Куда зовёт сокол

— Я думал, доберусь, а тебя уже… — выдохнул он едва слышно. — Я чуть с ума не сошёл.

Я хотела отстраниться, чтоб заглянуть ему в глаза. Но стоило мне податься назад, как Ивор тотчас стиснул меня крепче.

Не отпустил.

— Ивор…

Он склонился ниже и уткнулся носом мне в плечо.

Я закрыла глаза и обвила руками его шею. Мои пальцы скользнули в спутанные волосы, медленно перебрали пряди на затылке.

С его губ сорвался тихий стон. Он стиснул ткань моего сарафана, а горячее дыхание обожгло мне кожу, отчего по спине прокатилась дрожь.

— Я здесь, Ивор, — прошептала я, прижавшись щекой к его виску. — Ты успел. Я знала, что ты придёшь.

Глава 26. Колдовские глаза.

Ивор.

Надо было убираться отсюда прежде, чем стемнеет. Вернуться к Еремею и Сивене, найти подходящий ночлег.

Но пальцы Вереи ласкали меня, и я чувствовал её тепло, её дыхание у своего виска, и не мог насытиться, не мог заставить себя отпустить. Едва не застонал от одной лишь мысли, что она сама пришла в мои руки, позабыв о своём сокольнике.

Хотелось спрятать её от всего света, до одури ею надышаться, и чтобы солнце навеки застыло в небе, позволив мне остаться в её объятиях.

Но рано или поздно Верея сама опомнится. Она своими глазами увидела, что я убийца и чудовище. После такого немудрено, если захочет убежать от меня без оглядки.

И тут её ладони медленно соскользнули с моей шеи.

Я нехотя отстранился. Она вся обмякла, а её голова безвольно склонилась к моему плечу.

— Верея?

Она не ответила. Будто с десяток плетей разом хлестнули меня, и следом в голову полезли самые жуткие мысли.

Неужто сил не соразмерил? После всего, что нам довелось пережить, сам, своими руками погубил её?

Я убрал волосы с её лица и прислушался. Дыхание глубокое, ровное.

Она просто уснула.

Боги, какой же я одержимый подонок. Дорвался до неё и думать забыл обо всём, даже не приметив, как она измучена.

Пора было уходить. Я подхватил Верею на руки, поднялся, и всё тело отозвалось ломотой. Раны уже почти не беспокоили, но мышцы будто налились свинцом. Теперь, когда бешеная гонка осталась позади, я наконец почувствовал, чего она мне стоила.

Я прикрыл глаза и потянулся к чудищу, прося у него ещё немного сил. Оно тоже выдохлось, притихло, но я знал: ради Вереи отдаст последнее, как отдал бы и я.

По жилам растёкся знакомый жар, усталость немного отступила. Я уложил Верею в повозку и заметил под скамьёй небольшую кожаную суму. Прежде такой у нас не было. Разбойничья, что ли?

Внутри оказалось серебряное блюдце да золотое яйцо. Повертел находку в пальцах. На кой ляд кому-то понадобилось делать яйцо из золота? Знать бы ещё, у кого его отняли, можно было бы вернуть, а теперь поди сыщи хозяина.

Я положил суму обратно. Подошёл к лошади, что стояла в тени и щипала траву, а на груди у неё белела засохшая пена.

— Бедняга, — пробормотал, погладив ей шею, — потерпи ещё немного.

Подвёл кобылу вместе с телегой к журчащему в низине ручью. Пока она жадно пила, смыл кровь со своего лица и рук, а после плеснул ей водой на шею и круп. Хорошенько обиходить лошадь времени не было, но доберёмся до ночлега, там уж займусь ею как следует.

Хоть гнать я не собирался, повозку всё равно будет трясти на кочках. Потому, вернувшись к дороге, я забрался на облучок и усадил Верею к себе на колени. Одной рукой прижал её к себе, а второй взялся за поводья.

Повозка тронулась, и она уткнулась носом в ложбинку между моим плечом и шеей.

Щемящее чувство разрослось в груди. Всё, что случилось сегодня, будто разом вытравило из моей головы дурную надежду, что ежели Верея сыщет своего сокольника, я сумею остаться в стороне.

Глупец.

Так же я заблуждался когда-то с Рагной.

Высокая, статная, с чёрной косой и глазами ясными, точно зимнее небо. Я всегда подозревал, что было в ней нечто колдовское. Иначе как объяснить, что даже чудище её приняло?

Я ничего от неё не таил. Поведал даже о том, как пятнадцатилетним очнулся подле мёртвого отца с его кровью на руках. Что произошло, не помнил, но всё понял, когда чудище впервые зарычало внутри меня.

Даже узнав об этом, Рагна всё равно осталась со мной. И тогда я поверил, будто судьба смилостивилась надо мной. Когда Лес звал, я уходил исполнять свой долг, а после неизменно возвращался домой, к ней.

Но четыре года назад ко мне пришёл голод. Чудище начало сходить с ума, выворачивало моё нутро, день и ночь рвалось неведомо куда. Порой я часами корчился на полу и кричал, пока Рагна поила меня отварами, растирала сведённые судорогами руки и коротала подле меня бессонные ночи.

Однажды, во время такого приступа, чудище вырвалось на волю рядом с ней.

Помню, как Рагна протянула к нам руки, веря, что мы не причиним ей зла. И как после поползла прочь, пока мы медленно шли на неё, рыча. Как побелело её лицо и широко распахнулись колдовские глаза, те самые, что прежде всегда смотрели на нас с обожанием, а нынче в них плескался ужас.

Лишь это зрелище помогло мне обуздать чудище и остановиться в последний миг.

Тогда я всё понял. Рагна простит меня. Скажет, мол, беда позади, и нам надобно лишь пережить эту ночь. А после ещё одну. И так будет до того дня, когда я не сумею остановиться. Дня, когда увижу её бледную, неподвижную, а сам буду стоять над ней с окровавленными руками, не помня, что сотворил.

В тот же день я ушёл от Рагны. Позволил чудищу увести меня туда, куда оно так рвалось. Дабы узнать, зачем оно отбирало дорогих мне людей и велело оставить дом, в котором я был счастлив.

Чудище привело меня к Верее.

Когда я увидел её впервые, она стояла подле сокольника с охапкой цветов и смотрела на него так, будто больше никого на всём белом свете не существовало. И меня захлестнула такая ярость, что в тот миг я возненавидел незнакомую девицу с зелёными глазами. Хотя и понимал, что она не сделала мне ничего дурного, даже не ведала, чего мне стоила дорога к ней.

Тогда я ещё не знал, что однажды Верея станет мне дороже всех, кого чудище уже успело отнять.

С Рагной мне было хорошо.

А Верею я любил.

Когда впереди показался бурелом, солнце уже легло на верхушки деревьев, растянуло на дороге длинные тени. До сумерек оставалось всего ничего, а мне ещё предстояло перебраться через брод и отыскать место для ночлега.

Я остановился у обочины и снова уложил Верею в повозку. Она даже не проснулась.

Еремея нашёл там же, где оставил, только теперь он лежал на боку, подложив ладонь под щёку, и тихо сопел. Видать, уже приходил в себя. Глядишь, скоро опять начнёт молоть языком без передышки. И пусть. Лишь бы поправился.

Я напрягся, когда понял, что Сивены рядом с ним не было. Обыскал весь бурелом, но соколица словно сквозь землю провалилась.

Выдохнув, я провёл ладонью по лицу. Ни перьев, ни крови вокруг не было. Видать, она очнулась и улетела куда-нибудь переждать слабость. Нрав у этой птицы скверный, а когти такие, что не всякий лесной зверь к ней сунется. Зато хозяйке своей предана, как сторожевая псина. Наберётся сил, и глядишь, сама нас сыщет.

Когда Верея проснётся, первым делом её обрадую.

Я поднял Еремея с земли, взвалил на плечо. Ноги подкосились, и я едва не упал, но в телегу его всё же уложил. Зараза. Худой, но нынче казался мне тяжелее наковальни.

Сил во мне оставалось всё меньше, а надо было ещё разыскать ночлег. Я взял кобылу под уздцы и повёл через брод. Вода доходила почти до колен, колёса застревали меж камней, и пару раз пришлось плечом выталкивать повозку. Как только она выкатилась на сухую землю, за спиной раздался вскрик Вереи.

Я подбежал к ней. Она сидела, вцепившись в борт, и ошалело озиралась по сторонам.

— Тише, тише…

Она словно не слышала. Глянула на меня, потом на свои руки и вдруг заметила лежащего рядом Еремея. Снова взвизгнула и шарахнулась прочь, ударившись спиной о ящики.

Проклятье. Одному лешему ведомо, сколько времени она провела в этой повозке с теми сволочами, не зная, куда её везут, какая участь ждёт впереди. И как долго пережитое будет ходить за ней по пятам.

— Верея, — позвал я тихо. — Я здесь. Всё закончилось.

Она часто заморгала, всматриваясь в моё лицо, и мало-помалу взгляд её прояснился. Хотелось притянуть её, прижать покрепче, отогнать всё дурное, что чудилось ей. Но я боялся ещё сильнее её напугать.

Судорожно втянув воздух, она дрожащим пальцем указала на Еремея:

— Это… — её голос срывался. — Это… Он что, помер?

— Живой, — заверил я. — Поправится.

Будто в подтверждение Ерёма заворочался и что-то пробормотал во сне.

Она подняла на меня блестящие от слёз глаза, и проклятое бессилие расползлось во мне, отравляя хуже всякого яда.

— А Сивена?..

— Улетела, — выпалил я и тут же поспешил добавить: — Когда вернулся к Еремею, её уже не было. Я всё там обошёл. Думаю, сама очнулась и затаилась где-нибудь. Ты же знаешь её, птица упрямая. Куда она от тебя денется?

Верея всхлипнула и прижала ладонь ко рту.

— Улетела… — выдохнула она. — Правда?

— Почти уверен. Будь с ней всё плохо, я бы это понял.

Ещё немного она смотрела на меня, будто силилась поверить, а после кивнула. Плечи её расслабились, пальцы разжались, отпуская борт, и тогда я понял, что всё это время сам едва дышал.

— Мне показалось, что они вернулись, — прошептала она, утирая щёку. — Я испугалась.

— Не вернутся. Они больше не тронут тебя.

Верея промолчала, а потом взгляд её скользнул по мне сверху вниз. Лишь теперь я вспомнил, что стою перед ней в чужих портках, да без рубахи. И когда она снова подняла глаза, я уже догадался, о чём она спросит.

— Ивор… а как ты догнал разбойников?

Я выдохнул. Что ж… издалека зашла, моя кроткая Верея. На деле же ей выведать хотелось, почему явился за ней в чём мать родила.

Только рассказывать о чудище я не собирался. Рагна знала правду, и это едва её не погубило.

— Не могу сказать, — наконец произнёс я. Слова царапнули горло. — Прости.

Верея поджала губы и посмотрела мне за спину. Прищурилась, всматриваясь в сумеречный лес.

— Гляди. Что там? Как будто хижина.

Я обернулся. Меж деревьев проглядывал край покатой, поросшей мхом крыши. Догадка мелькнула сразу, но прежде надо было проверить.

Хотел было велеть Верее подождать у повозки, но не мог оставить её одну даже на несколько десятков шагов. Помог ей спуститься на землю, взял за руку и повёл через заросли за собой.

Это оказалась изба. Я прислушался, оглядел землю возле крыльца, но ничего дурного не заметил.

— Держись за моей спиной, ладно? И не отходи ни на шаг.

Дверь была не заперта. Внутри пахло деревом и сыростью. Очаг, стол, две лавки, длинный лежак вдоль всей стены, обереги на окнах, сундук да охапка сухих поленьев в углу.

Я заглянул во все углы, принюхался. Ни людей, ни следов нечисти.

Хотел пройти к очагу, когда наконец заметил, что до сих пор держал Верею за руку, а она всё это время ходила за мной по пятам.

Я спешно выпустил её ладонь и взъерошил себе волосы на затылке.

— Переночуем здесь.

На её лице смешались растерянность и тревога.

— Но разве это… не чужое жилище?

— Думаю, это путевая изба. Такие ставят для путников, по большей части купцов и охотников. Чтобы было где ночь переждать да от непогоды укрыться.

Брови Вереи поползли вверх.

— И что, прям без хозяина и платы? Всякий может остаться тут?

— Верно. Кто первым пришёл, тот и ночует. Их не на каждом шагу встретишь. Нам очень повезло.

Верея осмотрела оставленные на столе припасы: соль, мешочек с крупой, несколько связок лучины, а после заглянула в сундук. Там нашлись одежда, шерстяные покрывала, тряпицы и моток шерсти. Всё старое и кое-где залатанное, зато сухое.

Её лицо на миг просветлело.

— И мы можем просто всем этим пользоваться? Даже забрать с собой?

— Да, только взамен надобно оставить что-то своё. Это древний обычай на Вольных землях. Говорят, путевые избы стоят под защитой Леса, и кто это правило нарушит, навлечёт на себя его гнев.

— А у нас есть что обменять?

— Найдётся.

Верея покосилась на меня.

— Тогда возьми себе другие порты. А эти сожги.

— Сожгу.

Уже стемнело, и потому мы сразу взялись за дело. Верея перенесла наши пожитки и развела огонь, а я устроил на лежаке Еремея, распряг кобылу и пошёл к реке за водой.

А когда вернулся, застал Верею сидящей на полу. Опустив голову, она растирала своё запястье.

Я задержался у двери, заметив на её коже синяки от чужих пальцев. Стиснул зубы, и в горле что-то заклокотало.

Поймав мой взгляд, она спрятала руку в складках юбки.

Я отвернулся, хотя до зуда хотелось подойти и внимательно рассмотреть каждый след, чтобы после снова перебить тех сволочей в своих мыслях.

Но с самого утра мы маковой росинки во рту не держали.

Пока я возился с едой, Верея промыла Ерёме рану и сменила повязку. Сам он очнулся лишь один раз. Пробормотал, что приличные люди спящих не трогают, и снова провалился в сон.

Ужин выдался скромным. Из наших припасов я сварил жидкую похлёбку с вяленым мясом и одной луковицей. Верея проглотила всего пару ложек. Отставила миску и принялась растирать ладонями щиколотки, глядя мимо меня.

— Поешь ещё немного. Тебе силы нужны.

— Не голодна.

И больше слова из неё не вытянул.

От бессилия хотелось выть. Я видел, что с ней творится неладное, но не ведал, чем помочь, как убедить её, что всё дурное осталось позади.

— Устала, — вдруг сказала она. — Я лягу?

— Конечно.

Я расстелил ей покрывало на лежаке, поближе к очагу. Верея натянула его до самого подбородка и закрыла глаза.

Из-за чудища я редко нуждался в отдыхе, но нынче едва держался на ногах. Однако заснуть, будучи перепачканным чужой кровью, всё равно не смог бы.

Прихватив из сундука рубаху и порты, я отправился к реке. Мылся, до скрипа натирая кожу, но спешил как мог и то и дело поглядывал туда, где за деревьями осталась изба.

Глупость. Вокруг ни людей, ни нечисти. Кто здесь до неё доберётся? Но мне всё чудилось, будто стоит задержаться ещё хоть немного, и её снова заберут у меня.

Я плеснул в лицо холодной водой. Совсем рехнулся.

Но стоило вернуться, как тревога уже не показалась такой нелепой.

Верея не спала. Сидела у очага, обхватив колени руками. Покрывало сползло с плеч, распущенные волосы закрывали половину лица. Она едва заметно раскачивалась вперёд и назад и, казалось, даже не слышала, как я вошёл.

У меня внутри всё оборвалось, словно я шагнул в пустоту. Лучше бы она плакала, ругалась. Потребовала немедля отвезти её к сокольнику. Да что угодно, лишь бы не сидела вот так, глядя сквозь огонь.

Я тихо прикрыл за собой дверь. Подошёл ближе и опустился рядом, не решаясь её коснуться.

— Верея? Что с тобой?

Она не ответила, но хотя бы перестала качаться. Некоторое время слышно было, как потрескивают поленья в очаге и сопит Еремей.

— Ивор, почему ты не говоришь мне правду?

Глава 27. Хозяйка.

Иногда достаточно потянуть за одну нить, чтобы распустить всё полотно. Я же чувствовала себя так, будто сама обратилась в тряпицу, из которой за один день выдернули слишком много. Еремея едва не убили, Сивена исчезла, а стоило мне приблизиться к тайне Ивора, как он опять от меня отгородился.

Кожа на запястьях зудела. Я потёрла её, задев пальцами синяки, и почудилось, будто чужая ладонь вновь стискивает мою руку.

Надо собраться с духом. Хотя бы попытаться…

— Почему? — повторила я, глядя, как помрачнел Ивор. — Ты ведь понимаешь, что я всё вижу? Когда пришёл за мной… ты был совсем другим.

Он устало провёл ладонью по своей шее.

— Верея…

Я ждала ещё хоть слова, но он подцепил ногтем уголёк и затолкнул его обратно в очаг. Опять мы вернулись к тому, что, казалось, оставили ещё в Старобеже.

— Скажи, в тебе есть чары? Нечистая сила?

— Ни то ни другое.

Ну хоть на этот раз не отмолчался.

— Тогда что? Ты не человек?

— Верея…

Ивор поднялся, отошёл к столу и скрестил руки на груди. Огонь бросал рыжие отсветы на его плечи, и я невольно вспомнила, как прижималась к ним щекой, как его дыхание касалось моего лица…

— Скажи мне только одно, — попросила я тише. — Ты опасен для меня?

Он словно окаменел. Даже грудь перестала вздыматься. Кадык дёрнулся, будто ответ встал ему поперёк горла.

Наконец Ивор кивнул.

— Да.

Вопреки его ответу, нить на сердце натянулась, а по груди разлилось знакомое тепло.

— Я тебя не боюсь.

Уголок его рта дёрнулся вверх, да только улыбкой это назвать было трудно.

— А стоило бы, Верея.

Ивор шумно втянул воздух, когда я поднялась и подошла к нему, остановившись в двух шагах. Между нами осталось всего ничего, а казалось, будто это расстояние длиннее всей дороги от родной деревни до Вольных земель.

— Не верю я, что ты хочешь причинить мне зло.

— Разумеется, не хочу.

— Тогда почему…

— Потому что могу это сделать!

На лежаке заворочался Еремей. Мы стихли и подождали, покуда он не повернулся к стене и вновь не засопел.

— Могу ненароком сделать тебе больно, — повторил Ивор уже тише.

Он упёрся ладонями в стол и стиснул край так, что костяшки побелели.

— Потому и молчу. Поверь, Верея, ты сама не хочешь знать правду.

Я не сразу поняла, что он сказал. А когда смысл наконец дошёл, пальцы сами сжались в кулаки. Злость подступила к горлу, и она же придала мне сил.

— Знаешь что? Не решай за меня, Ивор.

Может, и легче было бы ничего не знать. Только поздно он вздумал беречь меня от правды. Будто после всего я могла взять да перестать о нём думать.

И тут под подолом зачесалась лодыжка. Я потёрла её другой ногой, но легче не стало.

Проклятье. Да сколько можно?

Видать, паршивые воспоминания, что роились в голове, проступили у меня на лице, потому что Ивор тут же оттолкнулся от стола.

— Что с тобой?

Я промолчала. Прошла мимо него к сундуку, открыла и вытащила первое, что подвернулось под руку. Хотела хлопнуть крышкой, но вовремя спохватилась и осторожно опустила её, после чего направилась к двери.

— Верея, погоди. Что ты делаешь?

— А на что похоже? — буркнула я. — Ухожу.

Ивор шагнул к двери и загородил мне дорогу. Я сердито глянула на него, и он сразу отступил на полшага, однако пройти всё же не дал.

— Куда ты собралась среди ночи?

— К реке.

Я поморщилась. Зуд появился вновь, да такой сильный, что мне захотелось содрать с себя кожу.

— Верея, прошу. Там может быть опасно.

— А мне всё равно. Дай пройти.

— Верея…

— Как ты не понимаешь? — прошипела я. — Я просто хочу смыть с себя их руки!

Знакомая тень легла на глаза Ивора. В них будто сгустились грозовые тучи, с лица разом ушла усталость. Челюсть напряглась, ноздри раздулись, и передо мной опять стоял тот человек, что пришёл отбивать меня у разбойников.

А человек ли он вообще?

Этого мне знать не полагалось.

— Я пойду с тобой.

— Ещё чего. Я хочу побыть одна.

— Побудешь, — спокойно ответил он. — Смотреть на тебя не стану. Только за лесом прослежу.

Я поджала губы. Хотелось из вредности отказаться, да осторожность всё-таки пересилила. Я кивнула, и тогда он наконец отступил, выпуская меня в ночную темень.

Река всё ещё хранила дневное тепло. У поверхности она ласкала кожу, а струи похолоднее вились вокруг щиколоток. Я ступала по мягкому илу, обходя скользкие камни, покуда не зашла по пояс.

Луна серебрила расходившуюся вокруг меня рябь, в осоке стрекотали сверчки, а Ивор стоял у кромки леса спиной ко мне. Нить тянула за сердце, не давая забыть ни о нём, ни о нашем разговоре.

«Могу ненароком сделать тебе больно».

Он всякий раз вставал между мной и бедой. И даже сейчас берёг меня с берега. Так что пускай твердит что хочет.

Я ему не верила.

Зачерпнула полные пригоршни, омыла лицо, руки, плечи. Грязь сходила легко, мутными струйками стекала по локтям, а мне всё было мало. Я тёрла себя снова и снова, покуда кожа не разгорелась под ладонями.

«Поверь, Верея, ты сама не хочешь знать правду».

А я и не просила его решать, какую правду сумею вынести. Да и с чего он взял, будто ведает, чего я хочу?

Я даже сама того не ведала.

Зашла глубже, прохлада коснулась ключиц. Остановилась, позволяя ей обнять меня. Распущенные волосы разошлись вокруг тёмным веером и защекотали спину да плечи.

Мимо проплыл осиновый лист. Покружился немного, а после течение подхватило его и понесло прочь. Я проводила его взглядом, покуда он не уплыл далеко-далеко и не стал маленьким тёмным пятнышком средь лунных бликов.

Река всё забирала с собой. И ничего не возвращала.

Тогда я набрала полную грудь воздуха и погрузилась в неё с головой.

Ухватилась за большой камень на дне и замерла.

Тишина оглушила. Над кромкой дрожала луна, и оттого казалось, будто до поверхности теперь не рукой подать, а целую жизнь плыть. Течение толкало, раскачивало меня, словно примерялось, сумеет ли сорвать с места. Стоило только разжать пальцы, и река потащила бы меня за собой, куда ей вздумается, а мне осталось бы барахтаться да ждать, когда она отпустит.

И отпустит ли?

Я всё ждала, ждала…

Ладони крепче стиснули скользкий камень. Ступни утонули в мягком иле, а под ним лежало твёрдое дно. Вода давила на уши, горло свело, а в груди начало жечь от нехватки воздуха. Всё сильнее хотелось рвануть прочь из водяного плена, в который я по собственной воле себя заточила.

Видать, совсем тронулась умом.

И тут сквозь грохот крови в ушах я наконец почувствовала.

Река всё норовила забрать меня, но покуда в лёгких ещё хватало воздуха, тело слушалось моей воли, а силы не иссякли, я могла уйти, стоило лишь пожелать.

Пускай чужие руки оказались крепче моих, пускай стихия могла меня одолеть. Но никому не дано было владеть мною без остатка. Никому.

Я сама себе хозяйка.

Вынырнула на поверхность, и воздух жадно ворвался в грудь. Откинула назад волосы, провела ладонями по лицу. Постояла немного, тяжело дыша, пока вода тихо плескалась у подбородка.

Моя кожа наконец перестала зудеть.

Я подняла глаза к берегу и заметила, что Ивор замер в нескольких шагах от воды. Он всё так же держался ко мне спиной, как и обещал, однако плечи его напряглись, а руки сжались в кулаки.

— Верея? — позвал он осипшим голосом.

Я поёжилась от холода, и обнаженную кожу покрыла россыпь мурашек.

— Д-д-авно ты тут?

Ивор шумно выдохнул и опустил голову.

— Выходи, пока не простыла.

Бросив это, он отошёл обратно к лесу, упёрся рукой в осиновый ствол. Его пальцы подцепили край отставшей коры и принялись отламывать её кусочек за кусочком. Я даже не видела его лица, но нутром почуяла тревогу, исходившую от него.

От догадки, толчком ворвавшейся в голову, по коже снова побежали мурашки, и на сей раз холод был ни при чём.

Выходит, рядом с ним хворь меня не одолевала и разум вовсе не мутился. Нечто неведомое связывало нас с Ивором, позволяло чувствовать друг друга на расстоянии, ведать о том, чего никто другой знать не мог. И будь я проклята, если всё, что творится со мной, не имело отношения к тому, что он так упорно от меня скрывал.

«Поверь, Верея, ты сама не хочешь знать правду».

Думаешь? Правда так думаешь, Ивор?!

Я пошагала к берегу, шлёпая ногами по воде, выбралась на сухую траву и сердито отжала волосы. Подхватила одежду и встряхнула со всей силы. Полотно громко хлопнуло, разрывая тишину.

Сорочка с косым воротом да порты оказались совсем невелики. На Ивора такие не налезли бы и до колен, да и Еремею пришлись бы тесны, словно прежний хозяин носил их, будучи ещё юнцом.

Вот так повезло. Жаль, на откровенность одного кузнеца моей удачи не хватило.

Одежда была мне почти впору, только штанины пришлось подвернуть. Сама не поняла, как управилась, ибо от злобы руки колотились в мелкой дрожи. Под кожей быстро разошёлся жар, и, казалось, даже воздух вокруг меня раскалился. Больше всего сейчас хотелось полезть обратно в воду, но отвадили меня от этой затеи паршивые завязки.

Я сунула ноги в башмаки и протопала мимо Ивора к избе, даже головы в его сторону не повернув.

Он сразу двинулся следом, и всю дорогу я слышала за спиной его тяжёлые шаги да сердитое сопение. Он молчал, но от него так и веяло чем-то мрачным. Язык чесался обернуться да спросить, с чего это он вздумал на меня злиться. Не ему указывать, как мне в реке купаться.

Хотя нет. Меня и без того распирало, а скажи он сейчас хоть слово, я, чего доброго, брошусь на кузнеца с кулаками.

Я поднялась на крыльцо, и уж была занесла ногу над последней ступенью, когда его голос настиг меня: