Весь мир в огне

Он знал то, чего не существовало.

На следующее утро они пили кофе на балконе. Внизу по авеню ехал молочник на двуколке — крытой, с блестящими бидонами по бокам, запряжённой понурой серой лошадью. Газеты лежали на столике нетронутыми.

— Ты опять ушла в себя, — сказала Маргарета.

— Да.

— Опасно. Лучше поешь.

Лизи взяла круассан и откусила. Маргарета смотрела на нее с тем выражением, которое Лизи уже заметила: «Я подожду, пока ты сама скажешь».

— Я думаю, один из твоих знакомых — не тот, за кого себя выдает.

Маргарета опустила чашку.

— Кто?

— Филипп де Валуа.

Несколько секунд Маргарета смотрела на нее — серьёзно, без улыбки.

— Серьёзно?

— Он слишком правильный. Слишком гладкий. Настоящие люди так себя не ведут.

Маргарета чуть усмехнулась — не насмешливо, скорее устало, как усмехаются люди, которые уже давно знают то, о чем другие только начинают догадываться.

— Лизи, в этом городе половина людей не те, за кого себя выдают. Привыкай.

Лизи ничего не ответила.

Она не собиралась делать больше. Это было ее — ее наблюдение, ее догадка, ее первое настоящее расследование, не порученное сверху, а начатое самой. Она хотела проверить себя. Всё, чему научил её отец. Всё, чему научила служба. Всё, чему научила Маргарета — просто тем, как женщины держатся на людях.

Вечером, сидя в своей комнате при свете небольшой керосиновой лампы с матовым стеклянным колпаком, она перебирала в памяти каждую встречу с Филиппом. Его движения. Слова. Моменты, когда он смотрел слишком быстро — и моменты, когда пауза была на долю секунды длиннее, чем нужно.

Это был не просто человек с секретами. Это был человек, который так давно носил чужую кожу, что, кажется, уже сам забыл — какова она, своя.

«Париж обманывал, — подумала она. — Он всегда обманывал. Просто делал это красиво».

Она задула лампу.

Завтра она начнёт смотреть внимательнее.

Иногда достаточно одной детали, чтобы понять, кто перед тобой.

И Лизи не собиралась ее упустить.

Глава 9. Маска трещит

Париж, середина июля 1914 года.

Утром Лизи проснулась раньше обычного.

За окном было ещё серо — тот особый предрассветный час, когда Париж ещё не решил, каким будет день, и авеню Анри-Мартен лежала в тишине, нарушаемой только одиноким цоканьем копыт где-то далеко. Лизи лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Она думала о Филиппе де Валуа.

Не с тревогой — с тем холодным, методичным вниманием, которое, как она начинала понимать, было, пожалуй, её главным инструментом. Она перебирала детали заново, как перебирают бумаги на столе: каждую отдельно, по порядку. Манера держать страницы. Слишком правильный французский. Пустые описания книг — технически верные, но без живого знания предмета. Несуществующая бабочка, о которой он заговорил без единой секунды сомнения.

Сам по себе каждый из этих фактов был ничем. Вместе они складывались в портрет человека, который не живёт своей жизнью, а исполняет её.

«Актёр, — подумала она. — Очень хороший актёр».

Вопрос был не в том, кем он притворяется. Вопрос был в том, кем он является на самом деле.

За завтраком Маргарета появилась позже обычного — в шёлковом халате цвета старой бронзы, с чашкой кофе в руках, с тем отсутствующим видом человека, который ещё не до конца вернулся из собственных мыслей.

Лизи уже сидела за столом.

— Ты рано, — сказала Маргарета, опускаясь напротив.

— Не спалось.

Маргарета посмотрела на неё поверх чашки — быстро, но внимательно. Ничего не сказала.

Они пили кофе в тишине. За окном просыпалась улица: проехала молочная двуколка, хлопнула чья-то ставня, внизу мальчик-газетчик выкрикнул что-то про австрийские переговоры.

— Сегодня вечером, — произнесла Маргарета наконец, — я иду к Дювалю. Ты со мной.

Это была не просьба. Маргарета редко спрашивала — она сообщала, и в этом сообщении всегда был вопрос, скрытый так глубоко, что найти его можно было только по интонации.

— Хорошо, — сказала Лизи.

Маргарета кивнула и встала — забрать колье из будуара. Лизи слышала, как открывается и закрывается шкатулка, как Маргарета что-то произносит вполголоса сама себе — недовольно или задумчиво, не разобрать.

Через несколько минут она вернулась. Без колье.

— Слишком, — сказала она коротко, ставя чашку на стол.

— Что слишком?

— Колье. Иногда «чересчур» — это ровно столько, сколько нужно. Но не сегодня. — Она посмотрела на Лизи. — Ты знаешь, у кого будет вечер в доме Дюваля?

Лизи покачала головой.

— Весь Париж, — сказала Маргарета. — Или те, кто считает себя им.

Особняк Дюваля на улице Варенн был из тех домов, в которых история не висит на стенах, а живёт в самом воздухе — в ширине лестницы, в высоте потолков, в том, как паркет под ногами не скрипит, а молчит с достоинством. Гостей было много. Маргарета двигалась среди них легко и привычно — здоровалась, смеялась, ненадолго останавливалась, перебрасывалась парой слов и шла дальше. Лизи держалась рядом, чуть позади, и наблюдала.

Она видела, как Маргарета работает. Именно работает — при всей видимой лёгкости. Каждая её остановка была не случайной. Каждая улыбка — отмеренной. Она знала, кому нужна её внимательность, кому — её равнодушие, и кого можно одарить одной фразой и уйти.

«Вот чему она меня учит, — подумала Лизи. — Не манерам. Видению».

Около одиннадцати она увидела Филиппа.

Он стоял у камина с бокалом в руке и разговаривал с молодым дипломатом — Лизи узнала того по монограмме на портфеле, который тот держал под мышкой с видом человека, не умеющего расставаться с работой даже на приёмах. Филипп слушал внимательно, наклонив голову — ровно на тот угол, который говорит: «Вы важны для меня». Его лицо выражало умеренный, доброжелательный интерес.

Лизи взяла с подноса проходящего официанта бокал вина и медленно пошла вдоль стены. Не к Филиппу. Мимо него. В сторону книжных полок, которые занимали почти всю дальнюю стену библиотечного зала.

Она остановилась у полок. Взяла первый попавшийся том — что-то по истории ботаники, судя по гравюрам. Открыла. Сделала вид, что читает.

Голоса у камина были слышны хорошо.

Дипломат что-то говорил об австрийских требованиях к Сербии — негромко, с озабоченным видом. Филипп отвечал уверенно: что всё разрешится, что Вена не пойдёт дальше ультиматума, что в июле все нервничают, но в августе всё успокоится. Его слова были правильными — именно такими, какие хочет услышать человек, который сам хочет верить в лучшее.

Лизи перевернула страницу.

«Он не успокаивает его из вежливости, — отметила она про себя. — Он ведёт его. Туда, куда нужно ему».

Немного позже, когда дипломат откланялся, Лизи закрыла книгу и повернулась. Их взгляды встретились через весь зал — случайно, как бывает в комнате, где много людей. Филипп чуть наклонил голову. Она ответила коротким кивком.

Он пошёл к ней.

«Вот как, — подумала она. — Сам».

— Мисс Ватсон. — Он взял её руку и приложился к ней с той долей церемонности, которая у хорошо воспитанных людей означает уважение, а у очень хороших актёров — дистанцию. — Какая неожиданная встреча. Хотя, признаться, я заметил вас ещё в начале вечера.

— Правда? — Она позволила себе удивление — лёгкое, не наигранное. — А я вас — только что.

Он улыбнулся. В улыбке было всё нужное: тепло, немного самоиронии, ни малейшей настороженности.

— Вы увлекаетесь ботаникой? — Он кивнул на книгу в её руках.

Лизи посмотрела вниз. Забыла про книгу.

— Нет. Просто взяла, что попалось. — Она поставила том обратно на полку. — Вы давно знакомы с Дювалем?

— Несколько лет. Он превосходный хозяин. — Филипп взял с подноса проходящего официанта два бокала и предложил ей один. — Вы в Париже надолго?

— Пока не знаю.

— Завидую. Я сам давно разучился жить без расписания.

Разговор тёк легко и ни о чём — о Париже, об июльской жаре, о разнице между английскими и французскими садами. Лизи отвечала ровно столько, сколько нужно, не больше. Слушала. Смотрела.

И в какой-то момент сказала — как будто между прочим, возвращаясь к давешнему разговору у камина:

— Вы думаете, что с Австрией и правда всё разрешится?

Филипп чуть помедлил — ровно на ту долю секунды, которая означает не раздумье, а пересчёт.

— Полагаю, да. Дипломатия редко заходит дальше, чем требует аудитория.

— Красиво сказано, — согласилась Лизи. — Но ведь иногда заходит?

Он посмотрел на неё. Взгляд был внимательным — чуть более внимательным, чем предполагал светский разговор.

— Иногда, — согласился он. — Но тогда уже всё зависит от того, кто первым сделает ошибку.

Лизи кивнула. Сделала глоток вина.

«Он знает, — подумала она. — Он точно знает больше, чем говорит. И он только что намеренно дал мне это понять. Зачем?»

Ответа у неё не было. Но вопрос она запомнила.

Домой они возвращались поздно. Маргарета молчала почти всю дорогу — автомобиль её шофёра Жака катил по пустым ночным бульварам, газовые фонари мелькали в окне жёлтыми пятнами.

— Ты с ним разговаривала, — сказала Маргарета наконец. Не вопрос.

— Да.

— И?

Лизи смотрела в окно.

— Он умный, — сказала она. — Намного умнее, чем хочет казаться. Это само по себе — уже ответ.

Маргарета помолчала. Потом:

— Лизи. — Голос её был ровным, но в нём появилась та особая нотка, с которой говорят, когда хотят, чтобы слова дошли не сразу, а чуть позже, когда человек останется один. — Умные люди, которые прячут свой ум, делают это не потому, что скромны. Будь осторожна.

Лизи не ответила.

Автомобиль остановился у дома. Шофёр открыл дверцу. Они вошли.

В своей комнате Лизи долго стояла у окна. Сад внизу был тёмным и тихим. Рыжий кот куда-то исчез.

«Умные люди, которые прячут свой ум...»

Она думала об этом, пока не начало светать.

А потом решила: наблюдать — мало. Нужно проверить.

Глава 10. Охота

Париж, середина июля 1914 года.

По утрам Лизи выходила одна.

Это стало привычкой — пока Маргарета ещё лежала в своём шёлковом халате с первой чашкой кофе, Лизи надевала простое светлое платье, закалывала волосы и выходила на авеню Анри-Мартен. Без цели. Просто смотреть.

Она привыкала к Парижу так, как привыкают к новому языку — сначала отдельные слова, потом ритм, потом наконец начинаешь понимать не переводя. Город жил по своим законам, отличным от лондонских, и первое время она замечала только несходство. Здесь не спешили так, как спешат в Лондоне — не потому что некуда, а потому что торопливость считалась признаком дурного тона. Официанты в кафе смотрели на неё с мягким превосходством, если она просила счёт прежде, чем выпила кофе до дна.

Сам кофе подавали в маленьких фарфоровых чашках, без молока, густой и горький — совсем не похожий на то, что наливали в Лондоне. Лизи научилась пить его медленно, не морщась.

На бульваре Осман по утрам было особенно заметно, как Париж делился на два потока. По проезжей части — автомобили вперемешку с экипажами. «Рено AX» и тяжелые «Пежо» с открытыми кузовами тарахтели мимо неторопливых фиакров, водители сигналили клаксонами — резкими, медными, похожими на гусиный крик, — лошади косились на них и переступали с ноги на ногу. Разрыв между старым и новым был таким наглядным, что казался почти нарочитым: вот старик-кучер в цилиндре правит гнедой кобылой, а в трёх метрах от него молодой шофёр в кожаных крагах и очках-консервах объезжает его на покрытом пылью «Делоне-Бельвиль» с блестящим радиатором.

По тротуарам шли люди — мужчины в светлых летних костюмах с соломенными канотье на головах, женщины с зонтиками en-tout-cas от солнца. У киосков с газетами собирались небольшие кучки — заголовки всё тревожнее, Австрия всё настойчивее, Сербия всё молчаливее. Но разговаривали о заголовках не дольше нескольких минут. Потом газету складывали под мышку и шли дальше — в кафе, в лавку, на работу.

Они не верят, что это их касается, — промелькнула мысль. — Так же, как мистер Бэнкс не верил. И так же ошибаются.

Она возвращалась домой. Пила кофе с Маргаретой. Одевалась к вечеру. И шла на охоту.

Охота была методичной. Без спешки, без лишних движений — Лизи действовала так, как учил отец: сначала видеть, потом думать, потом делать. Прикрытием служила жизнь Маргареты — приёмы, выставки, вечера в салонах. Лизи появлялась там, где появлялся Филипп де Валуа. Не выслеживала — встраивалась в круг, становилась его естественной частью.

Она узнавала его голос раньше, чем видела лицо. Этот вкрадчивый, чуть обволакивающий тембр — хорошо поставленный, никогда не повышающийся выше нужного уровня — она вычленяла из гула любого зала за несколько секунд. Наблюдала: к кому он подходит, кого обходит стороной, как держит бокал, как долго смотрит на человека перед тем, как ответить.

Филипп всегда был безупречен. Это само по себе являлось уликой. Настоящие люди не бывают безупречны — они оговариваются, смеются не в том месте, роняют вилку, скучают на скучных вечерах и не скрывают этого. Филипп не делал ничего подобного. Он был идеален ровно настолько, чтобы производить впечатление, — и ни на один миллиметр больше.

Играет, — отозвалась мысль. — Но в какую игру?

Однажды утром, когда Маргарета уехала на примерку к своему портному на улице Камбон, Лизи взяла блокнот и вышла в город одна — не гулять, а думать.

Она дошла до набережной Сены и остановилась у парапета.

Река была серо-зелёной в этот час, медленной, с лёгкой рябью от баржи, которая тянулась вниз по течению — широкая, плоская, гружёная строительным камнем. На барже стоял мужчина в синей робе и курил короткую трубку, глядя прямо перед собой с видом человека, у которого впереди — весь день и никакой спешки. По мосту Пон-Нёф проехал открытый «Панар-Левассор» с характерным длинным капотом, следом за ним — конный экипаж, который тут же потонул в поднятом автомобилем облаке выхлопа. Кучер чертыхнулся по-французски, лошадь мотнула головой.

Лизи облокотилась на нагретый солнцем камень парапета и раскрыла блокнот. Она записывала всё, что знала о Филиппе. Места. Имена людей, с которыми он говорил. Темы, которые он поднимал и которых избегал. Страны, которые упоминал, — и то, как именно упоминал: со знанием или с заученной точностью. Рядом с каждым пунктом — вопрос. Большинство вопросов оставались без ответа.

Внизу, под мостом, на каменном приступке сидел старик — в засаленном пиджаке, с удочкой. Леска уходила в воду. Он не смотрел ни на леску, ни на реку — просто сидел с закрытыми глазами и подставлял лицо солнцу.

Не ждёт рыбу, — решила Лизи. — Просто здесь.

Она закрыла блокнот.

Особняк баронессы де Ротшильд на авеню Фош стоял за кованой оградой в глубине короткой аллеи. Перед воротами — два автомобиля и несколько фиакров, шофёры и кучера курили в стороне. Внутри горели люстры, сквозь высокие окна первого этажа были видны силуэты гостей.

Лизи вышла из «Рено AX» Маргареты — автомобиль, который шофёр Жак содержал с той гордостью, с какой другие люди содержат породистых лошадей, — и прошла в дом следом за хозяйкой.

Зал был полон. Хрусталь люстр, шелест шёлковых платьев, запах сигар и шампанского. Маргарета сразу растворилась в толпе — легко, как растворяется соль в тёплой воде. Лизи осталась у стены и начала смотреть.

Она нашла Филиппа быстро. Угол зала, пожилой мужчина с коллекционерским видом — осторожный, чуть подобострастный, из тех, кто готов слушать часами о предметах, которые любит. Филипп говорил с ним именно так, как говорят с такими людьми: тихо, доверительно, давая паузы в нужных местах.

Лизи двинулась вдоль стены — медленно, глядя на картины. Дорогие, фламандские, в золочёных рамах. Она не видела их — она слушала.

— ...экземпляр из личной коллекции князя... бесценен. Его история...

Филипп замолчал. Позволил воображению старика дорисовать остальное самому. Это был точный приём — Лизи оценила его профессионально.

Она сделала шаг в сторону. Случайный. Их взгляды встретились. Она улыбнулась — легко, немного рассеянно, как улыбаются при неожиданной встрече со знакомым.

— Месье де Валуа! Какая неожиданная встреча.

Её французский звучал нарочито по-английски — старательно, чуть больше, чем нужно. Элис Коллинз, гувернантка. Мисс Ватсон, аналитик. И кто-то третий, имени у которого пока не было.

— Вы так увлечены марками? — продолжила она. — Мой отец собирал их. Но я, признаться, никогда не понимала смысла. Разве это не просто... кусочек бумаги?

На миг в его взгляде мелькнула тень. Маска дрогнула на долю секунды. Он собрался мгновенно.

— Ах, мисс Ватсон. — Голос стал бархатным. — Истинная ценность никогда не бывает очевидной, не так ли?

Он извинился перед стариком — коротко, с безупречной вежливостью, которая не обижает, а закрывает разговор, — и взял Лизи под руку. Не галантно — уверенно. Это был контроль. Он увёл её чуть в сторону, туда, где меньше слушателей.

— Позвольте рассказать вам об одной марке...

Он говорил с артистизмом, сплетая вымысел и правду так ловко, что Лизи на секунду почти поддалась. Почти. Она задавала вопросы, вставляла ремарки, ловила его взгляд, ища в нём хоть что-то живое. Но глаза Филиппа оставались пустыми. Как зеркало. Как тщательно отточенный трюк.

Официант проходил мимо. Филипп слегка, почти случайно, толкнул его локтем. Поднос накренился. Шампанское пролилось. Бокалы со звоном разбились о мраморный пол.

Тишина. Гости обернулись.

Лизи стояла посреди зала, мокрая, в капле шампанского. Влажные пряди прилипли к вискам. Как школьница. Как глупая девочка.

Филипп, не теряя хладнокровия, бросился помогать официанту, извиняясь и улыбаясь. Но в его глазах, на миг, промелькнул триумф. Он выставил её. Ударил в уязвимое место без грубости и агрессии. Он видел её попытку — и ответил.

Внутри Лизи всё кипело. Ярость на него, на себя, на эту растерянность, на мокрые волосы. Она отступила, но не проиграла. Она приняла правила.

Но теперь... её правила.

И впервые за эти недели ей стало по-настоящему страшно. Потому что теперь она знала: это не учёба. Это — настоящая игра. И цена ошибки будет выше, чем мокрое платье. Партия началась.

На улице, когда они с Маргаретой вышли из особняка, воздух был тёплым — Париж летом долго держал дневное тепло. Жак ждал у ворот, сложил газету, открыл дверцу. Маргарета взглянула на Лизи — на мокрое платье, на прямую спину, на слишком спокойное лицо. Ничего не сказала.

Жак тронул машину. Они ехали по ночному Парижу, мимо редких открытых кафе. Электрические фонари на столбах давали ровный белый свет — совсем не похожий на жёлтый газовый, к которому Лизи привыкла в Лондоне. Париж переходил на электричество быстро и без сожалений.

— Он это сделал намеренно, — произнесла Лизи наконец.

— Я видела, — отозвалась Маргарета.

Больше они не говорили до самого дома. Оказавшись в своей комнате, Лизи села на кровать и несколько минут провела в темноте. Платье высыхало. Сердце успокаивалось. Филипп де Валуа знал, что она за ним наблюдает. И только что показал ей это — элегантно, без лишних слов.

Это был не конец охоты. Это было её настоящее начало.

Глава 11. Увеличение ставок

Париж, июль 1914 года

Шампанское на платье высохло к утру. Пятна не осталось — хорошая ткань, горничная Маргареты знала своё дело. Но Лизи всё равно убрала платье в дальний угол шкафа. Надевать его снова она не хотела.

Она сидела у окна с чашкой травяного настоя — Маргарета с вечера велела Мари заварить мелиссу, сказав только: «Для нервов» — и смотрела, как авеню Анри-Мартен просыпается. Дворник в синем переднике мёл тротуар перед домом напротив. Из-за угла вышла женщина с плетёной корзиной — в булочную, наверное, или на рынок. Обычное утро. Обычный Париж.

Лизи держала чашку обеими руками и думала.

Инцидент с шампанским был не случайностью и не хулиганством. Это был ответ. Точный, рассчитанный, поданный с улыбкой. Филипп де Валуа увидел её попытку — и показал, что увидел. Без слов, без скандала, с безупречными манерами. Это был язык, который она только начинала понимать.

Пальцы сжали чашку чуть крепче.

Значит, наблюдать больше недостаточно. Нужно действовать. Но иначе.

Следующие дни она появлялась там, где появлялся он. Аукционы, галереи, вечера в салонах. Каждый раз — другое платье, другой угол комнаты, другой предлог для разговора. Она больше не подходила к нему первой. Ждала, пока он сам окажется рядом — а он оказывался, потому что не мог не оказаться. Человек, который ведёт игру, не может позволить себе игнорировать фигуру, которую не понимает до конца.

Она задавала вопросы о прошлом. О семье. О том, где учился, где жил до Парижа. Филипп отвечал охотно — подробно, с деталями, с лёгкой улыбкой человека, которому приятно вспоминать. Женева. Отец-юрист. Университет в Лозанне. Первая поездка в Париж в девятнадцать лет.

Всё гладко. Всё на месте.

Слишком гладко. Слишком на месте.

Лизи слушала и кивала, и за каждым его словом искала зазор — место, где история чуть не сходится с собой. Он был хорош. Но никто не бывает настолько хорош, чтобы не оставить ни одного шва.

На вечере у виконтессы де Морне — небольшом, человек двадцать, в гостиной с турецкими коврами и японскими ширмами — Филипп оказался рядом с ней у буфетного столика. Лизи взяла бокал Dubonnet — тёмно-красного, чуть горьковатого аперитива, который здесь подавали со льдом и долькой апельсина. Филипп взял то же самое, что само по себе было маленьким зеркалом: люди на приёмах выбирают напиток по настроению, не по соседу.

— Мисс Ватсон, — сказал он с той интонацией, с которой светские люди начинают разговор, уже зная, чем он закончится. — Вы, если не ошибаюсь, изучали историю?

— Литературу, — поправила она. — Но история неизбежно вмешивается.

— Как верно подмечено. — Он чуть наклонил голову. — Осмелюсь предположить, что именно поэтому вы так внимательно наблюдаете за людьми. Ищете в них историю?

Лизи посмотрела на него прямо.

— Скорее — ищу, где история расходится с тем, что человек о себе рассказывает.

Секунда. Совсем короткая.

— Какая редкостная проницательность для столь юной особы, — произнёс он наконец. Голос остался ровным. Улыбка — на месте. — Не откажите в любезности — вы часто находите подобные расхождения?

— Иногда, — сказала она. — Когда история слишком хорошо рассказана.

Он посмотрел на неё. Она выдержала взгляд.

— Вы, мисс Ватсон, — произнёс он тихо, уже без светской интонации, просто и прямо, — значительно опаснее, чем хотите казаться.

Это прозвучало не как угроза. Как наблюдение. Почти как комплимент.

Лизи взяла бокал и сделала глоток.

— Смею заметить, месье де Валуа, — ответила она в том же тоне, — что это взаимно.

Он засмеялся. Коротко, искренне — первый раз за всё время, что она его знала. И это было страшнее всего остального.

Аукцион антиквариата проходил в особняке на улице Лилль — закрытый, по приглашениям, человек сорок от силы. Маргарета получила карточку через общего знакомого; Лизи шла как её компаньонка. Высокие потолки, запах старого дерева и воска, стулья в два ряда перед подиумом. На подиуме — предметы под белыми покрывалами, которые служащие снимали по одному.

Аукционист — небольшой, быстрый, с молоточком из слоновой кости — вёл торги по-французски, изредка переходя на английский для тех, кто морщился. Ставки поднимались неспешно, с той особой тишиной, которая бывает в комнатах, где деньги не называют вслух, а просто поднимают карточку.

Лизи наблюдала за Филиппом.

Он сидел в третьем ряду. Участвовал в двух лотах — оба раза поднял карточку один раз, получил вещь без борьбы. Не коллекционер, азартно торгующийся. Человек, который пришёл за конкретным и взял конкретное.

В перерыве гостей пригласили в соседний зал — шампанское, канапе с паштетом на маленьких тостах из бриошь, миндаль в сахарной глазури. Лизи взяла тост и встала у окна. Филипп разговаривал с кем-то у дальней стены.

Тогда к нему подошёл служащий аукциона. Наклонился. Сказал что-то тихо, почти в ухо.

Филипп кивнул. Извинился перед собеседником — коротко, вежливо — и пошёл в сторону бокового коридора.

Лизи поставила тост на поднос.

Подождала десять секунд. Пошла следом.

Коридор был узким, с тёмными панелями из мореного дуба. Одна дверь приоткрыта — из-за неё тянулся свет настольной лампы. Голос Филиппа — приглушённый, ровный.

Лизи остановилась у двери. Не вошла — заглянула. Сделала вид, что ошиблась.

Филипп стоял спиной к двери, прижав телефонную трубку к уху. Аппарат — настольный, с отдельным наушником на витом шнуре — стоял на краю стола. На столе, рядом с каталогом аукциона, лежал кожаный ежедневник. Страница открыта.