Для классического юриста раб уже перестает быть вещью, подчиненной абсолютной власти собственника (ом. выше, ст. 325/26). По естественному праву, все люди родятся свободными. «Мы всех людей, говорят юристы, одинаково называем людьми, и только общенародное право установило деление людей на свободных, рабов и либертинов. Отпуск раба на волю есть возвращение его в естественное состояние человека, а не пожалование ему какого-то особого права.» Отсюда благоприятствование свободе рабов (favor libertatis), проникающее труды римских юристов.

Не вполне полноправны были в области гражданского права до конца его развития несовершеннолетние дети, стоявшие под отцовской властью. При господстве агнатической семьи в древнее время это обусловливалось существованием так наз. „большой семьи“ во всех земледельческих хозяйствах на ранних ступенях развития, где требовалась строгая дисциплина при работе и выходившие из семьи дети далеко не всегда могли найти себе занятие. Такая же семья известна и старым торговым организациям семейного характера („торговый дом“). С постепенной индивидуализацией имущества начало агнатства „власти“ заменяется кровной связью (когнатство), сила власти отца ослабляется, и дети становятся имущественно самостоятельными (см. XIX, 293/94). По отношению к совершеннолетним женщинам опека в виде обязательного скрепления их юридических сделок опекуном оправдывалась юристами animae levitate (легкомыслием) их, или, по Юлиану, неустойчивостью пола и незнакомством с судебными делами (forensium rerum ignorantia).

Источники права и их толкование. Источники римск. права не были однообразны: законы, интерпретация, преторский эдикт, обычай (longa consuetudo). Задачей юристов было определить взаимное их отношение и силу каждого из их постановлений. В эпоху принципата появились императорские конституции. По словам Ульпиана, сила их в том, что народ перенес на принцепсов (императоров) и свое верховенство, и свою власть. А потому «силу закона получило то, что было угодно принцепсу» (знаменитое правило: «quod principi placnit, legis habet vigorem»). Магистраты были сами подчинены закону, принцепс же свободен от закона (princeps legibus solutus est); жена императора подчинена законам, но он может сообщить и ей те привилегии, которыми сам пользуется. О значении этих положений в позднейшей истории римск. права см. рецепция римского права.

Законы и их толкование. Вместе с теорией права римская юриспруденция выработала понятие закона, которое юристы Запада разделяют и теперь. Закон есть общая норма, и даваемая не на отдельный случай, а обнимающая целые группы отношений определенными принципами. Законы не пишутся и так, чтобы охватить все случаи, которые когда-либо или где-либо встречаются; достаточно того, чтобы они охватили большинство. О другой стороны, если что-нибудь законом установлено относительно тех или других случаев, то это является хорошим поводом для того, чтобы распространить путем интерпретации или судебным решением это постановление и на другие случаи, которые вызваны теми же потребностями.

В отношении толкования законов следует иметь в виду, что знать закон не значит держаться буквального его выражения, как то делали интерпретаторы XII табл., но следовать его смыслу и назначению: scire leges non hoc est verba earum tenere, sed vim ac potestatem (Цельз, cp. XLI, ч. 8, 280).

Aequitas (справедливость). Одним из основных приемов толкования было толкование по справедливости (aequitas), под которой римские юристы разумели определенное понятие равенства. Законы и юридические отношения следует толковать так, чтобы каждый закон прилагать только к тем случаям, которые имел в виду законодатель, или совершенно подобным им, а права и обязанности, вытекающие из закона или сделки, охранять совершенно одинаково ко всем участникам оборота, находящимся в одинаковых условиях, и различно, если в положении кого-либо из них есть особенности (равное или одинаковое судить равно или одинаково, неравное — неравно, — начало т. н. индивидуализирующего, а не абстрактного равенства или индивидуализирующей справедливости. Если для контрагентов по сделке из нее вытекали определенные права, вытекавшие из смысла сделки и ее обстановки, то эти права оценивались согласно сделке (aequum); если же открывались обстоятельства, недостаточно учтенные сторонами или одной из них, то юристы считали себя вправе изменить последствия, вытекавшие из сделки, согласно истинному положению вещей.

Такое толкование законов и сделок содействовало развитию права согласно с потребностями жизни. Нарастание новых потребностей всегда приводило к тому, что изданные законы не охватывали новых видоизменений в отношениях, которые закон регулировал раньше. Исключая из-под действия этого закона видоизмененные, отношения и оценивая их иначе, юристы создавали новую норму сперва для данного случая, а затем для всех подобных. Затем видоизменяли как старый закон, так и отклонявшуюся от него норму, и создавали новое положение права, и т. д. Так создалось казуальное творчество юристов, выражавшееся и в деятельности претора, и в консультациях юристов. Один пример: раб мог быть отпущен на волю только его собственником; но если покупатель раба не знал, что он купил его не от собственника, и затем его отпускает на волю? По строгому праву такое отпущение раба было недействительно. Мог явиться действительный собственник раба и потребовать его к себе. Но что было бы с таким рабом, если действительный собственник не найдется или погиб? Такой раб потерял бы возможность когда-либо получить свободу, а это создало бы неравенство в положении этого раба с другими, у которых всегда была возможность получить свободу. Римское право, говорит юрист, всегда покровительствовало свободе, и потому, было бы несправедливо (iniquum est) признавать недействительность отпущения раба на волю добросовестным владельцем. В таком виде aequitas сделалась основой римского правосудия: «justitia est aequitas, jus imicuique tribuens pro dignitate cujusque» (Цицерон).

Bona fides (добрая совесть). Понятие доброй совести сделалось основным принципом для толкования юридических сделок наравне с aequitas. Неформальные сделки старого права и все сделки общенародного права толковались римскими юристами, как законы, не по буквальному их смыслу, а по доброй совести; важен истинный смысл сделки, то, чего стороны желали достигнуть путем сделки, а не то, что они, м. б., не совсем удачно выразили. На основании начала доброй совести стороне могло быть присуждено не только то, что в сделке сказано, но и то, чего стороны не договорили, но что вытекало из смысла сделки. Французский гражд. кодекс (art. 1135) правильно выражает мысль римских юристов, постановляя: «договоры обязывают не только к тому, что в них выражено, но и к тому, что вытекает из этих договоров по их природе на основании справедливости (aequitas), обычая и закона». Под доброй совестью понималось, однако, не бытовое ее понимание, а добросовестность деловых людей, умеющих соблюдать надлежащую осторожность при заключении юридических сделок «Права пишутся для бодрствующих», таков основной принцип римск. права. Легкомысленные контрагенты платятся за свои оплошности. На этом основании юристы не вмешивались в хозяйственную сторону соглашений, выгодность или невыгодность сделок. Здесь свободе индивидуалистического оборота предоставлялся полный простор: «при купле-продаже естественно и допустимо проводить (se сіrcumvenire) друг друга» (Помпоний). Так же правомерно это и при отдаче чего-либо в наем (Павел). Справедливой цены (justum pretium) при этих договорах юристы не требовали. Только конституция имп. Диоклетиана дозволила расторжение купли-продажи, если имущество продано более, чем на половину дешевле своей стоимости (lаesio enormis).

Dolus (злой умысел, обман). Под понятие dolus (обмана) подводилось не только простое надувательство при заключении сделок, но и всякого рода ухищрения, сокрытие действительного положения вещей и подлоги, вообще действия, противные доброй совести. Претор писал в эдикте: «во всех случаях, когда что-нибудь будет сделано с злым умыслом (dolo malo), я буду давать иск, если нет другого иска и если для того будет достаточное основание». Юрист Сервий, определяя dolus, как «всякую хитрость (machinationem), имеющую целью обмануть другого, когда лицо притворяется, что хочет одного, а делает другое» (aliud simulatur et aliud agitur). Лабеон же полагает, что можно и без притворства (simulatio) обойти другого. Борьбе с обманами при заключении сделок римские юристы придавали огромное значение. Эта борьба с dolus вызывается, по мнению юристов (Павел), между прочим, особенностями римской торговли в связи с наплывом иностранных продавцов, которые привозили в Р. хлеб, рабов и другие товары и которые представляли собою, по словам Павла, «породу людей, склонную к получению прибыли самыми нечестными путями». Римляне привыкли к торговле иными способами. Полибий говорит, что репутация римского купца была настолько же велика и честность его настолько признана, насколько была сомнительна честность греческого или карфагенского купца. «Для общественных расчетов на сумму только в один талант в Греции потребовалось бы по крайней мере 10 подписей, столько же печатей и вдвое большее количество свидетелей, и все же не получилось бы той надежности, которую в Р. можно было бы достигнуть с помощью одной присяги». Римские курульные эдилы в своих эдиктах развили поэтому огромную казуистику, определяющую недопустимые качества товаров, доставляемых на рынок. Другим способом защиты против обмана было возражение об обмане (exceptio doli) в случае предъявления иска к покупщику, напр., об уплате цены.

Принуждение (metus). Подобно dolus не допускалось при заключении сделок принуждения ни физического (vis; насилие), ни психического (угроза). Сделки, заключенные под принуждением, можно было оспаривать иском и экецепцией quod metus causa. И здесь, как в других случаях, для расторжения сделки необходима наличность серьезности угрозы, способной воздействовать не только на робкого, «пустого человека», как говорит Гай, но и на каждого рассудительного и твердого гражданина. В Дигестах развита обширная казуистика применения этих принципов, проникнутая началами справедливости.

Вина (culpa), как основание ответственности. Момент вины, или виновности, стал очень рано оказывать влияние на уголовную ответственность за преступления и проступки. В гражданском праве, где речь идет о моем и твоем, где люди хотят получить свое, свои деньги и имущество, находящиеся в руках другого, — участники юридических сделок мало склонны считаться с тем, чем обусловливается неисполнительность должника. В обязательствах «строгого права» и римские юристы мало считались с виной должника при неисполнении обязательства, но и здесь при обязательствах передать определенную, вещь пришлось считаться с фактом невозможности исполнения обязательства в случае гибели объекта обязательства (умер раб, которого продавали, сгорела вещь, подлежащая выдаче, и т. п.). Виновен ли в гибели вещи должник или нет, и возможно ли заменить погибшую вещь другою? Просрочка в исполнении обязательства могла произойти по вине должника и по объективным причинам. Иногда и полное неисполнение обязательства вызывалось объективными причинами. Римские юристы с необыкновенной тщательностью разработали относящиеся сюда вопросы, и прежде всего вопрос о вине, как основании ответственности при обязательствах и при деликтах. За гибель индивидуально определенной вещи должник не отвечал, за возвращение или передачу родовых вещей отвечал всегда, так как genus perire non potest (род не погибает). По денежному долгу должник поэтому отвечает независимо от вины в своей несостоятельности. Поэтому позднейший бесформенный заем (mutuum) причислялся к обязательствам «строгого права», в то время как другие реальные контракты были признаны «договорами доброй совести». За признанными изъятиями начало вины, как основание ответственности, было приложено ко всем остальным договорам, которые все н носили название «договоров доброй совести», так как римские юристы считали противным и доброй совести и aequitas принуждать к ответственности должника, невиновного в причиненном другому контрагенту вреде. По римскому праву, должник отвечал за умысел (dolus), злобно намеренное неисполнение обязательства, грубую вину (culpa lata), которую юристы определяли как «непонимание того, что все понимают», и за всякую или легкую вину (culpa omnis или levis), под которой понимали всякую неосторожность, хотя бы самую малую (culpa levissima). Эти виды вины, с их дальнейшими подразделениями, разнообразились в приложении к различным отношениям и обязательствам. В отношении т. н. реальных договоров, куда, кроме mutuum, как договора строгого права, относились дарение, ссуда, отдача вещей на хранение (поклажа), прекарий, и которые признавались безвозмездными, допускалась смягченная ответственность. Даритель, ссудодатель и принимающий вещи на хранение оказывали любезность, дружескую услугу доляшику, а потому заставить их отвечать за качество ссуженной вещи или непроявление особых забот о вещи было, по воззрению римских юристов, несправедливо (Ульпиан). В отношении применения понятия culpa levis у римских юристов создалась большая казуистиа, в которой это понятие получает широкое применение. В частности под вину или неосторожность они подводили неопытность (imperitio) или слабосилие контрагента, нанявшегося исполнять обязанности, которых он не мог исполнять по своим способностям или слабосилию, и т. п.

Lex Aquilia и actio injurianim. Постановления законов XII табл. о вознаграждении за вред заменены были законом Аквилия (lex Aquilia), вероятно в конце III в. до н. э., направленным на борьбу со злостными повреждениями чужих вещей (damnum injuria datum). Защита обнимала прежде всего основные предметы сельскохозяйственного инвентаря и торговли. К ним были присоединены животные, причислявшиеся к скоту и пасущиеся стадами. По отношению к этим вещам, очевидно, в это время участились случаи - повреждений, притом злостного (injuria) характера. Actio legis Aqtiiliae шел на полное возмещение ущерба, определяемого высшей ценой поврежденной вещи, которую она имела в последний год; для прочих же вещей — за последний месяц, не учитывая действительно понесенного вреда. С ответчика, отрицавшего свою виновность на суде, цена скота и рабов увеличивалась вдвое. Применявшийся сперва в ограниченном понимании закон был распространен интерпретацией претора и юристов далеко за свои пределы. По буквальному смыслу закона, в случае перерезки каната, которым было привязано к берегу судно (navis), виновный должен был бы уплатить стоимость каната, а не уплывшего судна; умертвивший чужого раба не прямым действием, а уморивший его голодом, не подлежал ответственности по lex Aquilia. Юристы распространили действие закона на эти и подобные случаи.

Actio injurianim (иск об обиде) получил широкое распространение по отношению ко всем случаям какого-либо, хотя бы самого незначительного проявления неуважения к чужой личности. Размеры вознаграждения устанавливались претором. В таком виде actio injuriarum распространялось на случаи всякого вторжения в правовую область другого лица с намерением помешать ему в осуществлении своего права. Иск давался против того, кто насильственно входил в чужой дом, кто за невинным человеком устраивал погоню как за рабом, кто с свободным лицом обращался как с рабом, кто препятствовал другому пользоваться предметами общего пользования: морем, банями, гуляньем и т. п., а также и своими вещами.

4. Эпоха абсолютной монархии и кодификация римского права. Эпоха абсолютной монархии (с начала царствования Диоклетиана, 284 г., до смерти Юстиниана, 565 г.) характеризуется устранением почти всех остатков республиканских учреждений, созданием нового гражданского процесса и устранением участия в правосудии юриспруденции. Заключительным моментом господства монархии является кодификация римского права.

Законодательство. Из четырех видов императорских конституций: эдиктов, декретов, мандатов и рескриптов, получают преобладающее, а затем почти исключительное значение эдикты, которые направляются то к сенату, снизошедшему до положения простого городского сената, то,к народу, то к отдельным чиновникам, praefecto praetorio и др. Мандаты, декреты и рескрипты, содержащие императорское аутентическое толкование законов, перестают опубликовываться. В таком виде конституции издаются в огромном количестве. Прежние, составлявшиеся еще во время Диоклетиана юристами, конституции были написаны блестящим юридическим стилем, а с устранением юристов они становятся «плачевно-неудовлетворительными и многоречивыми» (Жирар).