Astra: великий и ужасный

Бруно остался один.

Смотрел на звёзды.

Думал.

Прозвище прижилось

Через неделю Быком его называли уже все.

— Бык, помоги меч поднять!

— Бык, отойди в сторону — заслоняешь солнце!

— Бык, слышал, ты вчера Мясника положил на лопатки? Молодец, бык!

Бруно отзывался на прозвище спокойно, без лишних эмоций. Оно стало маской — такой же, как шрам через лицо, как пустой глаз, как чёрный плащ гильдии. Маской, за которой можно спрятаться от вопросов: «Кто ты? Откуда? Почему ты такой?»

«Я Бык. А остальное не важно».

Пьер прозвище одобрил.

— Бык — это круто, — сказал он как-то, тренируясь на плацу. — Быков боятся. Быки таранят ворота. Быки не спрашивают разрешения. В отличие от, скажем, Козла. Или Барана.

— А ты кто? — спросил Бруно.

— Я — Рыжий, — ответил Пьер с гордостью. — Рыжих все недооценивают. А потом получают ножом в глаз. Хорошая стратегия.

— Ты не в глаз, — заметил Бруно. — Ты в горло метишь.

— В глаз тоже могу. Хочешь, покажу?

— Не хочу. И так знаю.

Пьер улыбнулся своей вечной улыбкой и метнул нож в соломенное чучело. Точно в голову. Глаза условного противника.

— Видишь? А ты говорил — таланта нет.

— Я никогда не говорил, что у тебя нет таланта.

— Ты вообще мало говоришь. Ходишь, молчишь, убиваешь, спишь, ешь. И всё.

— Чего ещё надо?

Пьер задумался.

— Может, выпить? Расслабиться? Найти девку?

— Девки отвлекают, — сказал Бруно.

— От чего? От мести?

— Да.

Пьер вздохнул.

— Ты, бык, слишком серьёзный. Серьёзные люди живут мало. Они надрываются, не отдыхают, сгорают изнутри. А потом их хоронят, и на поминках все говорят: «Какой был хороший человек. Жалко, что мало прожил». И через неделю забывают.

— Меня не забудут, — сказал Бруно.

— Это почему?

— Потому что я убью столько, что меня будут помнить поколения.

Пьер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В котором не было шуток.

— Знаешь, бык, — сказал он. — Иногда мне кажется, что ты не человек. А машина. Завели — и поехала. И ничто её не остановит.

— Я человек, — сказал Бруно. — Просто сгоревший.

Он встал, взял меч и пошёл на плац — тренироваться до седьмого пота, до кровавых мозолей, до боли в суставах.

Пьер смотрел ему вслед.

— Сгоревший, — повторил он. — А я — обугленный. Может, мы одной породы?

Ответа не было.

Как это было на самом деле

Прозвище он получил не в таверне и не после разговора со Старым Волком. Это была красивая легенда, которую рассказывали в гильдии новичкам.

На самом деле всё произошло на тренировке.

Бруно поставили в пару с Мясником — здоровенным бугаем, который был сильнее его на две головы и тяжелее раза в полтора. Мясник тренировал новичков — учил их выдерживать удар, не падать, не закрываться.

В тот день Мясник перестарался.

Он бил Бруно раз за разом. Деревянным мечом, но силы вкладывал — боевой. Удары оставляли синяки, ссадины, трещины — один раз Бруно услышал, как хрустнуло ребро.

— Падай, — сказал Мясник. — Сдавайся. И прекратим.

Бруно не падал.

Он стоял. Кровь текла из разбитой брови, заливала глаз, смешивалась с потом. Нога подкашивалась — удар по колену, Мясник попал точно. Но Бруно не падал.

— Ты упрямый, как... — Мясник запыхался, вытирал лоб. — ...как бык!

Бруно шагнул вперёд.

Ударил. Мясник не ожидал — пропустил. Деревянный меч Бруно врезался ему в челюсть, разбил губу, выбил зуб.

— Сука! — заорал Мясник, схватившись за лицо. — Ты мне зуб сломал!

— Ты мне ребро, — ответил Бруно. — Квиты.

Он развернулся и пошёл в лазарет. Пьер — за ним.

— Ёбаный бык, — прошептал кто-то из толпы учеников.

— Бык, — повторил другой.

— Бык, блядь, настоящий бык.

Имя прилипло. Навсегда.

Часть 6. Немая сцена

Осень. Год 1138 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Он сидел на нарах в казарме, смотрел на свои руки и не узнавал их.

Руки были чужими. Грязными. Красными. Кровь въелась под ногти, запеклась в трещинах кожи, забилась в шрамы, которых раньше не было. Или были? Он не помнил. Всё смешалось — старые раны с новыми, своя кровь с чужой.

Бой закончился три часа назад. Бруно убил того разбойника. Того, который не закрылся. Того, у которого из живота полезли кишки, а глаза стали круглыми, как у рыбы на берегу.

«Ты... убил... меня...»

Да. Убил. Что тут ещё скажешь.

Бруно сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на ладони. Ладони убийцы. Ладони, которые когда-то держали мать за руку.

— Интересно, — сказал он вслух. Ни к кому. Просто чтобы услышать свой голос. — Интересно, она смотрит сейчас на меня.

Мать — там, на небесах? Или в аду? Или просто в земле, в чёрной, холодной земле Тулеара, без головы, без имени, без молитвы.

Он не похоронил её.

Не поставил креста.

Не сказал «Отче наш».

Он просто ушёл. Убежал. Спасал свою шкуру.

— Трус, — прошептал он. — Ты — трус.

Кулаки сжались. Кровь выступила на ладонях — ногти впились в кожу, разодрали старые раны. Боль была короткой, знакомой, почти приятной. Она напоминала: «Ты жив. Ты ещё жив. Пока можешь чувствовать — ты жив».

Пьер

Пьер вошёл в казарму тихо — без обычного грохота, без дурацких шуток, без своей вечной улыбки до ушей. Он остановился в дверях, посмотрел на Бруно.

— Занято? — спросил он.

— Нет, — ответил Бруно, не поднимая головы.

— Я думал, ты в лазарете.

— Я уже вышел.

— С рёбрами? — Пьер подошёл ближе. — Мясник сказал, он тебе ребро сломал.

— Трещина, — небрежно бросил Бруно. — Через неделю заживёт.

— А может, через две?

— Может. Какая разница.

Пьер сел рядом — на те же нары, в двух шагах от Бруно, но не вплотную. Чувствовал дистанцию. Знал: Бык не любит, когда подходят слишком близко.

Они молчали. Долго. Слышно было, как за окном ветер шевелит листву, как в коридоре кто-то ругается матом, как далеко, в оружейной, звенят мечи — ночной дозор тренируется.

Пьер не смотрел на Бруно. Смотрел в стену. Ждал.

Бруно смотрел на свои руки.

Кровь засохла. Потемнела. Стала бурой — цвета старой меди.

— Знаешь, что я сейчас чувствую? — спросил Бруно.

— Что? — Пьер повернул голову.

— Ничего, — Бруно поднял руки, повернул их, разглядывая. — Пустоту. Как будто внутри меня вырезали кусок. Не сердце — что-то другое. Что-то, что раньше было тёплым. А теперь — нет.

Пьер кивнул.

— Это нормально, — сказал он. — Старый Волк говорил: первое убийство всегда самое тяжёлое. Потом привыкаешь.

— Я не хочу привыкать, — Бруно сжал кулаки, разжал. Посмотрел на ладони — белые следы от ногтей. — Я хочу чувствовать. Чтобы помнить. Чтобы не стать как они.

— Как кто?

— Как те, кто убил мою мать, — Бруно поднял глаза. Чёрные, холодные, но в глубине — боль. Такая старая, что стала частью его лица, его голоса, его дыхания. — Они не чувствовали. Они делали это с улыбкой. Им было всё равно. А если я стану таким же — то чем я лучше их?

Пьер хотел ответить — но не нашёл слов.

Вместо этого он молча снял с пояса флягу, открутил крышку, протянул Бруно.

— Выпей, — сказал он.

— Что это?

— Кислое вино. Украл у Гуннара, пока он спал. Он пьяный в стельку, не заметит.

Бруно взял флягу, сделал глоток. Вино оказалось кислым, почти уксусным, с горьким привкусом дыма.

— Дерьмо, — сказал он.

— Дерьмо, — согласился Пьер. — Но пьянит.

Они снова замолчали.

Немая сцена

Прошло ещё несколько минут.

Бруно всё смотрел на руки. Всё водил пальцами по ладоням, ощупывая шрамы, мозоли, трещины. Он заметил то, чего раньше не видел: на правой руке, между большим и указательным пальцем, появилась новая ранка. Не от меча — от чужого зуба. Разбойник, когда Бруно зажимал ему рот, успел укусить. Укусил — и умер.

— Он был чей-то отцом, — сказал Бруно. Голос был пустым, отстранённым. — У него, наверное, были дети. Бабы. Дом. А я пришёл и всё это забрал.

— Он хотел убить тебя, — сказал Пьер.

— Откуда ты знаешь? Может, он просто защищался. Может, его заставили. Может, он не хотел.

— Бруно, — Пьер повернулся к нему всем телом. — Ты убил разбойника, который напал на твой отряд. Если бы ты не убил его — он убил бы тебя. Или Гуннара. Или меня. Или того купца, которого мы сопровождали. Это война. Война — это дерьмо. Но ты не можешь изменить правила. Ты можешь только выиграть или проиграть.

— Я знаю, — кивнул Бруно. — Я это всё знаю. Но руки... — он снова посмотрел на ладони. — ...они не отмываются.

Пьер понял.

Не словами — всем своим рыжим нутром, всей своей сгоревшей деревней, всей своей болью, которую он прятал под улыбками. Он понял.

И молча положил руку Бруно на плечо.

Не хлопнул. Не потряс. Не обнял.

Просто положил.

Тяжёлую, мозолистую, пахнущую железом и ножами руку — на плечо друга.

Бруно замер.

Семь лет он не плакал. Семь лет он сдерживал слёзы, комкал их внутри, пережигал в ярость, превращал в месть. Семь лет он никому не позволял прикасаться к себе — не потому что был гордым, а потому что боялся: если кто-то тронет — он развалится на куски.

Но сейчас — не развалился.

Потому что рука Пьера держала его.

Держала — не давала упасть.

— Спасибо, — сказал Бруно. Голос дрогнул. Всего один раз. Он прочистил горло, повторил твёрже: — Спасибо.

Пьер молчал. Убрал руку только через минуту — когда понял, что Бруно больше не рассыплется.

— Пошли жрать, — сказал он, вставая. — Я оголодал, пока тебя утешал.

— Я не... — начал Бруно.

— Утешал, утешал. Не ври сам себе, бык. Ты сейчас выглядел так, будто мир рухнул. А я тебя спас.

— Ты меня спас, — неожиданно для самого себя сказал Бруно. — Да. Спас.

Пьер уставился на него. От удивления приоткрыл рот, закрыл. Спросил:

— Ты это серьёзно?

— Серьёзно.

— Охуеть, — выдохнул Пьер. — Бык серьёзно говорит спасибо. Надо запечатлеть этот момент. Где хроникеры? Где архиепископ? Где мать моя родная?

— Пошли уже жрать, — Бруно встал, хлопнул Пьера по спине. Но не сильно. Почти по-дружески.

Они вышли из казармы. Шли по коридору — молча. Но молчание было другим. Не тяжёлым, не свинцовым — спокойным. Почти уютным.

Столовая

В столовой было шумно.

Гуннар уже проснулся и теперь орал на весь зал, требуя вернуть его флягу. Михель ржал, тыкая в него пальцем. Кто-то играл на лютне — тот самый печальный мотив, который Бруно слышал в первую ночь. Запах каши, хлеба и жареного лука щипал ноздри.

Бруно сел в углу — спиной к стене, лицом к дверям. Пьер — напротив.

— Ешь, — сказал Пьер, пододвигая ему миску каши. — Ты с утра ничего не жрал.

— Я вообще мало ем, — ответил Бруно.

— Я заметил. Будешь мало есть — будешь слабым. Будешь слабым — тебя убьют. А тебя нельзя убивать, ты должен отомстить.

Бруно взял ложку, зачерпнул кашу, отправил в рот.

— Слушай, бык, — сказал Пьер, жуя хлеб. — А ты не думал, что будет после? После того, как убьёшь графа и Гарольда? Чем займёшься?

Бруно замер. Ложка застыла на полпути ко рту.

— Не думал, — ответил он.

— А надо бы, — Пьер пожал плечами. — Месть — это хорошо. Но когда она кончится — останется пустота. И чем её заполнить — непонятно.

— Ты предлагаешь мне найти бабу и нарожать детей?

— Нет, — засмеялся Пьер. — Я предлагаю тебе сначала выжить. А потом уже думать о бабах и детях.

Бруно доел кашу. Поставил миску.

— Спасибо, — сказал он ещё раз.

— За что теперь?

— За то, что ты спросил. Никто меня не спрашивал, о чём я думаю. Старый Волк — даёт задания. Мясник — бьёт по морде. Остальные — сторонятся. А ты — спрашиваешь. И сидишь рядом. И руку кладешь на плечо.

Пьер сделал серьёзное лицо — насколько он вообще мог быть серьёзным.

— Мы — братья, бык, — сказал он. — По крови. По пеплу. По клятве. Ты мстишь за своих. Я ищу своих. У нас одна дорога. Просто идём в разные стороны.

Бруно протянул руку. Пьер пожал её.

— Крепко, — сказал он. — Жми крепко. Как мужчина.

Бруно сжал. Пьер скривился.

— Ёбаный бык, — прошептал он, потирая пальцы. — Руку мне сломал.

— Нормально, — Бруно почти улыбнулся. — Заживёт.

Вечер

Они вышли во двор.

Сумерки сгущались, звёзды зажигались одна за другой. Где-то за стеной гильдии играли дети — смеялись, кричали, гоняли мяч. Бруно не помнил, когда в последний раз слышал детский смех. В Тулеаре дети тоже смеялись. До того, как пришли «Чёрные псы».

— Красиво, — сказал Пьер, глядя на небо. — Звёзды. Интересно, есть ли там кто-то, кто смотрит на нас? Или мы одни.

— Мать говорила, что есть, — ответил Бруно. — Бог. Ангелы. Святые. Все смотрят.

— И что они чувствуют, когда видят, как люди убивают друг друга?

— Не знаю, — Бруно помолчал. — Наверное, ничего. Они уже видели это тысячи раз. Миллионы. Им не больно.

Пьер вздохнул.

— Грустно, — сказал он. — Если даже богам наср… плевать, то зачем всё это?

— Затем, — Бруно положил руку на рукоять меча. — Чтобы мы сами себе не надоели.

Они стояли молча, смотрели на звёзды, и думали каждый о своём.

Бруно — о матери. О том, как она пахла хлебом и чесноком. О том, как улыбалась. О том, как смотрела на него перед смертью. О том, что он никогда больше не увидит этих зелёных глаз.

Пьер — о своей матери. О том, жива ли она. О том, помнит ли она его. О том, найдёт ли он её когда-нибудь. Или так и будет всю жизнь искать призрака.

Ветер принёс запах дыма — откуда-то из города, где жгли костры.

— Скоро зима, — сказал Пьер.

— Скоро, — кивнул Бруно.

— А зимой мы пойдём на «Чёрных псов»?

— Спроси у Старого Волка.

— Он говорит, не готов.

— Значит, не готов.

Бруно повернулся к Пьеру. Посмотрел ему в глаза.

— Но скоро, — сказал он. — Я чувствую. Скоро.

Пьер кивнул.

В этот момент зажглась первая звезда — яркая, пульсирующая.

— Загадай желание, — сказал Пьер. — Говорят, падающие звёзды исполняют желания.

— А если звезда не падает?

— Тогда просто пожелай. Вдруг сработает?

Бруно закрыл глаза.

Я хочу отомстить, — подумал он. — Я хочу увидеть её глаза — Гарольда Шрама — перед тем, как убить. Я хочу, чтобы она знала, кто её убивает. Я хочу, чтобы она вспомнила Тулеар. Я хочу, чтобы она боялась.

Он открыл глаза.

Звезда не упала. Небо осталось прежним — чёрным, холодным, равнодушным.

— Не сработало, — сказал он.

— Может, ты неправильно загадал? — спросил Пьер.

— Я загадал правильно, — ответил Бруно. — Просто никто не слушает.

Он развернулся и пошёл в казарму.

Пьер — за ним.

ГЛАВА 4 — СТАРЫЙ ВОЛК

Часть 1. Возмужавший Бруно

Зима. Год 1139 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Год пролетел как один миг. Или как десять лет. Бруно не знал. Он перестал считать время там, где оно измеряется не днями, а количеством убитых врагов, заживших шрамов и бессонных ночей.

Он стоял на плацу гильдии «Костяные копья» босиком, в одних штанах, сжимая в правой руке учебный меч — деревянный, тяжёлый, из дуба, сбитый от тысяч ударов. Тело его изменилось до неузнаваемости. Плечи стали шире, чем у отца — шире, чем у Бернара, который в своё время славился медвежьей статью. Руки — жилистые, перевитые венами, покрытые шрамами, как старая карта битвами. Грудь — глубокая, с выступающими рёбрами, между которыми прятались узлы мышц.

Он был красив. Не мальчишечьей, гладкой красотой — жёсткой, опасной, как хорошо наточенный клинок. Лицо заострилось, скулы выступили резко, подбородок стал тяжёлым, волевым. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные — смотрели из-под густых бровей с такой интенсивностью, что некоторые наёмники отводили взгляд, когда он на них глядел.

Левого глаза не было. Пустая глазница, прикрытая чёрной повязкой, и шрам через всю левую половину лица — от виска до подбородка — делали его похожим на языческого идола. Как он его потерял? Бруно не любил говорить об этом. Скажет, когда придёт время. Или не скажет никогда.

— Похорошел, бык, — сказал как-то Пьер, разглядывая его после боя. — Теперь ты не просто страшный — ты пугающий, блядь.

— Заткнись, рыжий, — ответил Бруно без злобы.

Тело

Бруно не был просто сильным. Он был монстром.

Не в том смысле, что мускулы перекачены как у циркового силача — нет. Его сила была другой. Функциональной. Живой. Он мог рубить мечом часами — и не уставать. Мог бежать десять миль в полном снаряжении — и не задыхаться. Мог поднять таран, который четверо мужиков не могли сдвинуть с места.

— Откуда в тебе это? — спросил его однажды Старый Волк. — В твоём отце была сила, но не такая. Ты — аномалия.

— Я просто тренируюсь, — ответил Бруно.

— Нет, — старик покачал головой. — Тренировки делают сильным. Но тебя сделало что-то другое. Злость? Ненависть? Или то, что ты каждый раз вкладываешь в удар всё, до последней капли?

— Я не знаю, — честно сказал Бруно. — Я просто делаю. Не думаю. Делаю.

— Бык, — усмехнулся Старый Волк. — Настоящий бык. Бык не думает, зачем он бодает стену. Он просто бодает. До тех пор, пока стены не рухнут.

Бруно считал, что он — стена. А враги — быки.

Но иногда он просыпался ночью, смотрел в потолок и слышал голос матери: «Ты — свет мой. Ты — радость моя. Ты — не бык. Ты — человек». И ему становилось страшно. Не за себя. За то, что он может потерять человеческое лицо. Превратиться в зверя окончательно. Бесповоротно.

Но утром он снова брал меч и шёл убивать.

Сравнение с отцом

Отец был сильным. Бруно знал это — помнил, как Бернар поднимал бревно, которое не могли сдвинуть двое взрослых мужиков. Помнил, как отец одним ударом ломал доску. Помнил, как он рубился у ворот — один против четверых — и не отступал.

Но Бруно перерос отца.

Он стоял перед старым дубом в лесу, на месте, где они когда-то тренировались — он и отец. Дерево давно засохло, стояло голым, мёртвым, но крепким.

Бруно ударил.

Меч вошёл в ствол на три дюйма. Он выдернул, ударил снова — в то же место. Рана углублялась. Третий удар — клинок пробил дерево насквозь, вышел с другой стороны.

— Ёбаный в рот, — сказал Пьер, который стоял рядом. — Ты только что дерево прошил. Насквозь. За три удара.

— Отец мог за два, — ответил Бруно, вытирая меч.

— Твой отец был чудовищем.

— Был, — кивнул Бруно. — Теперь чудовище — я.

Пьер не нашёлся, что ответить.

Внешность

Девки в тавернах крутили головами, когда Бруно проходил мимо. Не от страха — от интереса. Некоторые даже пытались заговорить с ним. Предлагали выпить. Танцевать. Пойти на сеновал.

Бруно отказывался. Всегда.

— Ты чего, евнух что ли? — спросила его однажды толстуха-трактирщица, у которой Бруно отказался от «особого угощения». — Или баб не любишь?

— Люблю, — ответил Бруно. — Мать любил. Жену буду любить. А чужих — не хочу.

— Странный ты, — покачала головой трактирщица.

— Я знаю. Мне уже говорили.

Пьер, услышав этот разговор, полчаса ржал.

— «Жену буду любить»! — передразнивал он. — Ты, бык, сначала найди ту, которая не побоится лечь с тобой в постель! С такой рожей — только в монастырь.

— Монахи не любят женщин, — заметил Бруно.

— Значит, в рыцари! Рыцари любят женщин. Или, по крайней мере, их домогаются.

Бруно не ответил. Но подумал: рыцари. Интересно, а он когда-нибудь сможет стать рыцарем? Или так и останется наёмником — грязным, кровавым, безродным псом, который убивает за деньги?

Он спросил у Старого Волка.

Старый Волк долго молчал. Потом сказал:

— Рыцари — это дворяне. А ты — бык. Быки пашут землю и умирают. Но иногда... — старик понизил голос. — ...иногда быки убивают королей.

Бруно запомнил это.

Прозвище

— Бык! — крикнул кто-то с другого конца плаца.

Бруно поднял голову.

Гуннар — здоровенный детина, которого все называли Молотом — махал ему рукой. На его плече болталась туша кабана, которого он приволок из леса.

— Помоги разделать! Один не справлюсь!

Бруно встал, пошёл.

— Бык! Рыжий! Идите оба!

Пьер сунул ножи в ножны, подбежал.

— Что, Молот, баран не поделился?

— Кабан, — поправил Гуннар. — Здоровенный, сука. Полтора центнера. В одиночку хер поднимешь.

— А со мной поднимешь? — спросил Бруно.

— С тобой — да. Ты же бык.

Бруно взвалил тушу на плечо. Оно показалось ему лёгким, как пуховая перина.

— Ёбанный в рот, — сказал Гуннар с уважением. — Ты даже не напрягся.

— А должен был? — Бруно повернулся к нему. — Это мясо. Не живой враг.

— Живой враг тяжелее?

— Нет, — Бруно усмехнулся. — Живой враг легче. Потому что я не тащу его — я его убиваю.

Отношения с Пьером

— Бык, — сказал Пьер, когда они сидели на крыше казармы (их любимое место). — А ты не боишься, что твоё прозвище станет твоим проклятием?

— В каком смысле?

— Ну, бык. Животное. Сильное, тупое. В конце концов его забивают. На мясо, на кожу, на рога. Ты не думал, что и тебя когда-нибудь...

— Забьют? — закончил Бруно. — Думал. Часто думаю.