Демофон

Он понятия не имел, сколько времени прошло, когда набрёл на аллею, которая вела к его улице. Нормального освещения здесь отродясь не было: пара фонарей, и те стояли разбитые с тех пор, когда Дуров ещё был мальчишкой. Впрочем, он не боялся — изрядная доля спиртного сделала из него бесстрашного рыцаря. Чахлые тополя чернели по обе стороны дороги, шелестели листвой.

На середине пути резкий порыв ветра взбудоражил деревья. Их кривые тени заметались по асфальту в свете луны. Дуров поёжился и запахнул хлипкую олимпийку. Ему хотелось как можно быстрее выйти к жилой застройке, увидеть подъезд своего дома.

В конце аллеи ктото стоял.

Дуров занервничал, руки шарили по карманам в поисках телефона. Он несколько раз уронил его, прежде чем включить фонарик. Слабый свет его старенького мобильника не справлялся. Ноги не сразу согласились ему подчиняться, однако он заставил себя идти вперёд: не мог же он просто убежать, как маленький перепуганный мальчик.

Когда тень человека казалась уже совсем близко, фонарик на телефоне выключился. Дуров затрясся — то ли от холода, то ли от излишне выпитых «тройняшек». Судорожно включал и выключал телефон. Фонарь опять засветил. Когда он навёл его на место, где стоял человек, то никого не обнаружил: просто пустая тропа и сломанный дорожный указатель. Должно быть, он принял эту старую закорючку за сгорбившегося человека.

Дуров рассмеялся: «Какой же я придурок, раз сам себя напугал до того, что чуть не наделал в штаны. На пьяную голову всякое мерещится. Может, стоит вернуться в Троицу и напиться до поросячьего визга?» Он махнул рукой и уже собирался двинуться дальше, когда почувствовал на шее чьёто дыхание — горячее, даже обжигающее.

Две пятерни упёрлись в его спину и начали перебирать пальцами, словно кучка мелких тараканов. Они не причиняли вреда, только слегка пощипывали, пока не добрались до шеи и нежно обхватили её с двух сторон.

Они стояли одни на дороге — будто влюблённая пара, скрывшаяся в темноте, чтобы уединиться от посторонних глаз. Ветер дул всё сильнее. Трава у обочин прижалась к земле. Деревья бешено шелестели листвой, тени сходили с ума, сходились в сумасшедшей пляске.

Существо у него за спиной и не думало отступать. Его лапы уже крепко сжимали шею Дурова. Стало трудно дышать, но он и не думал сопротивляться: тело полностью выключилось. Ноги, руки, голова — всё подчинялось воле этого существа.

— Диньдон, — произнёс Яал. — Завтра у тебя очень большой день, Данила. Даже не думай остановиться.

Дуров попытался кивнуть. Тиски вокруг шеи немного ослабли.

— Мне оченьочень пригодится твоя помощь в одном деле — твоя и твоего немого друга. Сегодня ты встретился с моим приятелем в банке. Боюсь, что это ненадёжный человек, и я не хочу, чтобы он напортачил, поэтому ты займёшься этим вплотную. Я к тебе ещё вернусь, а пока готовься.

Руки исчезли. Исчезло и горячее дыхание, и запах гнили. Дуров обернулся: на аллее никого — только он один да сломанный дорожный указатель.

Со всех ног Дуров бросился бежать и бежал до самого дома, где заперся на все замки, включил свет и с трудом заставил себя заснуть.

Глава 13 Больница

Как и всегда перед входом в больницу Терентьев неосознанно замедлил шаг. С тех пор как Анечка оказалась заперта здесь, каждое посещение больницы превратилось в сущий кошмар. Восприятие Терентьевым этого заведения полностью извратилось, и теперь при виде больничного крыльца он ощущал в себе мерзкое ползущее чувство безнадёжности и утраты. Здесь он испытывал глубокое уныние, в котором с каждым днём утопал всё глубже и глубже.

Обычно Терентьев приходил сюда изрядно подвыпив. Он выпивал однудве бутылки дешёвого вина дома перед выходом, ещё одну бутылку брал с собой и выпивал пару глоточков прямо из горла, сидя под кривым деревом, похожим на горбатого гоблина, протягивающего свои рукиветки к скамейке. Терентьев затыкал горлышко бутылки той же пробкой, которую до этого из неё вынимал, а если не удавалось – то свёрнутыми бумажками, коих в карманах всегда оказывалось полно. Эту оставшуюся часть вина он выпивал, когда выходил из больницы уже в темноте: пил, сидя под деревомгоблином, когда стояло жаркое лето; пил, вороша жёлтые листья ногой в октябрьской грязи; а ещё – стоя у лавочки и вдыхая морозный январский воздух. Это ему даже нравилось. Пожалуй, это стало лучшей частью его поездок в больницу. Он пил в одиночестве и вспоминал о дочери в те дни, когда она ещё была жива – то есть в те дни, когда она была с ним, смеялась и без устали болтала.

Сегодня Терентьев был трезв, и от этого вид больницы казался ему особенно пакостным. Широкие стеклянные двери распахивались перед ним, и он входил в длинный коридор, стены которого выкрашены в старомодные два цвета – два цвета, которые хорошо подходят для празднования Дня святого Валентина в аду, но никак не подходят для больниц: серобелый и бледнорозовый.

Больница была построена ещё в советские времена: плитка под его ногами стёрлась, а запах хлорки и лекарств мешался с запахом затхлой мебели и гнили.

Терентьев шёл прямо к пропускному пункту, где сидела мисс Перпл – так он её называл, эту крупную грубую женщину с потухшими серыми глазами, в очках и с неизменной фиолетовой шалью, обнимающей её за плечи. Он дал клички почти всему больничному персоналу, включая главного врача – Мозготраха, и его заместителя – Мозготраха Второго; двух медсестёр, сменявших друг друга, — Щепку и Булочку; а также старушкеуборщице – бабке Ёжке.

Мисс Перпл пропустила его без слов, зыркнув поверх своих очков, перемотанных больничным пластырем. В другие дни она не забывала обратить внимание на то, что от него несёт за километр, и на его нетвёрдую походку. Часто стыдила за выпивку и говорила, что он всётаки к дочери идёт. Терентьев и сам этого стыдился – стыдился и ничего не мог с собой поделать.

«Да что она знает, эта баба, о том, что я испытываю? Знает ли она, что я чувствую, приходя сюда, и способна ли вообще понять меня? Может ли она вообще понять, что значит потерять дочь изза дурацкого скейта? Идёт она к чёрту», — подумал он.

Терентьев поднимался на этаж для тяжёлых пациентов, проходил мимо инвалидных кресел, кроватей, выставленных прямо в коридоре, подъёмников, о предназначении которых он мог только догадываться. Все эти металлические штуковины с ремнями и верёвками напоминали ему камеру пыток.

У входа в палату дочери он встретил Булочку – миленькая пухлая девушка, всегда смущённая и тихая. Она нравилась Терентьеву: одна из немногих, кого он относил к хорошим людям. Булочка усердно трудилась и, по мнению Терентьева, действительно заботилась о пациентах и относилась к ним с любовью.

— Здравствуйте, Александр Иванович, — произнесла Булочка своим особенным тихим голоском.

— Доброго вечера, — произнёс Терентьев и вновь корил себя за то, что никак не мог запомнить её настоящего имени. — Вы можете пройти к Анечке. Я уже закончила с осмотром, привела постель в порядок и сменила положение кровати, — начала докладывать Булочка, но Терентьев поднял руку, заставив её замолкнуть. Он и так знал, что она выполняет все свои обязанности на пятёрку с плюсом, и даже пытался её отблагодарить всякими вкусностями, но Булочка их не приняла. — Спасибо тебе, дорогая. Большое.

Перед тем как зайти в палату, Терентьев заметил на скамейке для посетителей пожилую женщину, одетую в чёрное платье, красные перчатки и такого же цвета красные туфли без каблука. Между ног она зажимала чёрную трость и упиралась на неё двумя руками сверху. Лицо женщины казалось ему красивым и умиротворённым. Она отрешённо разглядывала набалдашник своей трости и ничего вокруг не замечала.

«В этот час на этом этаже нет посетителей, но в тот день вообще всё шло не так, как обычно», — подумал Терентьев и открыл дверь палаты.

Его дочь лежала на кровати неподвижно, с закрытыми глазами. Булочка чуть приподняла кровать – ту, что позволяла менять положение пациента нажатием кнопки, — поэтому казалось, что Анечка присела, чтобы его встретить. У кровати мерно тикал монитор, стояла стойка для капельницы и простой деревянный стул, который каждый раз ждал его. На лице девочки была надета кислородная маска. Она появилась на прошлой неделе, когда Мозготрах Второй сообщил ему, что его дочь больше не может дышать самостоятельно.

Ещё раньше появилась дырка в брюшной полости, через которую подавали жидкую пищу, поддерживая организм девочки в жизнеспособном состоянии.

«Что они приделают ей следующим? Запустят какуюнибудь дрянь вместо крови?» — с горечью подумал Терентьев.

Мозготрах говорил, что есть небольшой шанс, если девочке поставят укол длинной иглой в шею. Говорил, что хуже пациенту от этого не станет.

«Да, — думал Терентьев, — но моя дочь не просто пациент, да и лучше от этих экспериментов тоже не станет».

Терентьев осторожно убрал волосы со лба дочери и несколько раз поцеловал. Он сел на стул, на котором сидел уже сотню раз до этого, и взял тощую руку дочери. Он отвернулся от неё и уставился в стену, чтобы не заплакать. Над дверью висела икона с Мадонной и младенцем Иисусом. Он мысленно опять обратился к ней за помощью, хотя давно перестал верить в её чудотворные свойства. Он смахнул слёзы и вновь посмотрел на дочь.

Глава 14 Пока бьется сердце

Он проклинал тот день, когда купил ей новенький скейт. Терентьев помнил, как удивился, что она хочет получить именно его — и именно с россыпью звёзд по всей деке.

Скейтеры собирались в месте, которое называлось «Руины» — изза стоявшего здесь раньше полуразрушенного театра. В один прекрасный день театр снесли, мусор вывезли, землю заасфальтировали — и образовался довольно большой пятачок, который отдали на попечение департаменту молодёжи. Вскоре на руинах сконструировали две горизонтальные рампы в виде полуколец и одну вертикальную — с дикой петлёй. После этого площадка зажила новой жизнью.

Молодёжь потянулась на «Руины» со всех районов, чтобы поглазеть на первый в городе скейтпарк, который оброс закусочными и киосками с напитками. Появились любители на своих исцарапанных досках, а позже самоорганизовался настоящий клуб скейтеров. Дети катались здесь день и ночь, пили колу и ели хотдоги под раскаты драйвовой музыки.

Аня пришла на «Руины», крепко сжимая звёздный скейт под мышкой. Она считала, что катается довольно неплохо для девчонки тринадцати лет, которая недавно встала на скейт, — и так оно и было. Она была не настолько хороша, чтобы проделывать сумасшедшие трюки в воздухе, но коечто умела. Поэтому взбегала на рампу, вставала на скейт и катилась с бешеной скоростью, набирая обороты и огибая парней, которые падали на ровном месте.

Сегодня ей хотелось сделать нечто особенное. Она мечтала хотя бы разок взять горизонтальную рампу от края до края — как это делал Тони Хоук. Пока что девочка как следует разогналась по асфальту, подпрыгнула над доской и вновь приземлилась на неё, а потом выполнила абсолютно сногсшибательный разворот на сто восемьдесят градусов. Дети вокруг улюлюкали, наблюдая за ней.

Она посмотрела в сторону своей подруги, которая уже несла пару банок колы и сэндвичи с рыбой. Та подбодрила её, подняв обе руки вверх, и уселась у края «Руин». Аня подкатила к ней.

— Ты уверена, что получится? — спросила Таня.

— Стопудово! Ты главное не прекращай снимать. Это будет бомба! — воскликнула Аня. — Выложим в TikTok?

— Лучший видос в мою коллекцию. Я хочу попробовать.

— Ты же в курсе, что Макс здесь? — подмигнула подруга.

Аня украдкой глянула через плечо.

— Не пались! — предупредила Таня.

— Блина, теперь я точно должна проехать всю рампу! — заявила Аня.

— Не парься ты. Он и так в тебя втюрился. Ято знаю, — заявила Таня.

— Ну да, конечно, — отмахнулась Аня и залилась краской. Она очень надеялась, что Таня этого не заметила, но куда уж там. Та так расхохоталась, что чуть не выплеснула колу на асфальт.

Аня покатила в сторону рампы, а Таня, справившись с приступом смеха, достала свой телефон и направила объектив на подругу. Компания парней постарше чтото кричала ей вслед, но Аня их не слушала и продолжала ехать с улыбкой на лице. Ничто не могло омрачить её настроения в этот тёплый летний день, когда до конца каникул ещё целая вечность, а под ногами — звёздный скейт. Когда лучший парень на свете наблюдает за тобой, а у тебя ещё столько потрясающих планов

Она чувствовала, что у неё всё получится — и не только с рампой. «Как Тони Хоук», — подумала она, представив его, тринадцатилетнего, несущегося на своей доске по дуге и машущего ей рукой. Аня мысленно помахала Тони рукой в ответ.

— У меня получится, Тони! — заявила она.

Девочка уверенно поднялась на горизонтальную рампу, установила скейт на коупинг, оперлась ногой на заднюю часть доски, махнула подруге, а потом неуверенно ступила второй ногой на нос скейта. Доска медленно, как в замедленной съёмке, наклонилась к полотну рампы, а потом встала на все четыре колеса и уже несла Аню вниз — прежде, чем она успела остановиться.

Она почувствовала, что делает чтото не так: равновесие никак не удавалось обрести, и вся теория из интернета вылетела у неё из головы. Девочка просто пыталась удержаться на доске. И когда опустилась до самого низа, то на какоето мгновение даже почувствовала, что смогла обуздать доску и ей удалось понять суть скольжения по радиусу.

Она начала подъём, увидела лицо Макса, Тани, лицо отца и матери — всех, кого она когдалибо знала, лицо странного угрюмого мужчины в чёрном А потом неуклюже пошатнулась и увела доску в сторону у самого верхнего края дуги.

Аня рухнула вниз, приложилась головой о рампу и кубарем скатилась на нижний уровень. Правильно падать её никто не учил — да она бы и не смогла так быстро сориентироваться. Некоторое время до Ани ещё долетали встревоженные голоса ребят на «Руинах», а она быстро, очень быстро погружалась в темноту, из которой так и не смогла больше выбраться.

***

Врач тактично постучался и заглянул в палату. Это был крупный мужчина с бородой и усами.

— Простите, Александр, но нам нужно поговорить, — вежливо начал он.

— Я уже всё слышал, — оборвал его Терентьев, сидя рядом с дочерью.

— Но я должен сообщить, что за последние пару недель состояние девочки значительно ухудшилось. Она теряет вес, хотя мы уже приняли меры по увеличению дозы питательных веществ и добавили гормональные. Рефлекторное состояние пациента сохраняется почти полностью, но, боюсь, если так пойдёт и дальше

— Я уже слушаю это дерьмо на протяжении года! — рявкнул Терентьев. — Вы можете просто делать своё дело? Хоть ктонибудь в этой больнице может действительно помочь или хотя бы попытаться?

— Но мы не можем держать

— Сейчас я просто пришёл навестить дочь. Можете хотя бы дождаться, когда я закончу свидание? — не унимался Терентьев.

Врач глубоко вздохнул. Было видно, что он едва сдерживался, чтобы самому не начать кричать. Он развернулся и быстро вышел за дверь, чтото бурча себе под нос.

Терентьев вытащил телефон и с минуту раздумывал, глядя на своё отражение на пустом экране. Потом он нажал на боковую кнопку — экран засветился. Появилась надпись: «Для разблокировки введите визуальный пароль». Терентьев быстро начертил пальцем звезду, и на экране тут же выскочили иконки приложений.

Он нажал на треугольник, отвечающий за меню действий, но вместо того, чтобы выдать три возможных варианта, как это происходило раньше, треугольник окрасился в красный. Терентьев беспрерывно давил на него, смотрел на дочь, опять давил — но ничего не происходило. Так оно не работало.

— Работай, работай, чёртова штуковина! Давай же! — Терентьев замахнулся с телефоном в руке и замер. Он всё ещё мог ему помочь. Помочь его дочери.

Он уронил руку себе на колени и вновь уставился в телефон. Экран погас, и теперь Терентьев видел опять только своё отражение. «В кого я превратился?» — подумал он. На него смотрел мужчина с впавшими щеками, кругами под глазами и волосами, которым явно не доставало расчёски.

Экран вспыхнул. Загорелась надпись: «Сначала выполни свою часть сделки».

«Он выполнит свою часть сделки, — решил Терентьев в тот момент. — Его дочь стоит всех этих влюблённых и охранников банков. Его дочь стоит того, чтобы он использовал эту возможность».

«Не тешь себя надеждой», — говорил внутренний голос. — «В этом мире не существует лекарства для твоей дочери, как не существует лекарства и для тебя. Уже ничего её не спасёт. Завтра машины будут вновь скользить по улицам, кинотеатр объявит о новой премьере, новые влюблённые потащатся в ЗАГС, а новые Дуровы побегут грабить богатеньких тёток, но никто даже не вспомнит про Анечку и её мечту сделать трюк в стиле Тони Хоука. Никто не вспомнит об Александре Терентьеве — восходящей звезде адвокатуры, утонувшем в бутылке».

Голос злобно расхохотался.

В ответ зазвучал другой голос — настойчивый и твёрдый. Голос отчаяния, как подумал Терентьев:

— Ты не должен останавливаться. До тех пор, пока есть любой, хотя бы призрачный шанс, ты должен бороться. Должен сделать всё, что только можно, пока сердце её ещё бьётся.

«Пусть я был не лучшим отцом, но ведь эта девочка, что лежит сейчас на больничной кровати, — моя дочь. Эта девочка каждый вечер ковырялась у старой плиты, чтобы приготовить нам ужин. У неё постоянно выскакивала простуда на носу, когда дул сильный ветер. Она сидела часами на подоконнике. Я всё о ней знаю. Я люблю её. Она — моя дочь».

На ватных ногах Терентьев вышел из палаты и попытался прийти в себя. У него всё ещё было одно дело, а потом он мог вернуться домой и выпить бутылку вина в своём кресле. Он должен был собраться. В мыслях Терентьев пытался вернуться к охраннику банка, к месту, где он должен его найти вечером.

По коридору шёл один из пациентов больницы: голова опущена, ноги в тряпичных тапочках медленно шаркали по протёртым плитам, полы халата свисали до самых щиколоток. В конце коридора уборщица мыла пол, подталкивая ногой зелёное пластиковое ведро с мыльной водой. Ленивыми движениями она махала шваброй из стороны в сторону, не замечая ни Терентьева, ни полуживого пациента.

Откудато появилась Булочка и взяла потерявшегося пациента под руку, отвела к палате. Мимоходом она махнула Терентьеву — тот кивнул в ответ.

«Точно вечеринка покойников», — подумал Терентьев. Как же он ненавидел эту больницу! Всё здесь казалось ему таким унылым и испорченным, как разлагающийся в мусорке вчерашний ужин.

Почти машинально Терентьев сел на скамейку и даже не заметил рядом пожилую женщину в чёрном платье и красных перчатках. Она как ни в чём не бывало чиркнула зажигалкой. Терентьев будто бы вышел из транса. Он растерянно смотрел на маленькую полную старушку, которая закурила длинную сигарету и выпустила облачко дыма в больничный коридор. Похоже, никто этого не заметил.

— Здесь нельзя курить, — сказал Терентьев.

Старушка повернулась к нему и снисходительно улыбнулась. Улыбка у неё была приятная, дружелюбная, а зубы — белые, что удивительно, учитывая её привычку. Она смотрела на него невероятно живыми, даже детскими глазами.

— Ваша малышка, — старушка кивнула на дверь палаты, — уже давно не здесь, и с каждым днём её здесь становится всё меньше.

— Вы что несёте? — разозлился Терентьев.

Старушка глубоко затянулась и выпустила ещё несколько облачков дыма в виде колец, которые медленно растворялись в воздухе.

— Я старая, но ещё не глухая.

— Это не ваше дело, — заявил Терентьев.

— Точно не моё, но я скажу тебе одну вещь, Саша. Твоя дочь, может, почти ушла из этого мира, а ты остался. Остался полностью как есть, но ведёшь себя так, словно уже ушёл вместе с ней.

— Может, я этого и хочу! Да что вы об этом вообще знаете?

— Если хочешь, то уходи и не возвращайся. В этой больнице и в этом городе полно таких ходячих мертвецов. Не нужно пополнять их ряды. До тех пор, пока ты будешь жить в своих воспоминаниях, ты останешься на их стороне.

Старушка продолжала выпускать кольца дыма, которые теперь поднимались до самого потолка. Мимо прошла Булочка, спеша в палату Анечки. Терентьев даже надеялся, что она сделает старушке замечание, но она лишь кивнула ему самому, точно никого больше не замечала. Прошла сквозь многочисленные кольца дыма и лишь ненадолго остановилась, принюхиваясь.

— Если думаешь, что так и должен поступить, то ничего ты не понимаешь. Я потеряла очень многих до того, как осталась совсем одна, но я оставалась живой.

— Я всё ещё могу ей помочь! — твёрдо заявил Терентьев, сам не веря в свои слова.

— И как далеко ты готов зайти, Саша? Сможешь ли ты убить чьюто другую дочь, чтобы спасти свою? На сколько твоя душа уже покрылась гнилью? — старушка пристально смотрела на него, склонив голову набок.

— Не говорите ерунду, — буркнул Терентьев и уже собрался уходить, когда старушка вновь заговорила:

— Я всё думаю, почему ты так не любишь людей, Саша?

Терентьев озадаченно смотрел на старушку. Она болтала своими маленькими ножками в красных аккуратных туфельках, словно ребёнок.

— Ведь нельзя же винить людей только за то, что они решили покататься на скейте или за то, что полюбили когото, кроме тебя? За то, что они просто не знают, как помочь тебе и твоей девочке? Живые живут своими жизнями и делают то, что считают правильным, даже если это и не кажется правильным лично тебе.

— Видел я, на что бывают способны живые.

— Тогда ты, должно быть, видел и тех, кто способен на чтото хорошее.

Терентьев поднялся, но старушка мягко ухватилась за его рукав.

— Прежде чем ты уйдёшь, я хочу тебе коечто подарить.

— К чёрту подарки, — резко ответил Терентьев, вырвав рукав из руки старухи.

Старушка вновь ухватилась за него — теперь уже уцепилась своей старческой клешнёй за запястье и притянула руку к себе. Терентьев удивился, насколько сильной она была для своего возраста. Она практически насильно вложила в его ладонь маленькую коробочку, похожую на спичечный коробок.

— Ты найдёшь этот подарок весьма странным, но он должен помочь. В конце концов, что ты теряешь, приняв его? Люди прибегают и не к таким вещам, когда оказываются припёртыми к стенке, — старушка подмигнула.

Терентьев поднял предмет на уровень глаз и внимательно рассмотрел маленькую металлическую коробочку, в которой не было никаких щелей и прорезей. Внутри коробочки чтото задвигалось и зашуршало, будто там скреблось какоето насекомое. Мерзкий неприятный звук.

«Эта штуковина не принадлежит этому миру. Я думаю, что не принадлежит никакому другому миру. Ни миру живых, ни миру мёртвых. Она сама по себе и всегда знает, когда следует проявить себя», — говорила старушка.

Терентьев посмотрел поверх коробочки на лавочку, но старушки уже там не было.

Она спешила вниз по лестнице, прошмыгнула мимо дремлющей мисс Перпл к входной двери. Она спешила и неспроста, поскольку её морщинистое лицо и всё тело поплыло, медленно меняя форму.

Глава 15 Новый хозяин

Дуров проснулся около обеда. Старая кровать капризно заскрипела, когда он потянулся за своим мобильником. Судя по количеству голосовых и текстовых сообщений, а также пропущенных звонков, его собирались уволить.

«Где тебя носит? Данила, сегодня твоя смена, чёрт тебя дери? Надеюсь, ты сломал себе обе ноги и челюсть, потому что» — всё в этом духе.

Ему уже было глубоко плевать на то, что подумает о нём его начальство, поскольку в банк он возвращаться не собирался. Его гораздо больше волновало новое руководство. Да, новое — гораздо могущественнее и сильнее. Благодаря ему он сможет уехать на Кипр или в Австралию. Ещё его новое руководство куда опаснее. Мысль о ночной встрече сразу стёрла улыбку с его лица.

Как ошпаренный, он соскочил с кровати, в одних трусах подбежал к входной двери, проверил замки. Затем обследовал свою единственную комнату, не забыл про туалет и кухню. Только после того, как убедился, что находится дома один, он сел на единственный стул и задумался. Может, всё ему просто приснилось? Пьяный бред, да и только. Чёртовы «тройняшки»

Он вздрогнул. Краем глаза Дуров заметил, как тень от шкафа шевельнулась. Ещё одна всколыхнулась у кровати. Следующая, похожая на сплошной тёмный ковёр, ползла из коридора. Теперь все они ожили, зашуршали и начали карабкаться на его кровать, как жуткие чёрные черви. Жёлтая от времени простыня начала набухать и расти — всё выше и выше. Он видел, как оно обретало форму. Как ткань натягивалась, обволакивая чьито плечи, голову с двумя зловещими выступами на макушке.

Сердце замерло, а в ушах нарастал гнетущий шёпот. Казалось, воздух сгустился и стал вязким, словно липкими пальцами удерживая его на месте. Тени сгущались, искажаясь в нелепых, необъяснимых формах. Лицо призрачной фигуры проступало сквозь ткань. Безглазый, пустой взгляд уставился прямо в его душу.