Веди себя прилично

В какой-то момент Латтерман первым отстраняется. Садится на край дивана, поправляя полотенце. Взгляд невольно соскальзывает ниже. Он возбужден.

— Иди в свою комнату, Крис, — хрипло произносит он. — Или что ты там собиралась делать.

Вспомнить бы.

Потому что все, чего я сейчас хочу, это чтобы он вернул свои губы к моим и больше не останавливался.

Глава 22

Хочется наплевать на его указания, куда мне идти и чем заниматься, но решимости сделать ещё раз шаг навстречу и получить отказ у меня нет.

Да и сколько можно, в конце концов. С меня хватит.

Возвращаюсь к себе в комнату. Сажусь на кровать, толком не соображая, перед глазами Латтерман и это его «С... сука», а потом наш поцелуй.

Губы горят, и ощущение будто я после лёгкого похмелья.

Как один человек может бесить и одновременно возбуждать? Это норма или отклонение?

Приняв душ, боюсь высунуться из своей комнаты, чтобы ненароком с ним опять не пересечься. Прислушиваюсь к звукам в соседней. Там тишина. После дозы препаратов уже в отключке. А мне как уснуть? Да и время ещё детское.

На морально-волевых заставляю себя открыть ноутбук и поработать — и, о чудо, у меня получается.

Засыпаю ближе к полуночи. Без снов. Просто проваливаюсь словно по щелчку, так и не услышав за вечер за стеной ни одного звука.

—————

Просыпаюсь от собственного будильника. По плану сегодня снова поработать, ещё сходить на тренировку, доехать до туристической фирмы, мы с Лерой в Позитано вместе собрались. Она придумала это условие мне как установку. Что-то вроде стимула, потому что я была в жутком унынии и вообще с кровати вставать не хотела после операции. И удивительным образом это помогло: поставив цель, ты идешь к ней. Правда, после похорон Леры накрыло новой волной апатии, и я собиралась отказаться от поездки, но Алиса настояла, что делать этого не надо. В целом я с ней солидарна. Особенно сейчас. Уехать и перестать думать о том, что вчера язык Латтермана был у меня во рту, — лучшее из решений. Еще даже лучше, чем пытаться его соблазнить. Мне надо по новой от всего абстрагироваться. Провести время одной, выкинуть глупости из головы. А то перед сном я уже строила маршрут из своей спальни в его. Нагишом. И, как по мне, это уже перебор.

Иду на кухню с ноутбуком, загружая документы и открывая рабочие переписки, попутно занимаясь привычными ритуалами. Готовлю апельсиновый фреш, и каким-то образом в моей руке оказывается шприц, а я пытаюсь понять, как лучше вводить иглу, и тестирую это на апельсине.

Осознаю, что вообще происходит, когда слышу шаги в гостиной и замечаю Латтермана в дверном проёме. Он, видимо, только после пробуждения, и застаёт меня с апельсином и шприцем. Протирает глаза, убирая одну из рук от шеи, которую придерживал, когда появился.

Рот растягивается в улыбке, и прежде чем он не сморозил какую-то язвительную колкость, опережаю:

— Только пошути над этим — и шприц я метну в тебя.

— М-м, — отзывается он, давясь от смеха, и идет к фильтру. Наливает воду, пьет прямо из стакана. — И... как успехи? — пытается серьезно, но у него не получается сдержать смех. — Пациент-то жив? Или исколот до изнеможения?

Он садится на стул, откидывается на спинку, наблюдая, как я выбрасываю в урну шприц и апельсин. Завожусь с пол-оборота. Спокойствием даже не пахнет в его присутствии.

— Мертв. И утилизирован.

— Мне не показалось, ты в него воду заливала?

— Сок откачивала, — едва сдерживаясь, чтобы самой не засмеяться, отвечаю.

Причина этой глупости до банальности проста: я не хочу, чтобы он ехал к этой Тамаре. И любой навык довести до совершенства — это практика, как ни крути. А апельсин по ощущениям такой же упругий и твердый, как и задница Латтермана.

— Мне через час уезжать, так что если нужна помощь, то я готова, как видишь, только потренировалась.

— Ну и раз ты так ответственно подошла к этому вопросу, — ведет подбородком в сторону дверцы, куда мгновением ранее в мусорку отправился заколотый апельсин, — то можно в принципе повторить, — соглашается он.

Достаю из коробки ампулу, шприц, ватку, спирт. Все по алгоритму.

— Ну тогда ложись. Пока я с отработанным навыком.

Посмеиваясь, поднимается и идет к дивану. Спускает штаны и боксеры до середины ягодиц. Сегодня ограниченный вид. Хотя вчера я и так достаточно увидела, чтобы картинка долго не стиралась из памяти.

Ввожу иглу. В этот раз рука не дрожит. Как важна, оказывается, практика.

— Готово, — прижимаю ватку.

— Прогресс налицо, — в голосе опять ирония.

— Латтерман, хватит меня подкалывать. Иначе вечером промахнусь и сделаю больно, — выбрасываю шприц. Мою руки. Возвращаюсь к своему фрешу.

Родион лежит еще минут пять. Потом поднимается, идет к кофемашине. Щелкает кнопкой. Берет шоколадный батончик. Разворачивает, откусывает, наблюдая за мной.

— Поздно вернешься?

Прикидываю свои планы на день: в МФЦ я проведу часа два точно, потом по пути заеду в турагентство, после, возможно, пересечемся ненадолго с Алисой. Плюс тренировка.

— Ближе к вечеру.

— Точное время.

Хочется ощетиниться, но беру себя в руки.

— К восьми.

Он откусывает еще батончик, запивает кофе. Ставит кружку. И тут его взгляд цепляется за экран моего ноутбука, который я притащила с собой на кухню. Я не успела закрыть вкладку. Там висит подтверждение брони и фото апартаментов с террасой, с которой видно море.

Родион наклоняется ближе. Вчитывается.

— Это что?

— Не твое дело.

Помню наш разговор и его заявление, что он в Италию со мной поедет. Но этому не бывать. Точка!

— Мое. С тех самых пор, как отец оставил мне ключи.

— Вот и живи здесь. Я же уже вроде и не ною по этому поводу.

— Поездка в Италию? Точно. Уже скоро? Там вроде бы в следующем месяце было?

— Через неделю, — нехотя отвечаю, всё равно ведь узнает. Впрочем, я и не собираюсь скрывать.

Латтерман допивает кофе. Моет кружку. Ставит в сушку. Я краем глаза слежу за его движениями. Шею он все еще бережет, поворачивается всем корпусом. Опирается бедром о столешницу. Скрещивает руки на груди. Смотрит на меня.

— А я, пожалуй, составлю тебе компанию. Как и обещал.

Пальцы замирают на ноутбуке, когда я собираюсь его закрыть.

— Давно не был в Италии. У меня как раз несколько дней отгулов, могу взять еще пару за свой счет. Скинь все данные.

— Нет, — говорю я решительно и четко.

— Нет?

— Это моя поездка. И... Мне нужно побыть одной. Конкуренты отца за мной так далеко явно не поедут, а ты можешь тут, — обвожу глазами гостиную, — хоть каждый день вечеринки устраивать.

— Кристин...

— Я не хочу, чтобы ты ехал!

Пауза. Он смотрит на меня. Я смотрю на него. И в этот раз явно не уступлю.

— Почему?

Потому что это мое личное пространство. Мой мини-отпуск. Я не обязана его делить с ним. И несколько дней в одиночку для меня сейчас необходимость. Потому что уже близка к тому, чтобы совершить глупость. Одно дело — шутя провоцировать, а другое — всерьез на это решиться. Единственный правильный способ в этом случае дистанцироваться, а не соблазнять. Нельзя поддаваться сиюминутным порывам. Ничем хорошим это не закончится. Если только новыми разбитыми ожиданиями и моими расшатанными нервами.

— Я уже ответила. Потому что хочу провести свой отпуск одна. Это разве не веская причина?

Латтерман проводит рукой по лицу. По шее. Морщится.

— Окей, — неожиданно для меня соглашается он. — Но ты будешь на связи. Каждый день. Сообщение утром, сообщение вечером. Если что-то случится — звонишь сразу же.

Вот так... легко?

— Скинь мне фото апартаментов, точный адрес. Хочу посмотреть, куда ты уезжаешь.

— Это еще зачем? — настораживаюсь.

— Чтобы знать твое точное местонахождение.

— Меня даже отец так не контролирует...

— Ваши отношения с отцом меня не касаются. Пока его нет, я за тебя отвечаю. Скинь фото, — настаивает он.

Закатываю глаза. Но открываю папку с бронированием и пересылаю ему на телефон. Он ловит уведомление, смотрит на экран. Хмыкает.

— Терраса зачет. Вид на море... А вот лестница крутая. С твоей ногой будешь страдать.

— Уж справлюсь как-нибудь, — парирую я.

— И не сомневался в этом, — смотрит еще несколько секунд в телефон. Потом убирает его в карман и уходит.

Хорошо... Как же хорошо, что он не едет! Прям груз с плеч. Правда немного подозрительно, что так быстро со мной согласился.

Переодевшись, выхожу на улицу и к неожиданности замечаю Латтермана на крыльце. Он курит. Смотрит на свою машину. Она вся в грязи, и неплохо бы ее помыть.

— Машину бы в мойку, — озвучивает мои мысли. — А то выглядит как бомж, — выпускает дым в сторону, усмехается.

— Хочешь, чтобы сегодня закрепила еще один навык?

Перспектива провести день за рулем «Гелика» мне очень нравится. Особенно козырнуть перед новым клиентом. Ради этого даже позвоню и запись предложу перенести.

— Еще чего, — смеется он. — Покаталась вчера — и хватит. Я сам помою, как отойду. И не ее, а его.

— Машина. Она.

Родион в ответ лишь шумно выдыхает.

Я иду к своей машине и щелкаю иммобилайзером. Все-таки хорошо, что проведу весь день практически вне стен дома. А на следующей неделе еще и из страны уеду. Меня даже от одного тембра голоса Латтермана мурашки по коже теперь бегают. Люцифер.

————

День пролетает как в тумане. МФЦ, турагентство, короткая встреча с Алисой в кофейне. К вечеру я заезжаю на тренировку. Тело слушается лучше, чем голова, и это замечательно. Ощущения после нагрузок всегда восхитительны. В раздевалке делаю фото и закидываю в соцсети. Ещё парочку снимков природы с выходных отдельным постом. И Лаки, конечно. Пёс мне очень понравился. Я теперь такого же хочу и даже погуглила, сколько стоят щенки.

Выхожу из спортзала, сажусь в машину. Пока стою в пробке, отвечаю Алисе на историю с Лаки. Она шутит: «Что, заскучала по четвероногому другу? Спрошу у Вадима, может, привезем тебе деточку на выходных понянчиться».

Перезваниваю и еще несколько минут болтаем с ней и смеемся. Завершаем разговор. На секунду цепляюсь взглядом за уведомления о лайках. Из последних — Родион Латтерман со своей блогерской странички, даже комментарий оставил, мол, кривые снимки. А чуть ниже лайк от девушки, я лишь по аватарке понимаю, что это... Тамара? Аккаунт закрыт, и больше фото не посмотреть. А жаль. Может, там и их общие имеются?

Так стоп. Они что, вместе теперь мою жизнь мониторят? Прямо как Малышева и Альберт.

От этой мысли становится почему-то смешно. Да и в целом забавно. У всех есть личная жизнь, кроме меня.

Вместо восьми вечера я приезжаю домой чуть пораньше, сфилонила на тренировке и не стала делать растяжку. Переступив порог, замираю и тяну носом. Ароматы-то какие, господи!.. Давно этот дом подобного не источал...

Раздеваюсь. Прохожу вглубь и застаю Родиона на кухне. Он перемещается от плиты к столу в одних домашних штанах, выглядит уже намного бодрее, чем утром, и, судя по сервировке на две персоны и миске зеленого салата посередине, меня будет ждать сейчас вкусный ужин? Вот это да.

Глава 23

— Вернулась? — замечает меня Латтерман. — Раздевайся, садись. Почти все готово.

— Ты серьезно это сам приготовил? — спрашиваю я, опуская сумку на стул и разглядывая стол.

Латтерман выкладывает на тарелки стейк из лосося, затем добавляет рис с какими-то зернами, которые я даже не могу опознать, и поливает все сверху соусом. Делает это не спеша, эстетично, с наслаждением. И сейчас похож на тех поваров из соцсетей, которые ведут кулинарные блоги: полуголые красавцы отбивают молотком курицу, макают пальцы в соус и потом эротично облизывают их ради привлечения внимания аудитории. Если он сейчас так сделает, заподозрю, что у него, кроме блога о путешествиях, имеется еще и кулинарный.

— А что, похоже на доставку из ресторана?

— Нет.

Родион устраивается за столом и берет вилку. От одного вида еды желудок тут же напоминает, что я вообще-то собиралась ужинать. Все выглядит не просто аппетитно, а преступно аппетитно. Быстро сбегаю в ванную и возвращаюсь обратно.

— Если ты меня отравишь, я буду преследовать тебя в виде галлюцинации. Каждую ночь, — говорю я, не зная, что первым попробовать: рыбу или рис. И надо же, как он угадал. Обожаю морепродукты и очень люблю рис.

Родион улыбается, разрезая стейк.

— Я нейрохирург, Кристина. И знаю, как купировать галлюцинации. Или хотя бы назначить тебе такие нейролептики, после которых ты забудешь, как меня зовут.

Это вряд ли… Весь день пыталась.

Подцепляю вилкой кусок лосося. Нежный, с хрустящей корочкой. Соус сначала кажется кисло-сладким, потом раскрывается чем-то пряным. Я даже жую медленнее обычного, пытаясь разобрать каждый ингредиент.

— Алиса сказала, у тебя свой ресторан. Теперь понимаю почему.

— И почему же?

— Потому что у меня только что случился гастрономический оргазм. Прямо на кухне, — говорю я, облизывая губы.

Родион смеется.

— Ресторан я открыл из-за красивой локации и выгодных условий аренды. Готовить люблю только дома, для себя.

— Можно поинтересоваться, сколько длились твои самые долгие отношения? — спрашиваю я, промокнув губы салфеткой.

— Зачем тебе?

— Просто интересно.

— Личное оставим на десерт, — уходит он от ответа.

— Тогда расскажи про последнее путешествие, например, — прошу я, опираясь подбородком на ладонь. — Были моменты, когда ты реально испугался?

Вспоминаю одно из его видео: он поднимается на вершину, снимает шапку, взъерошивает волосы. Даже по ту сторону экрана чувствовалось, что он на кураже, а эмоции буквально хлещут из него через край.

Родион задумчиво смотрит на меня, откладывает вилку.

— Правда интересно?

Я киваю.

— У тебя в блоге все вылизано: «Привет, сегодня мы преодолели перевал, прошли десять километров пешком», и ни слова о том, как было сложно. Ну или ты все сводишь к юмору.

Родион усмехается, берет бокал с водой.

— Люди идут в блог за позитивом. А путешествие, которое мне больше всего запомнилось, было на Камчатке.

— О, — я даже выпрямляюсь. — Я видела этот выпуск. Это же вулканы? Где вы были полностью без связи? Кажется… в августе, да?

И с одной девушкой в команде. Очень красивой брюнеткой. Я ее запомнила. Возможно, потому что Латтерман слишком уж выгодные ракурсы ей подбирал.

— Да. И кое-что не вошло в видео, несколько флешек сгорели, а один дрон не выжил. Мы шли группой, пять человек: я, Вадим и еще трое из команды. Маршрут проходил через Мутновский, потом к Горелому. Погода была паршивая, но терпимая. А на второй день, когда остановились на привал у реки, из кустов вываливается медведь. Метрах в тридцати. Бурый. Крупный. Я таких вживую только в зоопарке видел.

Я перестаю жевать. Вилка замирает на полпути ко рту.

— Реально?

— Я в тот момент мысленно попрощался с жизнью. Эпизод из «Выжившего», где медведь рвет героя на куски, всплыл в голове как по щелчку. Думал, все, нам кранты.

— Но шрамов на теле нет, и ты сейчас здесь. Значит, обошлось?

— Обошлось, — смеется он. — Мы начали шуметь, достали защитные баллончики, приготовились отбиваться, потому что наслушались страшных историй. Но он пару минут посмотрел на нас, помотал головой и ушел обратно в кусты. Не стал никого прикапывать, чтобы потом зимой полакомиться.

Я представляю, как стою лицом к лицу с бурым медведем, и ладони потеют, а они в такой ситуации решения принимали. Мне точно далеко до их уровня спокойствия.

— Я бы там поседела, — признаюсь я и даже забываю про рыбу, снова перебираю в памяти тот выпуск. О том, что Латтерман встречал медведей, было сказано между делом, и такими подробностями, как сейчас, он не делился. А зря.

— Что было потом?

— На третий день пошли на Горелый. Подъем занял часов шесть. Наверху кратер, из него поднимается пар. И тишина. Абсолютная. Только порывы ветра и этот гул из-под земли. Стоишь на краю и понимаешь, что рядом с такой силой ты совсем маленький. Непередаваемые ощущения. В общем, рекомендую. Очень помогает перезагрузиться, когда голова забита.

— А этот шрам на предплечье? — опускаю на него взгляд. Он небольшой и уже белесый.

Родион проводит по нему пальцем, словно вспоминая тот момент.

— Еще по молодости.

— А плечо где вывихнул?

— На Эльбрусе.

— А тот парень... из твоего блога. Который погиб.

Родион молчит. Берет вилку, ковыряет рис. Потом все-таки отвечает.

— Мы вместе начинали. Первое восхождение, в одной связке. Дима был… — на секунду замолкает, — бесстрашный. До глупости. В плохом смысле этого слова. Это его и погубило. Еще риса? — спрашивает он, кивая на мою тарелку.

— Еще, — соглашаюсь. — И соус.

Он встает, идет к плите. Домашние штаны чуть спущены на бедрах. Я смотрю на линию его позвоночника и думаю: незаконно быть таким красивым.

В этот момент раздается звонок в дверь.

Мы оба замираем. Родион поворачивается.

— Ты кого-то ждешь? — спрашивает он.

— Нет, — поднимаюсь из-за стола. — А ты?

Надеюсь, не позвал Тамару на дегустацию ужина? Если это все-таки она, то я не пущу ее в дом.

— Нет, — пожимает плечом.

Но оказывается, что это курьер. С доставкой букета. Для меня.

Я благодарю его, принимая цветы, подцепляю двумя пальцами карточку, которая торчит между стеблями. Разворачиваю.

«А».

Внутри все обрывается. Потому что единственный человек, который мог бы это сделать, — Агутин. Но с чего вдруг? Столько времени молчал, а теперь внезапно знаки внимания? Что это значит?

Захожу с букетом в гостиную.

— Ого, — присвистывает Родион. — От кого?

— Не знаю, — отвечаю я, все еще пребывая в смятении.

— Да у тебя и впрямь поклонник имеется? — слышится ирония в его голосе.

Похоже на то.

— Надо в вазу поставить, — подсказывает мне.

Я иду с цветами в ванную и беру телефон, чтобы запечатлеть эту красоту. Но даже сфоткать не успеваю. Приходит сообщение от Алисы:

«Ну как? Красивый? Приняла ты или Латтерман?»

Я перечитываю сообщение два раза. Затем набираю ее. Но она сбрасывает:

«Вадим рядом, не могу говорить. Пиши».

Я стучу по клавишам:

«Это от тебя, что ли?» — и все же делаю снимки цветов, чтобы ей переслать.

«Да, прости, Крис. Я услышала, как Вадим по громкой говорил с Родионом, пока тот готовил ужин. И вдруг поняла, что тебе нужно повысить планку в его глазах. Пусть знает, что у тебя есть тайные поклонники, которые шлют невероятной красоты пионы. Он ведь отреагировал?»

«Капец, Алис…»

«Отреагировал?»

«Да. Безразличием», — и прикрепляю недовольный смайлик.

«Кстати, с тебя пять косарей».

«Ты сейчас серьезно?»

«Да, и трюк классный. В поддержку легенды из клуба. Согласись?»

Не согласна! Полная глупость!

Мысли тонут в злости, которая накрывает меня с головой. Но когда она отступает и в ней проясняется, идея с цветами от другого мужчины уже не кажется идиотской. Скорее наоборот. Алиса — гений. Манипулятивный, хитрый, но гений.

Я беру вазу, наливаю в нее воду и иду на кухню. Ставлю букет на свободный участок барной стойки.

— Спасибо за ужин. Вечер был… — бросаю взгляд на цветы и вдавливаю пальцы в столешницу, — потрясающий.

Правда, немного бесполезный. Потому что Родиона, похоже, вообще не волнует, что у меня есть поклонник. Предложу Алисе разделить стоимость, все-таки инициатива была ее.

— Кристин… — вдруг произносит он, сдвигая брови.

— М-м?

— Ты точно одна едешь в Италию?

А может, и не буду ничего с Алисы спрашивать… Кажется, сработало.

— Даже если и нет, разве я не имею права поехать с кем-то?

Щеки заливает румянец. Реагирую как девчонка, застигнутая врасплох.

— Кем-то — это кем? — ведет подбородком в сторону цветов. — С его адресатом?

— Как вариант…

Он стискивает челюсти, взгляд становится жестче.

— Хорошо. Уточни обязательно, с кем едешь, и дай координаты этого человека для связи.

Всенепременно! Вот как у него получается раскачивать мои эмоции, как маятник, одним только своим присутствием? Когда уже там моя поездка? Поскорее бы.

— Мне надо позвонить. Через полчаса сделаешь укол?

— Угу.

Родион выходит, а я остаюсь в гостиной. На своей волне контрастов.

Латтерман становится моей навязчивой идеей. А они часто заканчиваются плохо. Это я точно знаю.

Потому что, когда он зовет меня сделать ему укол, я распускаю волосы из хвоста, взбивая их у корней, переодеваюсь в неприлично короткую ночную сорочку и выхожу из спальни, надеясь, что после моих процедур ему понадобятся еще и сердечные капли.

Глава 24

Родион ждет в гостиной и пьет воду, когда я появляюсь. Скользит взглядом по моему телу, задерживается на сосках. Но с таким видом, словно я вышла к нему в свитере с оленями, а не в ночнушке, сквозь которую эти самые соски вообще-то просвечивают. Он, может, таблетки от потенции принимает? Откуда столько безразличия?

— Сегодня последний укол, — сообщает он, доставая из пакета все необходимое.

— Почему? Ты вроде говорил, что курс почти на неделю, — стараюсь отвечать с той же невозмутимостью, которая меркнет с каждой секундой.

— Пять дней. Остальные на работе доделаю. Рука у тебя тяжелая. Я весь в синяках, — он отламывает кончик ампулы, набирает жидкость и больше будто не обращает на меня внимания.

Хотя почему «будто»? Так и есть.

От обиды к щекам приливает кровь, словно меня только что огрели пощечиной. Пока перебираю в голове варианты развития событий на случай, если вспылю и скажу что-нибудь язвительное, Латтерман ложится на диван.

Я подхожу. Протираю кожу спиртовой салфеткой. Синяк на ягодице и впрямь впечатляющий. Нужно было лучше тренироваться на апельсине.

Или не нужно. В конце концов, Родион сам это заслужил.

Медленно ввожу иглу. Жидкость расходится под кожей.

И вдруг Латтерман издает жалобный стон.

Руки дергаются, и я чуть не роняю шприц. Сердце сбивается с ритма.

— Что?! — Я замираю. — Я что-то повредила? — окатывает ледяной волной ужаса.

Он лежит лицом в подушку. Плечи трясутся. Я думаю, что от боли. Тяну руку, чтобы перевернуть его, но в этот момент он сам поворачивает голову.

И смеется.

Я застываю с вытянутой рукой и смотрю на него как истукан.

— Продолжай, — кивает на шприц, отсмеявшись. — Вводи до конца.

— Ты... ты издеваешься?

До меня наконец доходит. Он надо мной потешается. Хочется истыкать иголкой его всего, а не только ягодицу.

— Я пошутил, Кристин. Мне не больно. Просто хотел посмотреть на твою реакцию. Все с ней отлично.

Он опять поворачивается, а я снова ввожу иглу. Руки еще дрожат. И сердце колотится. Перед глазами хоть и его задница, а на деле — довольная рожа несколькими мгновениями ранее.

Его не возбуждают мои попытки соблазнения. Они его забавляют.

— Ты дурак, Латтерман, — говорю с горечью. — Чуть до инфаркта не довел.

Это мне сейчас сердечные капли понадобились бы.

Он снова смеется.

Желание истыкать его шприцем за такие шуточки и за это демонстративное безразличие становится только острее. И черт, почему же меня так задевает?

— Готово. Держи новый синяк.

Побросав все на стол, капитулирую. Пусть сам убирает. Весь запал его провоцировать перебит.

Невыносимый мужчина.

— Кристин, — зовет он, когда я уже почти выхожу из гостиной. — Ты, может, хотела что-то еще показать? Я думал, будет продолжение.

Придурок.

Еще и насмехается, смотрит при этом так снисходительно. Будто я ребенок, который надел мамины туфли и пришел перед ним покрасоваться.

Вот что со мной не так? Что?

— Во сне посмотришь.

Выпрямляю спину и ухожу в свою комнату. Стягиваю сорочку, швыряю ее в угол. Переодеваюсь в любимую футболку оверсайз и забираюсь под одеяло.

Все. Хватит с меня.

Лежу, долго прислушиваясь к тишине. В соседней комнате ни звука. Такое ощущение, будто дома вообще никого нет.

А в голове одна мысль сменяет другую. Еще ни один мужчина меня не добивался. Альберт слился, как только узнал о травме и долгой реабилитации. Латтерман относится ко мне как к ребенку.

Почему? Причина во мне? Я что-то делаю не так? Недостаточно красивая? Недостаточно раскрепощенная?

К черту. Все со мной в порядке.

Тянусь к телефону и ставлю будильник пораньше. Не хочу до поездки лишний раз пересекаться с Латтерманом.

Утром наспех собираюсь. Натягиваю джинсы, белую футболку, кроссовки. Волосы собираю в высокий хвост и еду по делам.

По дороге записываю отцу голосовое, потом и видео. Говорю, что соскучилась. О Латтермане не упоминаю, хотя стоило бы. Но я не хочу даже думать о нем. Насколько сильно он меня задел своими дурацкими подшучиваниями, осознаю лишь сейчас. Жаль, что вчера сдержалась и не заколола его иголкой.