Astra: великий и ужасный

— Живой? — крикнул Пьер, уворачиваясь от удара мечом.

— Пока да, — ответил Бруно, поворачиваясь к следующему.

Тот здоровый детина. С мечом в каждой руке. Двигается быстро — неожиданно для таких размеров.

— Ну давай, бычок, — оскалился он. — Пободаемся.

Бруно не ответил. Он шагнул вперёд — не уклоняясь, не защищаясь. Просто пошёл на него. Как отец когда-то. Как учил Старый Волк: «Иногда лучшая защита — это нападение. Просто иди вперёд и руби. Не думай. Думать будешь потом, когда вытрешь кровь с лица».

Первый удар — разбойник принял на левый меч. Второй — на правый. Третий — пропустил. Клинок Бруно вошёл ему в правое плечо, разрезал мышцы, задел кость.

— А-а-а-а! — заорал разбойник, выронил оружие, отшатнулся.

Бруно шагнул за ним. Ударил снова. В живот. На этот раз — не плашмя. Настоящий удар, боевой.

Лезвие вошло глубоко. Разбойник замер, посмотрел вниз, на торчащую из живота сталь. Кровь хлынула на руки Бруно — тёплая, горячая, липкая.

— Ты... — прошептал разбойник. — Ты... убил... меня...

Он рухнул на колени, потом на бок, забился в конвульсиях. Бруно выдернул меч — вытащил с трудом, лезвие застряло между рёбер.

— Да, — сказал Бруно. — Убил.

И пошёл дальше.

Всё кончилось через несколько минут.

Гуннар и Михель прикончили троих — тех, кто пытался бежать. Пьер добил двоих, которых подстрелил с разбега. Старый Волк стоял в стороне, не сделав ни одного удара — только наблюдал. Курил трубку.

— Четверо твоих, — сказал он Бруно, когда дым рассеялся. — Один — добит, двое — в тяжелом состоянии, один — насмерть.

— Насмерть — это который с животом? — уточнил Бруно.

— Да. Хороший удар. Чистый.

— Он был дурак. Не закрылся.

— Теперь будет закрываться, — Старый Волк усмехнулся. — На том свете.

Он подошёл к телу, осмотрел рану. Кивнул.

— Твоё первое убийство, Бруно. Поздравляю.

— Я не... — Бруно запнулся. — Я уже убивал. Разбойников. На дороге.

— То были разбойники. А это — человек, — Старый Волк посмотрел ему в глаза. — Чувствуешь разницу?

Бруно промолчал.

Он чувствовал.

Руки дрожали. Не от холода — от чего-то другого. От внутри. От того, что он сделал. От того, что человек, который ещё минуту назад дышал, смотрел, боялся — теперь лежит в грязи, и из его живота торчит разорванная кишка, и глаза открыты, и в них — ужас.

— Ты как? — спросил Пьер, подходя.

— Нормально, — сказал Бруно.

— Ты дрожишь.

— Холодно.

Пьер посмотрел на него. Ничего не сказал. Просто снял с себя плащ и накинул Бруно на плечи. Молча.

— Спасибо, — сказал Бруно.

— Не за что, — ответил Пьер.

Ночь

Купца нашли живого — он спрятался в дупле старого дуба, когда напали разбойники. Рыдал, благодарил, обещал золото. Бруно не слушал. Он сел в стороне, прислонился к дереву, закрыл глаза.

Ему снилась мать.

Та же ночь. Тот же погреб. Те же звуки сверху — влажные, частые, живые. И хруст.

Но в этом сне мать не погибала.

Она стояла на пороге их дома — целая, живая, с хлебом в руках. Улыбалась.

— Бруно, — звала она. — Иди есть.

Он шёл к ней. Шёл, но не мог дойти. Расстояние не сокращалось. Мать отдалялась, таяла, как утренний туман.

— Мама! — закричал он. — Не уходи!

Она улыбнулась в последний раз.

— Прости, сынок. Я уже ушла.

И растаяла.

Бруно проснулся в холодном поту.

Седая предрассветная мгла висела над лагерем. Костёр почти погас — одни угли, красные, пульсирующие. Рядом сидел Пьер.

— Ты кричал во сне, — сказал он тихо.

— Знаю.

— Мать?

— Мать.

Пьер помолчал. Потом положил руку Бруно на плечо. Молча. Не спрашивал, не утешал — просто был рядом.

Бруно не отстранился. Не ударил. Не сказал «отойди». Он просто сидел, чувствуя тепло его ладони через куртку, и смотрел на угли.

— Бывает, — сказал Пьер. — Я тоже не сплю.

— Что тебе снится? — спросил Бруно.

— Мать. Отец. Дом. Как всё было до того, как сгорело.

Бруно кивнул.

Они сидели так до рассвета — два бывших щенка, два брата по крови, два человека, у которых не осталось ничего, кроме прошлого и клятв.

— Пьер, — сказал Бруно, когда небо начало розоветь.

— А?

— Спасибо.

— За что?

Бруно посмотрел на него. На рыжие волосы, на веснушки, на улыбку, которая не сходила с лица, даже когда было больно.

— За то, что ты есть, — сказал он.

Пьер улыбнулся.

— Иди ты, бык. Разнежился.

Он толкнул Бруно в плечо, встал, потянулся.

— Пошли завтракать. Купец обещал горячий завтрак.

— Пошли, — сказал Бруно.

Он встал, оглянулся на место, где спал. Мокрая от пота трава. Глубокая яма в земле — он сжимал её кулаками во сне.

— Прощай, мама, — прошептал он.

И пошёл за Пьером.

Часть 4. Ночной кошмар

Осень. Год 1138 от Рождества Христова. Лагерь у Гнилого леса.

Тьма пришла не одна.

Она приползла из леса, как старая, злая собака, у которой выбили все зубы, но когти остались. Села на грудь Бруно, вдавила его в землю, прошептала в ухо: «Спи. Я здесь. Я всегда здесь».

И он уснул — не добровольно, не спокойно, а так, как падает в колодец: головой вниз, в темноту, в холодную воду, которая смыкается над головой и не пускает наверх.

Погреб

Доски. Толстые, дубовые, пахнущие сыростью и гнилью. Он смотрит на них снизу вверх — и откуда-то знает, что это потолок. Потолок, за которым небо. Потолок, за которым жизнь.

Он — в погребе.

Ему двенадцать.

Руки маленькие, ноги тонкие, на лице — ещё нет шрамов. И мать рядом.

— Тихо, — шепчет она. Её голос — как тёплое молоко, как печь в морозный день. — Не смотри. Закрой глаза.

Но он не закрывает. Он смотрит. Всегда смотрит. Даже когда знает, что увидит — он не может отвернуться.

Сверху — шаги. Тяжёлые сапоги, звенящие шпоры. Два голоса. Один — знакомый, масляный, вкрадчивый. Командир.

— В доме баба. И парень.

— Парня завалить?

— Нахуй. Канцлер сказал — деревню сжечь дотла. Ни одного живого. Значит, никто не выйдет.

— А если в подполе?

— Подпалим — выскочат как миленькие.

Бруно чувствует, как мать напрягается. Её сердце — вот оно, под его щекой — начинает биться чаще. Не от страха. От решения.

— Слышь, командир, — другой голос, молодой, наглый. — А баба...

— Моя. Я первый.

— Э, командир, нечестно, я его меч взял себе. Я имею право.

— По очереди, суки, не ссать. Всем хватит.

Мать отодвигает его к стене. Встаёт.

— Нет, — говорит Бруно. Своим голосом — не детским, взрослым, но она не слышит. Она уже не здесь. — Мама, нет.

Она берёт топор. Тот самый, хозяйственный. Маленький. С деревянной рукояткой.

— Мама, пожалуйста.

Она смотрит на него. Её глаза — зелёные, как весенняя трава. В них — любовь, прощание и сталь. Такая же, как у отца.

— Люблю тебя, — говорит мать. Её губы шевелятся, но звука нет. Только тени слов, которые он дорисовывает сам.

Люк открывается. Свет огня — багровый, живой, злой.

Она вылезает.

Там

— Ёбаный в рот, баба с топором!

— Держи её!

— Сучка, царапается!

Удар. Топор падает на землю.

— Вяжи! Руки вяжи! Ноги вяжи!

— Ах ты тварь...

— Не бей, не бей, потом испортишь! Я первый!

Бруно смотрит в щель между досками. Он не хочет. Не должен. Но глаза не закрываются. Они никогда не закрываются.

Они валят её на землю. Она брыкается, кусается, царапается — но их четверо. Она одна. Её руки связывают. Её ноги раздвигают.

Рубаха трещит по швам.

— А ничего такая. Упругая, — первый голос — командир — говорит это так равнодушно, будто оценивает лошадь на ярмарке. — Держите её крепче. Люблю, когда дрыгается.

— Она смотрит, — замечает кто-то. — Сука смотрит.

— Пусть смотрит, — усмехается командир. — Запомнит на всю жизнь.

Он расстёгивает штаны. Бруно видит — слишком хорошо, каждую деталь, каждую складку кожи, каждый волосок. Видит, как командир опускается на колени. Как входит в мать.

Она не кричит.

Не стонет.

Не шепчет.

Она молчит.

И смотрит на люк. На Бруно.

— Не смотри, — говорит её взгляд. — Не смотри, сынок.

Но он смотрит. Всегда смотрит.

Командир кончает быстро. Отходит.

— Теперь вы.

Второй. Третий. Четвёртый.

Пятый. Шестой. Сколько их? Бруно сбивается со счёта. Ему кажется, что это длится вечность.

Мать молчит.

Только когда её переворачивают на живот — лицом в грязь — она издаёт звук. Тихо. Один всхлип. И всё.

— Слышь, командир, она плачет!

— Я не слышу, — говорит командир. — Пусть плачет громче.

Он бьёт её по лицу. Раз. Два. Три. Кровь летит на доски погреба. Бруно чувствует капли — тёплые, солёные.

— Мама, — шепчет он. — Мама, прости.

Она не отвечает.

Командир ждёт, пока все закончат. Потом подходит сам.

— Красивая, — говорит он, разглядывая её тело. Оно всё в синяках, в крови, в грязи. — Жалко.

Мать поднимает голову. Смотрит на него одним глазом — второй заплыл от удара, не открывается.

— Ты умрёшь, — говорит она. Тихо, спокойно, как если бы говорила о погоде. — Мой сын убьёт тебя.

Командир смеётся.

— Твой сын сосёт палец под землёй. А ты будешь сосать...

Он расстёгивает штаны снова. Показывает ей. Но не лезет.

Он достаёт нож.

Длинный. Кривой. Со следами ржавчины — и крови.

— Канцлер любит, когда с отчётом, — говорит он. — На память.

Лезвие входит в шею сзади.

Хруст.

Короткий. Сухой. Как ломают сучок.

Голова матери отделяется от тела. Покатилась по земле — в грязь, в кровь, в ту самую лужу, где минуту назад лежало её тело.

Глаза открыты.

Зелёные.

Смотрят на Бруно.

— Мама! — кричит он. — Мама, нет!

Пробуждение

— Мама!

Бруно сел на постели, как подброшенный пружиной. Сердце колотилось в горле, в ушах, в висках — так, что мир поплыл. В глазах темно. Только красные круги — отголоски огня, который давно погас.

Руки дрожали. Всё тело дрожало. Пот смешался со слезами — когда он успел заплакать? Он не чувствовал. Щёки мокрые, губы солёные, в горле застрял крик, который не вырвался наружу, только прорвался сквозь зубы хриплым, звериным выдохом.

— Тсс-тсс-тсс, — раздался голос рядом. Тёплый, живой, с рыжими нотками. — Тихо, бык. Тихо. Это я. Пьер.

Пьер сидел на корточках рядом с его лежаком. В одной рубахе, босиком, волосы растрёпаны — вскочил, наверное, с первого звука. В глазах — тревога, но не жалость. Ни в коем случае не жалость. Бруно ненавидел жалость.

— Ты кричал, — сказал Пьер. — Громко. Я с другого конца лагеря услышал.

— Знаю, — голос Бруно сел, прозвучал как карканье вороны. Он откашлялся, сплюнул в сторону. Во рту было горько. — Извини.

— Не извиняйся, — Пьер сел рядом, на траву, обхватил колени руками. — Бывает.

Бруно смотрел на свои руки.

Они всё ещё дрожали.

Руки, которые держали меч. Которые убивали. Которые сегодня вонзили сталь в живое тело, и оно захрипело, и кровь потекла по пальцам — тёплая, густая, пахнущая железом.

— Ты как? — спросил Пьер.

— Сказал же — нормально.

— Ты дрожишь.

— Холодно.

— На дворе август, — Пьер усмехнулся. — И ты в кожаном доспехе.

Бруно промолчал.

Пьер помолчал тоже. Потом снял с себя одеяло — шерстяное, грубое, с дыркой на углу — и накинул Бруно на плечи.

— Держи. Согреешься.

— Ты сам замёрзнешь.

— Я рыжий, — Пьер ткнул пальцем в свою шевелюру. — Рыжие не мёрзнут. У нас кровь горячая.

Бруно не засмеялся, но уголок его губ дрогнул. Едва заметно.

Они сидели так несколько минут. Молча. Костер почти погас — угли пульсировали красным, как сердце умирающего зверя. Где-то в лесу ухала сова. Пахло дымом, сырой землёй и — почему-то — яблоками. Может, у кого-то из наёмников был запас.

— Расскажешь? — спросил Пьер.

— О чём?

— О сне. Ты кричал «мама». Я слышал.

Бруно сжал зубы.

— Обычный сон. Один и тот же каждую ночь.

— Семь лет?

— Семь лет.

— И тебе не надоело? — голос Пьера звучал не насмешливо — устало. — Мне мои сны надоели. Я теперь сплю по два часа в сутки. Потом просыпаюсь и боюсь снова заснуть.

Бруно повернулся к нему. Посмотрел в глаза — под слоем вечной улыбки, под веснушками и дурацкими шутками скрывалась та же пустота, что и у него. Та же дыра, которую не залатать ни деньгами, ни славой, ни кровью врагов.

— Что тебе снится? — спросил Бруно.

— Мать, — Пьер пожал плечами. — Как её уводят. Как она оглядывается на меня. Кричит. Я бегу за ней, но ноги не двигаются. Как в смоле. А она тает. Как дым.

— Она жива?

— Не знаю. Может быть. Может, нет. — Пьер посмотрел на небо. Звёзды горели ярко — тысячи маленьких глаз, которые смотрят на людей и молчат. — Мне иногда кажется, что я ищу не её. А то, что от неё осталось. Память. Лицо. Голос. Я уже начинаю забывать, как она пахла.

Бруно молчал. Он не забыл. Запах матери — хлеб и чеснок — преследовал его везде. В каждую таверну, в каждый лес, в каждый бой он приходил с этим запахом. Он чувствовал его, когда ел, когда спал, когда убивал.

— Слушай, бык, — Пьер вдруг повернулся к нему. — А ты веришь, что они нас видят? Ну, те, кто на небе. Кто умер.

— Не знаю, — честно ответил Бруно. — Мать верила в бога. Отец — нет. Мать говорила, что отец попадёт в ад. Отец смеялся и говорил: «Главное, чтобы там было тепло».

Пьер хихикнул — коротко, нервно.

— Хороший у тебя отец был.

— Был, — кивнул Бруно. — Хороший.

— Мой тоже был хороший, — сказал Пьер. — Пока не сгорел.

Они помолчали.

— Пьер, — позвал Бруно.

— А?

— Спасибо.

— За что на этот раз?

— За то, что сидишь здесь. За одеяло. За то, что не спишь.

Пьер уставился на него с притворным ужасом.

— Бык, ты раскис. Бык, ты стал мягкотелым. Бык, тебя подменили.

— Заткнись, — сказал Бруно.

Но улыбнулся.

По-настоящему. Широко. Как не улыбался уже несколько дней.

Пьер улыбнулся в ответ.

— Пошли спать, — сказал он. — Завтра снова в бой.

— Пошли.

Они улеглись рядом — плечо к плечу, спинами к костру. Бруно закрыл глаза.

Сон не пришёл сразу. Он лежал, слушал, как дышит Пьер — ровно, спокойно. Как сверчки поют за лагерем. Как ветер шевелит листву.

Мать он видел краем глаза — она стояла на опушке леса, в белом платье, с распущенными волосами. Смотрела на него. Улыбалась.

Бруно не позвал её.

Не заплакал.

Просто посмотрел в ответ.

— Я сделаю это, мама, — прошептал он. — Клянусь.

Она кивнула.

И растаяла.

Часть 5. Прозвище «Бык»

Осень. Год 1138 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Прозвище не выбирают. Оно прилипает само — как грязь к сапогам в дождливый день. Отмыть нельзя, соскрести невозможно. Оно становится частью тебя. Твоим вторым именем. Твоим клеймом. Твоей судьбой.

Бруно не назвали Быком за один бой или за один поступок. Его назвали Быком за упрямство. За то, что он не сдавался там, где другие падали. За то, что его нельзя было остановить — ни ударом, ни болью, ни страхом. За то, что он шёл вперёд, опустив голову, и сносил всё на своём пути.

Имя пришло из таверны.

Таверна «Хромой пёс»

Это случилось через три дня после того, как отряд вернулся из Гнилого леса.

Они сидели в таверне — Бруно, Пьер, Гуннар, Михель и ещё несколько наёмников из гильдии. Отмечали заказ. Пили кислое вино, ели жареную свинину, хлебали похлёбку из чечевицы. Кто-то орал песни, кто-то тискал толстых девок, кто-то спал лицом в соломе.

Бруно сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Как всегда. Меч — на столе, рука — на мече. Глаза — на дверях.

— Ты когда-нибудь расслабляешься? — спросил Пьер, пододвигая ему кружку с элем.

— Расслабляться буду на том свете, — ответил Бруно.

— На том свете уже не надо. Там все расслабленные.

— Значит, отдохну от тебя.

— Обижаешь, бык, — Пьер притворно надул губы.

В этот момент в таверну вошли трое. Наёмники из отряда «Чёрные псы» — Бруно узнал их по плащам, по нашивкам, по той особой походке, которая бывает у людей, которые убивают за деньги и не моргнут глазом. Двое здоровенных, бугаи, один — тощий, с козлиной бородкой и масляным взглядом.

— Свободно? — спросил тощий, указывая на стол рядом с Бруно.

— Занято, — ответил Бруно, не поднимая глаз.

— Я не вижу, чтобы кто-то сидел.

— А ты плохо смотришь.

Тощий прищурился. Посмотрел на Бруно — на шрам через лицо, на пустую глазницу, на руки, покрытые старыми рубцами. Потом на Пьера — рыжего, улыбающегося, с ножами за поясом. Потом на остальных.

— Слышь, парень, — сказал он. — Ты кто такой, чтобы мне указывать?

— Я тот, кто убьёт тебя, если ты не отойдёшь, — Бруно поднял глаза. Чёрные, холодные, без единой эмоции.

Тощий хотел ответить — но его друг, здоровенный детина с выбитым зубом, положил руку ему на плечо.

— Не связывайся, Рыжий. Это тот самый молчаливый урод из «Костяных копий». Говорят, он на прошлой неделе четверых положил.

— Четверых? — Рыжий (прозвище, не цвет волос — у него были чёрные, как уголь) присвистнул. — За раз?

— За раз. Слышал, его даже Быком прозвали.

— Быком? — Рыжий хмыкнул, оглядывая Бруно с ног до головы. — Ну, бык так бык. Быки тупые, но сильные. Как раз для «Костяных копий».

— А вот это ты зря, — сказал Пьер, вставая. — Мой друг не тупой. Просто неразговорчивый. Есть разница.

— Сядь, щенок, — бросил Рыжий. — Не лезь, куда не просят.

— Не люблю, когда про моего друга плохо говорят, — Пьер улыбнулся своей самой дурацкой улыбкой. — У меня ножи чешутся.

— Пьер, — сказал Бруно.

— Что?

— Сядь.

Пьер сел. Но нож из-за пояса достал — положил на стол. На всякий случай.

Рыжий хмыкнул ещё раз и отошёл к другому столу.

Бруно допил эль, поднялся.

— Пойду прогуляюсь.

— Один? — спросил Пьер.

— Один.

Он вышел на улицу. Ночь. Холодно. Звёзды. Грязь под ногами. Ветер с моря — сырой, пронизывающий.

Он стоял под фонарём — единственным на всей улице, с которых свисала коптящая плошка с маслом — и смотрел на свои руки.

Руки убийцы.

Руки, которые сегодня утром чистили меч от крови.

Руки, которыми он держал мать, когда ему было пять — держал, не отпускал, но всё равно не удержал.

— Бык, — сказал он вслух, пробуя прозвище на вкус. — Бык. Ебаный бык.

Звучало грубо. Сильно. Тяжело.

Как удар копытом.

— Тебе не нравится? — раздался голос за спиной.

Бруно обернулся. Старый Волк стоял в дверях таверны, закутанный в чёрный плащ, с трубкой в зубах.

— Не знаю, — ответил Бруно. — Привыкну.

— Привыкнешь, — кивнул Старый Волк. — У нас у всех есть прозвища. У меня — Волк. У Пьера — Рыжий (старая поганка его обозвала, прижилось). У Гуннара — Молот. У Михеля — Одноглазый (хотя он уже привык, что он одноглазый, обижается только когда называют «кривой»). А ты — Бык. За упрямство. И за силу.

— Я не упрямый, — сказал Бруно.

Старый Волк рассмеялся — хрипло, по-стариковски.

— Ты самый упрямый человек, которого я знаю, парень. Когда тебе ломали рёбра — ты вставал. Когда тебе выбили зуб — ты улыбался. Когда тебя хотели убить — ты убивал первым. Это не сила. Это характер. А характер — это бык. Бык не сдаётся.

Бруно промолчал.

— Ты знаешь, как быки умирают? — спросил Старый Волк.

— На арене? От руки тореадора?

— Нет, — старик покачал головой. — Быки умирают на бойне. Их забивают молотом между глаз. Ты когда-нибудь видел, как забивают быка? Не в цирке — на скотобойне?

Бруно отрицательно мотнул головой.

— Его заводят в узкий коридор. Там ему не развернуться. Не убежать. И бьют кувалдой в лоб. Раз — и всё. Бык падает. Но иногда — редко, но бывает — бык выживает. Он встаёт с разбитым черепом, с кровью на глазах — и идёт вперёд. На того, кто его ударил. И убивает его. А потом падает и умирает.

Старый Волк посмотрел Бруно прямо в глаза.

— Ты такой бык, парень. Тебя ударили — ты встал. Тебя ударили ещё раз — ты всё равно встал. Тебе разбили голову — ты пошёл на них. И ты убьёшь их. Всех. А потом упадёшь.

— Я не упаду, — сказал Бруно.

— Упадёшь, — твёрдо ответил Старый Волк. — Все падают. Вопрос не в том, упадёшь ты или нет. Вопрос в том, сколько ты утащишь с собой.

Он погасил трубку о каблук сапога, развернулся и ушёл в таверну.