Astra: великий и ужасный

Бруно не ответил.

— Я серьезно. Я тебя три недели знаю. Ты не улыбнулся ни разу. Даже когда Мясник упал в лужу лицом вперёд. Это было смешно, между прочим.

Бруно вспомнил. Мясник — здоровенный бугай, два метра ростом, сто пятьдесят кило весом — поскользнулся на мокрых камнях после дождя и рухнул как подкошенный, да так, что земля вздрогнула. Все ржали. Даже Старый Волк усмехнулся. Бруно — нет.

— Вот видишь, — сказал Пьер. — Это ненормально. Человек без смеха — как меч без лезвия. Бесполезный хлам.

— Я не хлам, — сказал Бруно. Хрипло, едва слышно. Первые слова за три недели.

— О, заговорил! — Пьер подскочил, едва не свалившись с крыши. — Немой заговорил! Чудо! Святые угодники! Девки, родите мне!

Бруно посмотрел на него. На его дурацкий прыжок, на размахивающие руки, на хлеб, который вылетел изо рта и полетел вниз. На лицо — красное, потное, веснушчатое, с улыбкой до ушей.

И вдруг — что-то шевельнулось у него в груди.

Не смех — ещё нет. Но уголок губ дрогнул. Сам собой.

— О! — Пьер заметил. — О-о-о! Ты улыбнулся! Ты, блядь, улыбнулся!

— Не улыбнулся, — сказал Бруно.

— Улыбнулся! Я видел! У тебя губа дёрнулась! Это считается!

— Не считается.

— Считается, я сказал! Я — Пьер, будущий лучший метатель ножей в Альбионе, и я свидетельствую: Бруно из Тулеара улыбнулся! Пусть это занесут в хроники!

Бруно хотел сказать что-то резкое — но не смог. Потому что в горле запершило. Не от слёз — от чего-то другого. От чего-то, что он забыл за эти месяцы.

От желания жить.

Не просто выживать, не просто мстить, не просто терпеть — а жить. Смеяться. Смотреть на звёзды. Есть хлеб, который стащил друг.

— Ты дурак, — сказал Бруно. И это прозвучало почти ласково.

— Я знаю, — ответил Пьер. — Это моё оружие. Все недооценивают дураков. А потом получают ножом в глаз.

Он снова улыбнулся — и Бруно улыбнулся в ответ.

По-настоящему. Впервые за долгие месяцы.

Уголки губ поползли вверх, на щеках появились ямочки — мамины, мать всегда говорила: «Ты у меня красавчик, когда улыбаешься». Пьер захлопал в ладоши.

— Свершилось! Теперь я спокоен. Ты не робот. Ты человек.

— Я всегда был человеком, — сказал Бруно.

— Нет, — покачал головой Пьер. — Ты был статуей. Кусок камня с мечом. А теперь — человек. С мясом, кровью и... — он понюхал подмышку, — ...потом. Грязный, вонючий, но живой.

Бруно хотел толкнуть его в плечо — но вместо этого рассмеялся.

Тихо. Коротко. Один выдох.

Но Пьер услышал.

— Победа, — сказал он, поднимая руки к небу. — Полная победа. Можете расходиться.

Внизу, во дворе, кто-то заорал: «Заткнитесь там, спать мешаете!» Пьер высунул язык в темноту.

— Пошли, — сказал он, сползая с крыши. — Завтра рано вставать. Шест обещал научить меня метать с закрытыми глазами. Хочешь посмотреть?

— Хочу, — сказал Бруно.

Он слез с крыши следом за Пьером и подумал: «Может, не всё потеряно. Может, среди этого ада есть место для...» Он не подобрал слова. Но знал, что оно есть.

Дружба?

Старый Волк заметил перемену.

— Ты другой, — сказал он Бруно через несколько дней, когда они остались вдвоём в оружейной. — Раньше ты был как стена: глухой, тёмный, непробиваемый. А теперь... — он прищурился, — ...теперь в тебе появилась щель.

— Я не стена, — ответил Бруно. Голос уже не хрипел, но звучал низко, тяжело — не по возрасту.

— Ты бык, — поправил Старый Волк. — Я же говорил. Быки упрямые, сильные, но у них есть одно слабое место.

— Какое?

— Они стадные животные. Им нужен кто-то рядом. Иначе чахнут.

Бруно подумал о Пьере. О его дурацких шутках, о метательных ножах, о том, как он каждое утро будит его: «Подъём, немой, солнце уже встало, а ты всё дрыхнешь, как барсук!»

— Может быть, — сказал Бруно.

— Не может быть, — Старый Волк усмехнулся. — Есть. Твой рыжий друг — это твоя слабость. И твоя сила. Береги его. Такие, как он, не выживают в одиночку.

— А такие, как я? — спросил Бруно.

— Такие, как ты, — Старый Волк положил руку ему на плечо, — выживают, но не живут. А разве ты хочешь просто выжить?

Бруно молчал.

Но вечером, когда Пьер пришёл с тренировки, уставший, потный, с синяком под глазом (Шест сказал: «Уворачиваться надо, олух»), Бруно протянул ему краюху хлеба.

— Держи, — сказал он.

— Это чего? — Пьер удивился. — Ты же свой хлеб не доедаешь никогда.

— Сегодня доел, — соврал Бруно.

Пьер посмотрел на него, потом на хлеб. Улыбнулся.

— Спасибо, немой, — сказал он и откусил половину. Вторую половину протянул обратно. — На. Чтобы ты не сдох с голоду. Мне нужен зритель, когда я стану лучшим метателем в Альбионе.

Бруно взял хлеб.

— А если не станешь?

— Стану. Куда я денусь.

Они сидели на нарах, ели хлеб, смотрели в окно на звёзды. Пьер болтал без умолку. Бруно молчал.

Но молчание было другим. Не тяжёлым, не свинцовым. Лёгким. Почти уютным.

— Знаешь, немой, — сказал Пьер перед сном. — А мы с тобой, кажется, друзья.

— Кажется, — сказал Бруно.

— Ты только никому не говори, а то засмеют. Крутой убийца и рыжий дурак — какая дружба?

— Не скажу, — пообещал Бруно.

Он закрыл глаза и впервые за много месяцев не провалился в кошмар, а уснул спокойно.

Рядом кто-то дышал.

Рядом был друг.

Часть 6. Первая улыбка

Лето. Год 1131 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Это случилось в пятницу, на седьмой неделе с момента, как Бруно переступил порог гильдии.

День выдался паршивый с самого утра. Небо затянуло тучами — тяжёлыми, свинцовыми, похожими на брюхо дохлой лошади. Воздух стал влажным, липким, как пот на спине после бега. Пахло грозой, но дождь всё не начинался, только висел над городом, давил на голову, на плечи, на психику.

— Сегодня будет весело, — сказал Пьер, натягивая кожаную куртку. — У нас сегодня спарринг с отрядом «Железные башки». Слышал о них?

— Нет, — ответил Бруно. Он уже говорил. Мало, коротко, но говорил. Только с Пьером. Только когда оставались одни.

— Это отморозки, — Пьер понизил голос до шёпота, хотя в казарме никого не было — все уже ушли на завтрак. — Им лет по двадцать пять, все ветераны, у каждого на счету не меньше десятка убитых. Старый Волк говорит, они специально приходят к щенкам, чтобы потешить самолюбие. Бьют больно. Не калечат, но синяков наставляют — мама не горюй.

— Нас поставят против них?

— Поставят. Кого-то из нас. Может, тебя. Ты же «многообещающий».

Пьер скривил рожу, изображая Старого Волка: нахмурил брови, опустил уголки губ, заговорил басом:

— «Этот щенок, Пьер, многообещающий. Из него выйдет толк. Если не сдохнет, конечно».

Бруно невольно дёрнул уголком губ. Не улыбка — намёк на улыбку. Но Пьер заметил.

— О! Прогресс! — он ткнул Бруно пальцем в плечо. — Ещё месяц, и ты будешь ржать надо мной как конь. Я в тебя верю.

— Не буду, — сказал Бруно.

— Будешь! — захохотал Пьер. — Я сделаю из тебя человека, даже если ты против.

Спарринг

Во дворе гильдии уже собрались.

Около сотни человек — наёмники, ученики, мастера. Те, кто не участвовал, стояли у стен, облокотившись на перила галерей, жевали хлеб, пили эль, обсуждали ставки.

— Десять шиллингов на Железных, — крикнул кто-то. — Эти щенки даже дышать не умеют правильно!

— Пятнадцать на молчаливого, — ответил другой. — Слышал, он уже трёх положил. Вполне себе.

Бруно покосился на говорившего. Тот был незнаком — высокий, лысый, с татуировкой дракона на шее. Наёмник из отряда «Северные псы». Бруно никогда с ним не говорил. Но молва в гильдии работала быстрее, чем лезвие хорошо наточенного меча.

— Не слушай их, — шепнул Пьер. — Они просто бабки пропивают.

— Я и не слушаю, — ответил Бруно. И это было правдой.

Старый Волк вышел на середину двора, поднял руку. Шум стих.

— Сегодня, — сказал он, — у наших щенков проверка. Отряд «Железные башки» вызвал троих на спарринг. Правила простые: без серьёзных травм, без оружия, насмерть. Болевой — сдавайся. Всё ясно?

— Ясно, — рявкнули «Железные башки». Их было четверо. Здоровенные мужики, под два метра ростом, в кольчугах, с деревянными мечами и круглыми щитами. С лицами — как кирпичами, злыми, битыми, равнодушными.

— Щенки, — Старый Волк повернулся к группе учеников. — Кто хочет?

Молчание. Ученики переглядывались, переминались с ноги на ногу, прятали глаза. Против «Железных голов» никто не хотел. Это была не тренировка — это было избиение. Легальное, разрешённое, но избиение.

— Я, — сказал Бруно.

Старый Волк поднял бровь.

— Ты уверен, щенок?

— Я сказал — я.

— Хорошо, — Старый Волк кивнул. — Ещё кто?

— Я, — сказал Пьер. Голос его дрогнул, но он шагнул вперёд.

— Ты? — Старый Волк усмехнулся. — Ты же худой как жердь. Тебя ветром сдует.

— Ветра нет, — ответил Пьер с вызовом. — Не сдует.

Старый Волк посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл глаза на Бруно. Бруно стоял спокойно, руки скрещены на груди, лицо — каменное. Ни страха, ни сомнений.

— Идиот, — сказал кто-то из толпы. — Самоубийца.

— Смелый, — поправил другой. — Но глупый.

— Третий, — сказал Старый Волк, не обращая внимания на перешёптывания. — Кто третий?

Никто не вызвался.

— Тогда двое против четырёх, — решил старик. — Не жалко? Не справитесь.

— Справимся, — ответил Бруно.

Пьер посмотрел на него с ужасом.

— Ты охренел, немой? Четверо против двоих? Они же нас уроют!

— Не уроют, — сказал Бруно. — Делай, что я говорю, и не отсвечивай.

Пьер хотел возразить, но Бруно уже шагнул в круг.

Бой

«Железные башки» вышли вперёд, смыкая строй. Двое в первой линии, двое — чуть сзади, подстраховка. Профессионалы. Умеют работать в группе. Не лезут по одному, не дают себя раздергать.

— Щенки, — усмехнулся передний, лысый, с выбитым зубом. — Молоко на губах не обсохло. Может, сдадитесь сразу? Честно признаете, что вы слабаки, и разойдёмся по-хорошему.

— По-хорошему не получится, — сказал Бруно. Голос — ровный, холодный. — Вы уже заплатили за удовольствие. Мы не хотим вас разочаровывать.

В толпе засмеялись.

Лысый нахмурился.

— Острый язык, парень. Посмотрим, что останется от него после боя.

— После боя я буду есть кашу, — ответил Бруно. — А ты — через трубочку.

Лысый взревел и бросился вперёд.

Первый удар Бруно пропустил по касательной — деревянный меч скользнул по левому плечу, оставив длинную красную полосу. Больно, но терпимо. Он не отступил, наоборот — шагнул вперёд, вплотную к лысому, ударил головой в лицо.

Хруст. Кровь из носа лысого брызнула на куртку Бруно. Тот отшатнулся, закрываясь руками, и Бруно добил его коленом в живот. Лысый согнулся, выронил меч, рухнул на колени.

— Один, — сказал Бруно.

Это заняло пять секунд.

— Твою мать! — заорал второй «Железный башка», бросаясь на Бруно сбоку.

Бруно не успел развернуться — удар пришёлся в спину, между лопаток. Бруно покатился по земле, вскочил, вытер разбитую губу.

— Больнее не мог? — спросил он. — Или сил не хватило?

Второй взбесился. Он бросился на Бруно с двумя ударами — сначала слева, справа. Бруно ушёл от первого, второй принял на деревянный меч — треск, руки заныли, но выдержал. И ударил в ответ — в незащищённое горло.

Противник захрипел, схватился за шею и осел на землю.

— Два, — сказал Бруно.

Толпа взорвалась криками.

— Ебать! Да он монстр!

— Кто этот пацан?

— Молчаливый, его так зовут!

Старый Волк смотрел, не отрываясь. На его лице не было улыбки, но в глазах горел огонь — довольный, волчий.

— Молодец, щенок, — прошептал он одними губами.

Пьер тем временем отбивался от двоих.

Он не умел драться в ближнем бою — не его специализация. Пьер был метателем, ему нужно расстояние, ему нужен замах, ему нужна секунда, чтобы прицелиться. А здесь — два здоровых мужика лупят его деревянными мечами, как по груше.

— Помоги! — заорал он, уворачиваясь от очередного удара. — Немой, помоги, мать твою!

Бруно развернулся. Третий и четвёртый «Железные башки» — рыжий и чернявый — теснили Пьера к стене. Пьер уже получил по руке — левая висела плетью, меч валялся в грязи. Он отбивался ножом — метательным, маленьким, но в ближнем бою против меча он был бесполезен.

Бруно рванул вперёд.

Он не думал. Не планировал. Не выбирал траекторию. Он просто бежал — как бык, как тот, кем его прозвали, — разогнавшись, сбивая всё на своём пути.

Рыжий увидел его в последний момент. Попытался заслониться щитом — поздно. Бруно врезался в него плечом, как таран, сбил с ног, наступил на лицо, перепрыгнул через тело и оказался лицом к лицу с чернявым.

Чернявый был огромен. Выше Бруно на голову, шире в два раза. Он смотрел на него сверху вниз и ухмылялся.

— Пришёл, щенок? А ну иди сюда, я тебя...

Бруно не дал ему договорить. Он ударил ногой в колено — не сильно, но достаточно, чтобы противник покачнулся. Чернявый рухнул на одно колено, взревел, замахнулся мечом. Бруно шагнул в сторону, пропустил удар, схватил противника за руку и вывернул её под неестественным углом.

Хруст.

Чернявый заорал — от боли, от ярости. Меч выпал, рука повисла плетью.

— Сдаюсь! — закричал он. — Сдаюсь, сука!

Бруно отпустил его.

Повернулся к Пьеру.

Пьер стоял, прислонившись к стене, тяжело дышал, но улыбался.

— Ты, блядь, — сказал он, вытирая кровь с разбитой губы. — Ты, блядь, бык. Настоящий бык. Я же говорил.

— Ты говорил, я — бык, — ответил Бруно. — Я запомнил.

И тут это случилось.

Бруно улыбнулся.

Не уголком губ. Не кривой усмешкой. По-настоящему — широко, открыто, с ямочками на щеках, с искрами в глазах. Улыбнулся, как ребёнок, которому подарили щенка. Как человек, который впервые за долгие месяцы почувствовал, что жив.

Пьер замер.

— О, — сказал он. — О-о-о. Ты улыбнулся. Ты реально, блядь, улыбнулся.

— Улыбнулся, — согласился Бруно.

— При всех!

— При всех.

— Теперь ты не немой. Ты — улыбающийся бык.

— Не называй меня так, — сказал Бруно, но улыбка не сходила с его лица.

Толпа зааплодировала. Кто-то свистел, кто-то орал: «Молодцы, щенки!» Кто-то спорил о ставках.

Старый Волк подошёл к ним, положил руки на плечи — одному, второму.

— Хорошая работа, — сказал он. — Оба хороши. Пьер — ты не сдался, это дорогого стоит. А ты, Бруно... — он помолчал, глядя в глаза парню. — ...ты не просто бык. Ты — бык, который умеет улыбаться. Это страшное оружие. Не теряй его.

Бруно кивнул.

— Не потеряю, — сказал он.

После боя

Они сидели на крыше казармы — своём любимом месте. Пьер прижимал к губе мокрую тряпку, Бруно разглядывал синяки на рёбрах. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый и розовый — цвета, которых Бруно раньше не замечал.

— Немой, — сказал Пьер.

— А? — Бруно повернулся к нему.

— Ты сегодня... — Пьер замялся, подбирая слова. — Ты сегодня был другим. Не как раньше.

— Каким раньше?

— Мёртвым. Ты был мёртвым внутри. А сегодня — живой. Я первый раз видел, как ты дерёшься с удовольствием. Не потому что надо, а потому что хочется.

Бруно подумал.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, я начал оттаивать.

— Оттаивай, — Пьер улыбнулся. — Только не слишком быстро. А то я привык к твоей каменной роже. Если ты станешь весёлым, я не выдержу.

Бруно толкнул его в плечо.

— Не стану я весёлым.

— Обещаешь?

— Обещаю, — Бруно помолчал. — Но улыбаться иногда буду.

— Иногда можно, — разрешил Пьер.

Они сидели молча, смотрели на закат. Внизу, во дворе, кто-то играл на лютне — печальную мелодию, похожую на ветер в пустом поле. Птицы замолкали, готовясь ко сну. Звёзды зажигались одна за другой, как маленькие надежды в огромной тьме.

— Знаешь, немой, — сказал Пьер. — Может, мы оба станем теми, кем хотим. Ты — убьёшь всех своих врагов. Я — найду мать.

— Ты веришь в это? — спросил Бруно.

— Верю, — ответил Пьер. — Потому что если не верить, то зачем всё это? Зачем вставать по утрам? Зачем тренироваться до кровавых мозолей? Зачем терпеть боль? Без веры мы — просто мясо. Ходячее мясо, которое само идёт на бойню.

Бруно посмотрел на звёзды.

— Ты прав, — сказал он. — Без веры мы — никто.

Он взял обломок отцовского меча — тот самый, который нёс с собой через всю дорогу, через банду, через гильдию. Положил его на колени, погладил лезвие.

— Я верю, что убью их, — сказал он. — Всех. Каждого. Это не просто клятва. Это — моя жизнь. Если я не убью их — я умру. Другого не дано.

Пьер посмотрел на него. В его глазах — не страх, не жалость. Уважение.

— Тогда выживем оба, — сказал он. — Ты убьёшь своих врагов, я найду мать. И встретимся через двадцать лет в какой-нибудь таверне, будем пить пиво и врать, какие мы крутые.

Бруно улыбнулся.

— Договорились, — сказал он.

Они пожали руки. Крепко, по-мужски. Не как ученики — как братья.

Внизу, во дворе, лютня заиграла веселее. Кто-то засмеялся. Запахло жареным мясом — повара готовили ужин.

Бруно впервые за долгое время почувствовал, что голоден. Не просто физически — душой. Хотелось жить. Хотелось драться. Хотелось улыбаться.

Он посмотрел на запад. Туда, где когда-то был Тулеар. Туда, где догорали костры его прошлого.

— Скоро, — сказал он. — Скоро я приду за вами. Ждите.

Ветер принёс запах цветов.

И может быть, ему только показалось, но среди этого запаха он уловил знакомый — хлеб и чеснок.

Мать улыбалась ему с небес.

ГЛАВА 3 — КОСТИ И ДЕНЬГИ

Часть 1. Взросление

Лето. Год 1138 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Семь лет — это много.

Семь лет — это срок, за который рабы в рудниках седеют и умирают. Семь лет — это время, за которое деревья вырастают из желудей, а дети — из щенков. Семь лет — это расстояние между мальчиком, который клялся на пепле, и мужчиной, который готов исполнить клятву.

Бруно исполнилось девятнадцать.

Он стоял на плацу гильдии «Костяные копья» босиком, в одних штанах, сжимая в правой руке учебный меч — деревянный, тяжёлый, из дуба, сбитый от тысяч ударов. Тело его изменилось до неузнаваемости. Плечи стали шире, чем у отца — шире, чем у Бернара, который в своё время славился медвежьей статью. Руки — жилистые, перевитые венами, покрытые шрамами, как старая карта битвами. Грудь — глубокая, с выступающими рёбрами, между которыми прятались узлы мышц.

Он был красив. Не мальчишечьей, гладкой красотой — жёсткой, опасной, как хорошо наточенный клинок. Лицо заострилось, скулы выступили резко, подбородок стал тяжёлым, волевым. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные — смотрели из-под густых бровей с такой интенсивностью, что некоторые наёмники отводили взгляд, когда он на них глядел.

Только один глаз. Левый он потерял несколько лет назад в одной из стычек. Шрам через всю левую половину лица, от виска до подбородка, пересекал пустую глазницу, делая его похожим на языческого идола.

— Похорошел, бык, — сказал как-то Пьер, разглядывая его после боя. — Теперь ты не просто страшный — ты пугающий, блядь.

— Заткнись, рыжий, — ответил Бруно без злобы.

Пьер тоже изменился. Из тощего, веснушчатого мальчишки он вытянулся в жилистого молодого мужчину — невысокого, но быстрого, как змея. Веснушки остались, но под ними проступили морщины — ранние, от постоянного прищурства, когда он целился. Рыжие волосы отросли до плеч, он стягивал их в хвост кожаным ремешком. Правую руку от локтя до кисти покрывали шрамы — следы от ошибок, которые он допускал, когда учился метать ножи с закрытыми глазами.

Ошибок было много. Но теперь их не было.

— Ты сегодня какой-то дерганый, — сказал Пьер, подходя к Бруно. — Что случилось?

— Ничего, — солгал Бруно.

Но Пьер знал его слишком хорошо.

— Повторяю: что случилось?

Бруно помолчал. Потом сказал:

— Мне приснилась мать. Опять.

Пьер не спросил, что именно снилось. Он знал — тот же сон, который мучил Бруно годами. Тот же хруст. Та же тишина. Те же зелёные глаза, открытые и мёртвые.

— Скоро, — сказал Пьер. — Скоро мы пойдём на них. Старый Волк обещал.

— Старый Волк много чего обещает, — Бруно сплюнул на песок. — Я устал ждать.

Он развернулся, отошёл к стене, взял со стеллажа настоящий меч — длинный, тяжёлый, двуручный, выкованный по заказу у лучшего кузнеца гильдии. Клинок блеснул на солнце, отражая облака.

— Сегодня у меня спарринг с Рваным Ухом, — сказал Бруно. — Убью его, наверное.

— Не убьёшь, — усмехнулся Пьер. — Только покалечишь. Ты же знаешь правила: без серьезных травм.

— Рваное Ухо меня уже три раза отправил в лазарет. Пора платить по счетам.

Пьер покачал головой, но не стал спорить.

Спарринг

Рваное Ухо вышел на плац, поигрывая своим знаменитым мечом — коротким, широким, с навершием в виде медвежьей головы. Ему было под пятьдесят, но он оставался опасным — старый, битый, злой, как цепной пёс.

— Щенок, — сказал он, глядя на Бруно. — Пришёл ещё раз получить по зубам?

— Пришёл отдать, — ответил Бруно, опуская забралошлема. (Давно не полагалось?) Неважно. Бруно не носил шлем. Не любил. Говорил, что он мешает видеть врага.