Веди себя прилично

В беседке на улице уже накрыт стол, шумно. Вадим колдует над мангалом, лицо раскраснелось от жара, на лбу блестят капли пота. Алиса сидит на скамье с бокалом вина в компании нескольких парней. Тут, видимо, не все — часть в доме или в бане. Увидев меня, она похлопывает по месту рядом.

Я сажусь, беру бокал, который она мне протягивает, пригубляю, осматриваясь. Латтерман называет имена парней, но я всё равно половину тут же забываю. Беседа за столом непринуждённая. Парни говорят про какие-то маршруты, перевалы, высоту, страховку. Я почти не слушаю, смотрю, как Родион сменяет Вадима, берёт шампур, переворачивает мясо. Пытаюсь представить, как он выглядит в операционной, потому что сейчас ничто не указывает на то, что он первоклассный специалист.

Когда мясо готово, он снимает шампур и кладёт несколько кусочков мне в тарелку. Я с удовольствием откусываю — шашлык сочный, с дымком, с нотками чеснока и розмарина, как я люблю. Закрываю глаза на секунду, и когда открываю, ловлю взгляд Латтермана и чувствую, как по позвоночнику пробегает холодок, хотя от костра жарко. Он тянется рукой, вытирает уголок моего рта. Затем садится рядом, обнимает за плечи. Мясо становится поперек горла.

— Расслабься, — шепчет он, наклонившись почти к уху. — Я же просил вести себя на парнях так, будто мы пара.

А ощущение, что всем присутствующим плевать, и он просто решил подёргать меня за ниточки.

— В баню сходим? — приходит на помощь Алиса, и я хоть и, правда, не любитель всего этого, но выстраивать логические цепочки умею отлично, поэтому соглашаюсь с ней, чтобы не отправляться потом туда с Латтерманом, поддерживая его легенду.

И кажется, он вынуждает показать ему то, что в принципе показывать не собиралась. Зря, что ли, у тату-мастера провела несколько часов и ещё потом сделала две коррекции?

Пригубив вина и откусив мяса, я иду за Алисой. Вот уж кто из нас двоих как рыба в воде среди оравы мужиков.

— Лучшие выходные за последние несколько месяцев, — говорит она, заходя в баню.

Здесь жарко, душно, но всяко лучше, чем рядом с Латтерманом. И как ни крути, он прав: я не люблю уступать и сдаваться, а признать, что он мне интересен, — удар по самолюбию. Но он словно меткий стрелок теперь бьёт каждый раз в цель. Нет, всё-таки надо организовать ответное действие, как-то по-умному, без провокации в лоб, но чтобы его всего перекорёжило.

Глава 17

– Как тебе все-таки идет. Гениальное решение. Но копировать не буду. Да и не с моими формами, – говорит Алиса, не сводя горящих глаз с моей груди. – Пусть это, конечно, не крутые восхождения, но тоже есть что показать...

– Спасибо. В блоге рассказывать об этом не буду. Иначе на меня дело о порнографии заведут, а отца удар хватит, когда он об этом узнает.

Алиса смеется. Я тоже, вспоминая, как Малышева после моей второй коррекции, увидев меня в раздевалке, заявила, что я ненормальная и мне прямая дорога в порноиндустрию. С таким закидоном, по ее словам, от желающих сняться со мной отбоя не будет.

Уже тогда следовало задуматься, что она никакая мне не подруга с подобными «комплиментами». Но я то ли была слишком занята танцами, то ли не хотела замечать в людях плохое.

– Хотя в твою натальную карту это экстравагантное решение отлично укладывается. Столько планет во Льве, — включает Алиса профессионала.

Решение набить маленькую татуировку пришло спонтанно. Я хотела сердечки под ребрами. Мы с мастером уже определились с эскизом. Она начала его рисовать, потом в шутку сказала, что необычно было бы сделать соски в форме сердечек. Мол, с моей красивой, высокой грудью это будет смотреться интересно. Мы сделали разметку, попробовать, и мне настолько понравилось, что я попросила пять минут подумать, а в итоге вышла от мастера уже с этой маленькой изюминкой.

– Все, – говорю, прикрываясь простынёй, когда Алиса продолжает пялиться на мою грудь. – Ты меня засмущала.

– А Альберту как? Нравилось?

Еще как. Но разговаривать о нем совсем не хочется.

– Лучше о себе с Вадимом расскажи, – перевожу стрелки. – Раньше ты не была замечена в подобных скоропалительных связях. А сейчас уже живешь у него на даче, да еще и в одном домике с его псом. В твою натальную карту это-то укладывается?

– Да ничего серьезного. Для нас обоих, – машет она рукой. – Просто приятное времяпрепровождение. К тому же Вадим свободен. А мой железобетонный пунктик насчет женатиков никуда не делся. Это не собачку или кошечку потерпеть. Так что все более чем укладывается. Не переживай за меня.

На моей памяти это и впрямь первые быстрые отношения у Алисы. Да и вообще в последнее время происходит много непривычного. Причем не только в моей жизни.

– Мне тут нравится. Иногда все-таки полезно слушать себя. Была необходима эта разрядка.

Правда, с моей разрядкой все под большим вопросом. И это единственное, что портит впечатление. Хорар, похоже, подвел.

Попарившись, мы расходимся по домикам. Я высушиваю волосы, переодеваюсь и, остановившись перед зеркалом, задерживаю взгляд на своей груди.

К своим соскам я давно привыкла. Но после сегодняшнего разговора с Алисой становится интересно, какой будет реакция Латтермана.

Поначалу все казалось новым. Я постоянно обращала на них внимание. Не могла спокойно пройти мимо зеркала и без конца любовалась. Сейчас привыкла настолько, что уже почти забыла свои первые впечатления.

А что, если надеть на ночь белую прозрачную майку? Или с очень глубоким вырезом? Идиотская идея, конечно. Плюс отсутствие межкомнатных дверей. Но почему бы не позлить Латтермана? Очень хочется увидеть его реакцию.

Натягиваю толстовку, куртку и выхожу на улицу.

Остаток вечера проходит вполне приятно. Я бы даже сказала, интересно. Выпиваю бокал вина, и ближе к полуночи мы, попрощавшись с ребятами, идем в дом.

– Вы давно все дружите? – спрашиваю у Латтермана, вспоминая, как непринужденно они шутили и общались за столом.

Он глубоко втягивает прохладный ночной воздух и не торопится отвечать.

Я уже собираюсь повторить вопрос, когда он наконец произносит:

– Все, кто сегодня был, что-то вроде нашего костяка. Такие вылазки устраиваем нечасто. Раз в год получается выбраться в горы или на природу. С базой Вадим отлично придумал. Теперь будем чаще встречаться.

– А тот парень из твоего блога, с которым вы вместе путешествовали? Среди ребят его не было.

– Не было, – подтверждает он с грустью. – Его уже почти год как нет. На высоте словил горняшку и там остался. Место было труднодоступное. Не вывезти.

Он говорит об этом так спокойно, почти по-бытовому, что невольно останавливаюсь и смотрю на него.

– Он в ту экспедицию один отправился, я не смог. Возможно, поедь с ним, все заканчилось бы не так плачевоно.

– Ты ничего об этом не говорил в видео…

– Потому что пока не готов. Но обязательно посвящу ему отдельный материал. Каждый, кто идет на высоту, сильно рискует. И по сути, это ведь зависимость...

Меня опять штормит от неопределенности. И от собственных ощущений рядом с этим мужчиной. То хочется его злить, бросаться фразами, которые застрянут у него под кожей. То, как сейчас, хочется просто посочувствовать и расспросить о его жизни.

Не припомню, чтобы хоть кто-то вызывал во мне столько эмоций и такого искреннего интереса.

– Идем? — он смотрит сверху вниз. В его взгляде ощущается давление.

Наверное, Родиону непросто говорить об этом. Но он все равно рассказал.

Мы заходим внутрь, Латтерман включает сплитку на обогрев и, раздевшись, идет спать на диван.

Я тоже ложусь. Насыщенный день дает о себе знать, и почти сразу засыпаю. А просыпаюсь от света и шума. Латтерман уже на кухне и чем-то гремит.

Приподнимаюсь и смотрю на часы. Половина десятого. Хорошо отдохнула. И прекрасно выспалась.

– Доброе, – кивает он, заметив, что я проснулась.

– Угу, – тру глаза. – И тебе.

– Кофе?

Происходящее чем-то напоминает вчерашний вечер.

Пару секунд размышляю, натянуть ли сверху толстовку или все-таки осуществить свой маленький план с легкой, но коварной провокацией. Если не сейчас, то дома я уже вряд ли осмелюсь. Да и моя смелость имеет ограниченный ресурс, когда он рядом.

– Сделай. Спасибо.

Подхожу к нему, выбирая самое светлое и выгодное место. Родион замечает мои вставшие соски не сразу. Я даже не уверена, что отчетливо видит очертания через ткань майки. Но внезапно его рука с кружкой замирает у губ. Несколько секунд он смотрит, потом отводит взгляд.

– Что? – спрашиваю непринужденно.

Он ставит кружку, поворачивается ко мне.

Наши взгляды сталкиваются, и мое сердце начинает биться, как сумасшедшее в предчувствии Апокалипсиса. Ощущения смешанные, что-то на уровне инстинктов, когда чувствуешь, что дразнишь мужика и в ответку ждать, что либо он тебя прибьет к чертовой матери, либо, как и обещал, оттрахает так, что ног не сведешь.

– Ты серьезно? Набила это на сосках?

Голос ровный, но в нем проскальзывает хрипотца. А я испытываю удовлетворение. И даже легкий триумф, что он все-таки заметил.

– Да.

– Зачем?

– Захотела.

Латтерман молчит.

Разумом понимаю, что это слишком, но ничего не могу с собой поделать. Блокируя неловкость, вежливо улыбаюсь:

– Могу показать. Ты ведь уже их трогал.

Он ничего не отвечает, но смотрит так, что у меня внутри все переворачивается и я опять теряюсь в нахлынувших ощущениях. Смелость висит уже на тонкой ниточке. Но упрямо подхожу ближе. Останавливаюсь в шаге от него. Медленно приподнимаю майку до груди.

Он смотрит почти безразлично.

– Больно было?

– Терпимо, — с трудом скрывая разочарование.

Я совсем не такой реакции ожидала!

– Красиво, – говорит он.

Поворачивается к стойке, делает мне кофе и, словно ничего не произошло, доедает батончик.

Я опускаю майку.

– И... все? — шепчу, едва справляясь с дрожащим голосом.

– И все, – ставит передо мной дымящуюся кружку.

Выбрасывает пустую упаковку от дрип-пакета в мусорное ведро.

– Я к парням. У тебя еще один свободный день. Проведи его с удовольствием.

Берет куртку и выходит.

А я остаюсь стоять посреди кухни, чувствуя полное неудовлетворение от своей провокации.

Обещал ответить решительно, если я перейду черту. Но с чего вдруг такое равнодушие? У него где-то есть кнопка, которая включает и выключает эмоции?

Мужчина-загадка.

И как так опять получилось, что хотела вывести на эмоции его, а увязла в собственных?

Глава 18

Дорога у меня после того, как остаюсь одна — к Алисе. Идею поработать отметаю мгновенно. Не сосредоточусь. Не раз ловила себя на том, что излишне анализирую все, что происходит между мной и Латтреманом, а теперь еще вдруг подключается непонятно откуда взявшееся чувство стыда и досады. Жаль, что нельзя отмотать время и сделать все по-другому, то есть вообще ничего не делать. Эти мысли не дают покоя.

Алиса, как и Лаки, кажутся взбудораженными, когда я переступаю порог дома. Вадима нет, и это хорошо.

— Парни ушли тренироваться? — уточняю я и чуть ли не падаю на пол, потому что Лаки подбегает и запрыгивает на меня лапами, а мы примерно по моим ощущениям одной с ним комплекции.

— Ага, — отзывается Алиса. — Лаки, ко мне! Вот же неуправляемый буйволёнок.

Он не слушается, естественно. Приходится потискать громадину и идти на диван. Там хотя бы посидим, а то в коридоре точно завалит на пол — с моей неполноценно функционирующей второй ногой.

— Как провели ночь? — спрашиваю я без задней мысли, даже по большей степени из-за Лаки, но замечаю, как щёки Алисы краснеют. — Ой, без подробностей про вот это все, — киваю на дверь спальни. Или куда она ведет. Но они хотя бы есть, эти двери, в отличие от нашего домика. — Я его имела в виду, — показываю на пса.

— А Лаки, — слышится нотка разочарования в голосе Алисы. — Нормально. Спал в гостиной. Скрёбся все время, пока мы…

— Поняла, — обрываю подругу с ее новой попыткой поделиться, как прошла их ночь. — Можешь не продолжать.

Я не брюзга, просто не люблю обсуждать, у кого как в постели, и считаю, что все личное должно оставаться личным между двумя людьми.

Алиса посмеивается.

— Крис, ты тему секса игнорируешь, потому что на самом деле опыта в этом ноль?

Отвожу глаза, почесывая Лаки за ухом. Отмалчиваюсь, на что Алиса улыбается.

Из плюсов: она быстро переключается с темы, где я не поддерживаю общение.

— А вы как переночевали? — интересуется она.

Пожимаю плечами:

— Не так весело, как вы. Твои расчеты тебя подвели. Ну и Латтерман представил меня своей девушкой, все обходят теперь стороной. Так что секс и все, что там перечисляла, уложилось в твою сторону, миновав мою.

— Но ты как будто не сильно расстроена, да?

— Угу, — киваю я.

Или делаю вид, что не расстроена. Потому что мысли все равно крутятся возле Латтермана и моего утреннего глупого поступка. Нет, это надо же додуматься, демонстрировать ему свои сиськи. Пора бы уже и впрямь очертить границы, за которые нельзя переходить, чтобы не терять собственного достоинства.

— Пойдем прогуляемся? — предлагает Алиса. — Только без Лаки. Он нас в лес утащит. Вадим утром с прогулки вернулся грязный по пояс, и оба в душе отмывались полчаса.

Я смеюсь, представляя эту картину.

— Да, погулять охота, — соглашаюсь я. — Погода отличная. К тому же я второй день без нагрузок, ногу надо расхаживать. А ты вроде собиралась попробовать потренироваться с Вадимом? — вспоминаю я.

— Мы уже, — смеется подруга, натягивая куртку. — Лаки, сидеть! — рявкает она, но пес не особо слушается, правда, со второй попытки идёт обратно на диван, но смотрит на нас недовольно и обиженно. — Поглядите-ка, какой неженка. А тренировку я отменила, потому что ноги у меня после ночи до сих пор дрожат, — говорит уже мне. — Кстати, Вадим обмолвился, что у Латтермана ресторан свой имеется. В центре, с панорамными окнами. Пригласил меня туда на ужин. Представляешь?

— И зачем мне эта информация? — опять бешусь, что тема сводится к Родиону. Я вообще-то пытаюсь о нём не думать!

— Да я к слову.

— Типа, похвасталась сейчас?

— Что-то вроде того.

Умеет же девчонка обрабатывать парней.

— Совместный отдых, хороший секс, приглашение в ресторан, потом предложение руки и сердца и полный дом детишек?

Алиса смеется, покачивая головой.

— Не дождешься, — выталкивает меня за дверь. — Только после тебя.

— У-у-у, — тяну я. — Тогда да, нескоро у вас все перейдет из разряда потрахушек к счастливой семейной жизни.

— И супер. В двадцать создавать семью и воспитывать детей — прошлый век. И я сейчас не в укор твоим родителям. Они молодцы, хорошую девочку вырастили, — обнимает меня. — И с отцом вы на одной волне. Он в курсе всего, что происходит в твоей жизни, не осуждает, во всем поддержит. А моей матери скажи, что я с мужиком старше себя на десяток лет, и сразу заведет шарманку, что я в содержанки нацелилась.

Теперь мой черед посмеиваться.

— Поверь, сомневаюсь, что мой папа пришел бы в восторг, свяжись я с его одногодкой...

Пытаюсь представить его реакцию — и там полнейший шок. Может, отношения у нас с ним действительно хорошие, но не до такой степени, чтобы моих ухажеров обсуждать. Да и хватило того, что он узнал про Агутина. Застал меня в больничной палате, когда я слезы по нему лила. Пришлось вкратце рассказать, но потом я пожалела об этом. Начались допросы, и уверена, он все про него прошерстил, что можно и нельзя. Теперь я аккуратнее в этом плане.

Мы находим с Алисой беседку на берегу, и пока пригревает солнышко, сидим на улице, болтая обо всем на свете и даже о Лере, чего не было с момента ее похорон. Ну как похорон — ни тела, ничего, лишь сводка новостей и якобы ее гибель. История темная, запутанная, и меня не покидает ощущение, что нечистая. Вот только доказательств никаких. Зато сколько грязи вокруг ее гибели — неприятно читать.

Выходив норму шагов, расходимся по домам, чтобы к ужину снова собраться.

Я сажусь за ноутбук, не застав Латтермана, и это к счастью, потому что стоит оказаться в четырех стенах, как все мысли снова о нем. Словно наваждение. А стоит вспомнить, что устроила утром, краска тут же приливает к щекам.

Лишь чудом удается отвлечься на работу, и я даже собираюсь пропустить ужин: меня затягивает рабочая переписка и поиск новой локации, мы устраиваем нечто вроде соревнования — кто первый получит разрешение на этот бриллиант в лесу неподалеку от озера.

Я встаю сделать себе кофе, и когда возвращаюсь с кружкой к ноутбуку, дверь открывается, и в домике появляется Латтерман.

Вид у него угрюмый, и он странно держит голову на одну сторону. Передвигается тоже как будто с трудом. Пройдя по гостиной, валится на диван со стоном.

— Родион?.. — ничего не понимаю, кроме того, что кажется, ему больно.

Ноль реакции, лишь доносится новый стон.

Поднимаюсь из-за стола, забыв и про кофе, и про ноутбук.

Подхожу к дивану, смотрю, как он лежит, уткнувшись лицом в подушку. Волосы взъерошенные, сильно напряжен.

— Что-то случилось?..

Молчание, а спустя секунду новый приглушенный стон.

Дверь в домик открывается, и внутрь заходит Вадим.

— Вот, держи мазь. По-хорошему бы кольнуть обезбол, но я ничего не взял. Только в таблетках, но до утра хватит. В ночь не вздумай ехать, окей? — обращается к Родиону.

От Латтермана по-прежнему — ноль реакции. Так и лежит, уткнувшись лицом в подушку, не двигаясь.

Вадим поворачивается ко мне.

— Кристин, помажь ему шею, его защемило.

— Что произошло? — может, от Вадима удастся узнать детали.

— Виталик неаккуратно упал, они в сцепке были, а у Родиона после прошлого восхождения плечо вывихнутое. Короче, давнишняя тема. Неприятно, но оклемается. Позднее принесу вам поесть. Пусть отлежится.

Оставляет мазь, блистеры с обезболивающим и выходит. Я отупело перевожу взгляд с лекарств на журнальном столике перед диваном на Латтермана. Непривычно видеть его таким беспомощным, и жаль, что ему сейчас больно. А что так и есть — ни капли не сомневаюсь. У меня, когда были первые дни после снятия гипса и попытки ходить, думала, на стену от боли полезу.

Сходив в ванну и вымыв руки, наливаю в стакан воды и ставлю его на столик с диваном. Открываю тюбик и сажусь рядом.

— Родион, — зову его.

Отмирает ненадолго.

— Кристин, давай потом.

— Потом будет так же больно. Нужно выпить таблетку и повернись, я помажу тебе спину и плечи. Это неприятно, но само не пройдет, — говорю ему прописные истины, которые он и сам знает.

Снова ноль реакции.

— Ну что, настолько болит?

Дом калек, ей-богу.

— Поворачивайся.

Кряхтит, но делает, как прошу. Лицо белое, губы тоже.

— Это же… не вывих? Если что, я с медициной на «вы».

— Нет, — слабо отвечает и смотрит на меня, как на надоедливую муху. — Остеохондроз.

Хочется пошутить, что старость не в радость, но сомневаюсь, что уместно.

— Футболку надо снять.

— И помыться бы, — бормочет он.

— Ну… — принюхиваюсь. Его персональный мужской запах вперемешку с потом и дезодорантом мне нравится. Даже очень. А вот у парней из группы в раздевалке раздражал. Альберта тоже.

— Помоешься, как снимем болевой спазм. А сейчас я в роли доктора.

— Спасибо, что не хирурга.

— Ты это брось, — удивительно, но огрызаться нет сейчас запала, скорее напротив — огромное желание помочь. Не люблю, когда люди рядом со мной страдают. — Я не переношу вида крови.

— Я тоже.

То ли пошутил, то ли в состоянии аффекта.

Протягиваю стакан с водой и таблетку. Жду, когда выпьет, и помогаю ему снять футболку, стараясь не разглядывать его мощное и накачанное тело, но невольно засматриваюсь.

— Ляг так, чтобы потом было удобно заснуть. Диван разложен, места много.

— Я не собираюсь спать.

— А я не собираюсь спорить. И вообще, я работала и не обязана тебе растирать плечи, шею и спину, но завтра охота попасть домой. Впрочем, я могу сама сесть за руль, если ты будешь не в состоянии...

Удивительно, но эта фраза помогает. Латтерман ложится, как ему удобнее, а я, выдавив гель на руки, касаюсь его плеч и чувствую, как дыхание моментально сбивается. Причем у обоих. У меня — от эмоций, что накрывали и утром, у него,вероятно, от боли.

Диссонанс. Будто два параллельных мира. Ведь старше, не в моем вкусе, друг отца, табу для меня, а потряхивает так, словно подключили к высоковольтной станции.

Глажу плечи, стараясь сильно не нажимать, шею, испытывая запретное удовольствие.

— Где болит? Тут? — жалею, что спросила, и подала голос, потому что выходит сдавленно и сипло. Но вряд ли сейчас Латтерману до моих реакций. — Или тут? — веду ниже.

— По ощущениям — везде.

— Хорошо, — вылавливаю еще мазь и повторяю движения.

В висках оглушительно дубасит пульс.

Когда заканчиваю, иду вымыть руки и возвращаюсь накрыть его пледом. Родион лежит с закрытыми глазами. Я собираюсь уйти, приглушив свет, но он вдруг просит:

— Посиди со мной.

— Что? — переспрашиваю, потому что кажется, что послышалось.

— От рук тепло. Погладь еще. Отвлекает от боли.

Почему не отказываюсь, не знаю. Наверное, потому что не хочу. Сажусь рядом и возвращаю руки на плечи, шею. Повторяю неторопливые движения. Наблюдаю. Латтерман понемногу расслабляется, его дыхание выравнивается. В отличие от моего. Сердце продолжает бешено стучать как из автоматной очереди.

Иррационально это все испытывать: и стыд, и вину, и интерес. Но черт возьми, я испытываю. Или стоит навесить на кого-то или что-то ярлык «запретно», как моментально теряешь голову?..

Нет, нет. Нужно выбросить подобную дурь из головы. Но разум не может усмирить эмоции, а грудь распирает от желания снова ощутить его губы на своих.

Глава 19

Латтерман засыпает, а я еще сижу так какое-то время и, глядя на него, снова, черт возьми, занимаюсь анализом. Этот человек вскрывает во мне что-то такое, что я старательно заталкиваю вглубь последние несколько месяцев. Уязвимость. Слабость. Он рушит мой самоконтроль, выводит на эмоции. Люди после травмы и с обнулением привычного образа жизни имеют два пути: скатиться в вечную зависимость от поддержки других либо самим для себя стать опорой. Я выбрала второй путь, и мне никто был не нужен. Нашла себе новое увлечение, эмоционально дистанцировалась от проблем, стараясь не думать о травме. Все шло размеренно. Но недавняя вылазка в клуб все поставила верх дном в жизни. Латтерман как радиация для моей истощенной психики. И по-хорошему бы поместить себя от него на карантин, но это неизбежно. Не только я не умею уступать, Родион контролирует похлеще родного отца.

Взять бы сейчас ключи от гелика и уехать. Раньше бы так и сделала. Пусть поступок сумасбродный, но за него мне ничего бы не было. К тому же я не хотела сюда ехать, не хотела увлекаться другом отца и не представляю, как теперь себя переключить на новую частоту. Вероятно, мой побег вконец бы взбесил Родиона, и тогда следовало ждать необратимых последствий. Но проверять не хочу, куда больше хочется другое.

Я укладываюсь ему под бок, пока внутри идет самая настоящая борьба. На одном плече сидит вредный демон, а на другом нежный ангелок. Найти компромисс они не могут, но победу сейчас одерживает моя темная часть. Я прикрываюсь намерением позлить, а на деле хочу внимания Родиона. Чтобы он наконец сорвался и устроил со мной самое настоящее беззаконие.

Еще буквально до вчерашнего дня я относилась к нему ровно. Относительно ровно. А сейчас что? Почему потряхивает, когда его касаюсь? Почему прислушиваюсь к его дыханию и не могу уехать?

Во сне лицо Латтермана теряет эту вечную насмешливую маску, становится моложе, беззащитнее, и я опять зависаю, разглядывая тени под глазами, жесткую линию подбородка, сжатые даже в расслаблении губы.

«Забирай машину и вали», — шепчет внутренний голос. «Вернись одна в Москву». И чем больше смотрю на брутального, взрослого, красивого мужчину рядом с собой, понимаю, что никуда я не уеду. И с удовольствием бы удалила номер той Тамары из его телефонной книги. Хотя возможно, таких Тамар там немало, а я ненавижу конкуренцию и жуткая собственница.

Родион во сне морщится и пытается повернуть голову, глухо стонет, но не просыпается, лишь выдыхает чуть громче, будто напряжение отпускает.

Я сажусь и стягиваю с себя толстовку, штаны — становится жарко, ложусь обратно. В голове проносится мысль: «Что я делаю?». Закрываю глаза и засыпаю вместе с ним.

Просыпаюсь от стука в дверь. Латтерман, видимо, в глубокой отключке и не реагирует.

Встать с диванчика не успеваю, Вадим заходит вместе с тарелками, и аромат свежеприготовленного шашлыка тут же разносится по комнате.

— Это вам, — ставит на кухонном столе, подходит ближе. — Как он?