Сегодня я закрыл компанию. Как продают дохлую мышь и что бывает когда ее никто не купил

Глава 5. Я держался слишком долго

Есть таблица, которую я помню до сих пор — помню даже не цифры в ней, а само ощущение от неё. Простая, ничего особенного: строчки, столбцы, цифры, графа «остаток» где-то справа. Никакого дизайна, никакой красоты, обычный рабочий файл, каких у меня были сотни. Я открывал её каждое утро, ещё толком не проснувшись, с кружкой кофе в руке. И каждое утро она спокойно, ровно, без всякой интонации — таблицы вообще не умеют кричать — говорила мне одно и то же: пора закрываться. Не «подумай». Не «может быть». Пора.

Самое честное, что я могу сказать про закрытие своего бизнеса, звучит коротко и невыгодно для меня: я закрыл его не тогда, когда стало пора. Я закрыл его сильно, непростительно позже.

Если совсем по фактам, без обтекаемых формулировок: компания прожила почти три года. А понять, что что-то идёт всерьёз не так, можно было уже через полгода — сигналы были, и читались они невооружённым глазом. Больше того — закрыться по-хорошему надо было примерно за год до того, как я наконец на это решился. То есть целый год я знал — не догадывался, а знал, — что надо, и просто тянул. Почему же не понял раньше, а поняв, всё равно тянул? Не хватало двух вещей: ресурсов и знаний. Денежного запаса, который дал бы спокойно остановиться, не было. А знаний — тех самых, часть которых я теперь и выкладываю в этой книге, чтобы вам их хватило вовремя, — у меня тогда тоже не было. Их неоткуда было взять: красивые посты про запуски этому не учат.

А пора было давно, и таблица не намекала — она говорила прямым текстом, по слогам. Выручка упрямо не шла туда, куда должна была идти по всем моим планам. Деньги утекали стабильно быстрее, чем приходили, — и разрыв не сокращался, а медленно полз в худшую сторону. Любой посторонний человек, незнакомый, без всякой эмоциональной привязки, взглянув на эту таблицу всего одну минуту, сказал бы спокойно и сразу: ребята, всё, закрывайтесь, дальше будет только хуже, вы просто доплачиваете за право мучиться. Я видел ровно ту же таблицу, те же цифры, каждое утро. И каждое утро находил новую причину её не услышать. Завтра будет лучше. Вот этот клиент вот-вот подпишет. Вот эта фича всё переломит. Причины находились всегда — мозг у нас в этом смысле гениальный адвокат, готовый бесплатно защищать любую глупость, в которую мы вложились.

Знаете, что вообще держит человека у такой таблицы вопреки всем цифрам, кричащим обратное? Я долго потом это разбирал и понял: тут работают две очень сильные ловушки. И вот что важно — обе они не про деньги. Деньги как раз говорили правду. Ловушки были глубже, в той части, куда калькулятор не дотягивается.

Первая ловушка — люди. У меня были сотрудники, и работали они удалённо, через чат, из разных мест. И они в меня верили. Надеялись — лично на меня, на то, что я что-нибудь придумаю, вытащу, разрулю, как уже не раз вытаскивал раньше, на прошлых поворотах. Для них я был тем, у кого есть план, даже когда плана не было. И каждое утро я открывал наш рабочий чат, видел там эту веру — в их вопросах, в их задачах на день, в их «доброе утро» — и физически не мог произнести вслух то, что уже твёрдо знал про себя и про цифры. Потому что сказать в этот чат «всё, ребята, я закрываю» означало посмотреть в глаза людям, которые тебе доверились, доверили кусок своей жизни, своих месяцев, — и сообщить им, что доверились они зря. Что капитан вёл корабль на скалы и знал об этом. Легче было ещё месяц делать вид, что мы плывём.

И тут есть отдельная, тихая беда удалённой работы, про которую мало кто говорит честно, потому что признаваться в ней стыдно. Когда твоя команда — это не живые лица за соседним столом, а иконки и серые кружки в чате, доверие становится хрупким, ломким. Ты не видишь человека, не видишь, как он работает, устал он или сачкует, завален или скучает. Ты видишь только результат и время в статусе. И в голове, особенно когда всё и так трещит, начинает само собой крутиться нехорошее: а правда ли он работал эти восемь часов? А не обманывает ли? А чем он вообще занят прямо сейчас, пока кружок зелёный? Я не заметил, в какой момент это случилось, — но из открытого лидера, который верил людям по умолчанию, я постепенно превратился в закрытого, подозрительного человека, который не верит уже никому и всё время мысленно проверяет. Это страшно меняет тебя, и совсем не в лучшую сторону. Стресс закрывающегося бизнеса медленно вылепил из меня человека, с которым и самому-то было неприятно находиться в одной голове.

Вторая ловушка хитрее первой, и признаться в ней ещё труднее, потому что она маскируется под добродетель. Я любил свой продукт. По-настоящему, всерьёз, как любят живое существо, а не строчки кода. Я вложил в него столько себя — времени, бессонных ночей, надежд, кусков собственной личности, — что в какой-то момент перестал различать две совершенно разные вещи: «он хороший» и «он мой». А это, как я теперь хорошо знаю, не одно и то же, между ними пропасть. «Он мой» — это про меня, про мою привязанность. «Он хороший» — это про рынок, про то, готовы ли чужие, посторонние люди платить за него деньги. И вот влюблённый человек недостатков не видит — это чудесное, спасительное свойство в личных отношениях и абсолютно смертельное в бизнесе. Я смотрел на свои собственные цифры глазами влюблённого: вижу их, читаю, но в глубине души не верю, что это всерьёз и навсегда. Это же мой. С моим не может так быть. С чужим — да, а с моим обойдётся.

И это, кстати, вовсе не моя личная придурь и не уникальная слабость характера. Это давно описанная, изученная ловушка, в которую попадают самые трезвые и умные люди. Чем больше ты уже вложил во что-то — денег, сил, времени, — тем труднее становится остановиться, и тем безумнее это выглядит со стороны. Кажется, что остановиться сейчас — значит признать, что всё вложенное пропало зря, обесценить его задним числом. И ты доливаешь ещё, и ещё, чтобы «не пропало». На деле же всё ровно наоборот, и это надо вытатуировать где-нибудь на видном месте: останавливаясь, ты обесцениваешь не прошлое — прошлое уже потрачено, его не вернуть в любом случае. Ты обесцениваешь будущее, выливая новые силы и деньги в то, что уже не горит и не загорится. Но в моменте, изнутри, мозг считает строго наоборот — и считает он против тебя, в пользу ямы.

Серое ничто

А дальше начинается то, чего в красивых постах про предпринимательство нет совсем, ни строчки.

У меня была апатия. Не драма с разбитой посудой, не слёзы в подушку — именно апатия, ровное серое ничто. Состояние, когда ты вроде функционируешь, отвечаешь в чат, что-то делаешь руками, но внутри выключен свет, и тебе всё равно, горит ли вообще что-нибудь. Я много путешествовал в тот период, постоянно был в движении. Со стороны это, наверное, выглядело даже завидно: смотрите, основатель работает из разных стран, кочует, свободный человек, ловит жизнь. На деле я просто бежал. Менял город за городом в смутной надежде, что вот на новом месте, под новым небом, что-то внутри переключится само и вернётся та энергия, тот азарт, с которыми всё начиналось. Не возвращалась. Города менялись, а серое ничто переезжало вместе со мной, оно лежало в чемодане сверху.

И когда я путешествовал один — а путешествовал я именно один, — я начал пить. Много. Не за компанию, в баре, под разговоры — компании-то и не было. Один, вечерами, в съёмных квартирах чужих городов, где никто меня не видел и не остановил бы. И вот что было самое скверное в этом, самое разрушительное: пьяный, я снова лез решать проблемы бизнеса. Открывал те же таблицы, ту же переписку. Потому что алкоголь на пару часов давал мне ровно то, чего давно не было в трезвом состоянии, — энергию. Фальшивую, занятую у завтрашнего дня под грабительский процент, но в моменте неотличимую от настоящей. Под ней снова казалось, что я могу, что я опять горю, что вот сейчас найду выход, который трезвым не находился. Я мог просидеть так ещё одну ночь напролёт, листая цифры, что-то печатая, чувствуя себя живым и деятельным. А наутро от всей этой ночной «работы» не оставалось ровным счётом ничего полезного — кроме тяжёлой головы, испорченного дня и ямы чуть более глубокой, чем была вчера вечером.

Пишу я это не как лайфхак, не как «вот так я держался, попробуйте». Ровно, диаметрально наоборот. Это не способ продержаться на дистанции — это способ продлить агонию и заодно методично разрушить себя, заплатив за иллюзию энергии настоящим здоровьем. И если вам прямо сейчас, в трудный момент, мелькает мысль, что «ну, чуть-чуть, для энергии, чтобы дотянуть» — это рабочая схема, я очень, по-человечески прошу: поверьте на слово тому, кто так делал и кто за это заплатил. Это не топливо. Это анестезия. А под анестезией ты не лечишься и не работаешь — ты просто перестаёшь чувствовать, как сильно тебе плохо, и поэтому пропускаешь момент, когда надо звать на помощь.

И, к слову, чтобы снять с этого лишний груз стыда: я в этом не уникален — и вы, если вдруг оказались в чём-то похожем, тоже не одиноки и не бракованные. Психиатр Майкл Фриман специально изучал предпринимателей как группу — и обнаружил неприятную закономерность: у них примерно вдвое выше риск депрессии и втрое выше — проблем с веществами, чем у обычных людей в среднем. Семьдесят два процента основателей в его выборке так или иначе сталкивались с ментальными трудностями46[12]. Почти трое из четверых. Я привожу эту цифру не чтобы оправдаться задним числом, мол, такая профессия, что поделать. Я привожу её, чтобы снять с вас лишний, ненужный стыд, если вы вдруг там были или окажетесь. Это не редкая постыдная личная слабость, которая случилась с вами одним, потому что вы плохой. Это, по сути, профессиональная болезнь ремесла, такая же, как у шахтёров — лёгкие. Просто о ней не принято говорить вслух, потому что она не вяжется с глянцевой картинкой героя-основателя.

В итоге я закрыл бизнес. Поздно, дорого, измотанным до состояния выжатой тряпки — но всё-таки закрыл. Сам, своими руками, не дожидаясь, пока он закроется об меня.

Точнее, если быть совсем аккуратным в фактах, бизнесов было два, и закрывались они не разом, а по очереди. Первым я закрыл китайский: там разом навалились проблемы со счетами и юридические сложности местного характера, и тянуть дальше стало просто физически невозможно — рычаги один за другим переставали работать. Гонконгский держался заметно дольше, и там я, надо сказать, многие проблемы как раз сумел решить, распутать, — но общая картина от этого не менялась. Вся эта история целиком, оба дела, тянулась почти три года и измотала так, что этого запаса усталости хватило бы на десятерых.

Из самой процедуры закрытия я вынес одну очень практичную, без всякой философии и лирики, вещь — про то, на кого и на что всё оформлено. Когда я закрывался и стал разбирать хозяйство по частям, выяснилось, что очень многое держалось вовсе не на мне и не в моих руках: аккаунты в сервисах, доступы, домен. И как только дело пошло к концу, всё это посыпалось. Часть моих аккаунтов попросту увели — увидели, что хозяин ослаб, и забрали. А домен, тот самый, с именем продукта, который я так любил, — я просто перестал оплачивать. Платить за него стало незачем и, честно говоря, не на что. И освободившийся адрес тут же, в считаные дни, кто-то перехватил, как стервятник. Где-то прямо сейчас живёт чужой, посторонний сайт на том самом адресе, который ещё недавно был моим делом, моим именем, моей гордостью. Мелочь на фоне всей остальной катастрофы? Наверное, да, объективно мелочь. Но именно эта мелочь почему-то добила меня окончательно. Последний гвоздь, который заходит тихо, но именно после него крышка закрывается совсем.

Безысходность — и неожиданное облегчение

Вот тогда я и почувствовал то состояние, которому долго потом не мог подобрать точного слова. Безысходность. Не боль и не злость — эти двое хотя бы живые, они хотя бы куда-то тебя двигают, толкают, дают энергию хоть на что-то. А безысходность — это когда движения нет вообще, ни в какую сторону. Когда тебе кажется, что выхода из комнаты просто не существует в природе — и не потому даже, что дверь заперта, а потому, что и комнаты-то больше нет, и стен нет, и тебя самого в ней толком нет, и совершенно непонятно, кто это вообще сидит и читает эти таблицы в четыре часа утра в очередном безымянном чужом городе. Растворение, а не боль.

И ещё одна честная деталь под конец, без которой вся картина была бы враньём по умолчанию. Облегчение, когда я наконец-то закрылся, когда поставил последнюю подпись, — пришло сразу, моментально. Груз, который я таскал на плечах больше года, упал в ту же секунду, и я физически почувствовал, как распрямляется спина. Это правда. Но это совершенно не значит, что всё забылось и прошло бесследно. Флешбеки накрывают меня до сих пор, спустя время: внезапно, посреди обычного спокойного дня, без всякого повода, я снова на одну секунду оказываюсь там — в той комнате, с той таблицей, в четыре утра. Так что не верьте красивым людям, когда они говорят, что после закрытия «отпускает и всё забывается». Отпускает — да, чистая правда, и это огромное облегчение. Забывается — нет. И это, пожалуй, тоже надо знать заранее.

Я долго думал, честно колебался, заканчивать ли эту главу прямо здесь — на самом дне, без утешения. И решил: да, заканчивать здесь. Вранья и фальшивого света в конце тоннеля и так с избытком хватает в чужих красивых постах, и я не хочу подсовывать вам быстрый утешительный финал ровно там, где у меня самого его в тот момент не было и в помине.

Выход был, я забегаю вперёд. Но начался он не здесь, не на этом дне, и совсем не там, где я его так старательно искал. Об этом — следующая глава.

Глава 6. Второе дыхание

Забудьте про музыку и огонь в глазах

Когда вы слышите словосочетание «второе дыхание», вы, скорее всего, представляете себе что-то красивое и киношное. Раннее утро, чашка кофе на подоконнике, человек медленно встаёт с колен, расправляет плечи, поднимает голову, в глазах загорается огонь, на фоне нарастает воодушевляющая музыка. Камера отъезжает. Сейчас он встанет и всем покажет.

Забудьте. У меня так не было. Совсем не так.

Моё второе дыхание началось не с огня в глазах и не с музыки, а с банального, некрасивого барахтанья. С октября по декабрь я искал хоть какую-нибудь работу и хватался буквально за всё, до чего мог дотянуться руками, без разбора. Пробовал снова быть учителем. Пробовал репетиторство, брал учеников. Сам себя продвигал, как умел, неуклюже. Снимал какие-то видео. Я был в точности похож на тонущего, который хватается сразу за все доски и обломки подряд, не выбирая, потому что не знает заранее, какая из них выдержит его вес, а какая уйдёт под воду вместе с ним. И, к слову, к этим самым доскам я тянулся не впервые в жизни — это был знакомый жест. Ещё студентом я репетиторствовал в университете, чтобы банально выжить и было на что есть, и полгода преподавал в колледже. Так что особым унижением, падением на самое дно гордости, для меня это не было — скорее уж возвращением к давно знакомому, к тому, что руки помнят.

И знаете что? Помогало. По чуть-чуть, понемногу, не сразу. Каждая отдельная доска чуть-чуть, на сантиметр, держала меня на плаву. Один урок приносил немного денег — не спасение, но на еду. Видео приносило немного внимания и ощущение, что я ещё существую для мира. Репетиторство давало то самое тихое чувство, что я ещё кому-то нужен, что от меня ещё есть польза. Ни одна из этих досок по отдельности не была спасением, ни одна не вытаскивала меня из воды целиком. Но все вместе они делали главное — не давали окончательно пойти ко дну. А в том состоянии, в котором я тогда был, «просто не утонуть сегодня» — это, поверьте, очень и очень много. Это, по сути, всё.

И вот что я тогда заметил, барахтаясь, — наблюдение, которое потом не раз меня выручало. Когда тебе по-настоящему плохо, ты инстинктивно ждёшь одного большого спасения. Одного решения, одного звонка, одного шанса, который разом всё переломит и вернёт на место. Ты высматриваешь на горизонте корабль. А по факту меня сначала держал на плаву вовсе не корабль и не одна большая чудо-доска. Меня держал десяток мелких, невзрачных досочек, ни одна из которых не выглядела как спасение. Именно они, эта мелочь, а не великие планы и не красивые замыслы, не дали мне утонуть в самый чёрный момент. Запомните это на свой чёрный день: спасение чаще приходит россыпью мелочи, чем одним большим кораблём.

А настоящее, глубокое дыхание пришло оттуда, откуда я его совершенно не ждал. С первого настоящего заказа.

Ко мне пришёл клиент с приложением, под завязку нашпигованным багами. Сделали это приложение, как сейчас принято говорить, вайб-кодеры — люди, которые «накодили по вайбу» на пару с ИИ: быстро, дёшево, красиво на вид, и на демонстрации всё бойко работает и мигает. А внутри, под красивой обёрткой, — серьёзные, фундаментальные архитектурные ошибки. Не опечатки в коде, не мелкие баги, которые правятся за час. А кривые решения в самом основании, на которых стоит всё здание, — и которые неизбежно обрушивают это здание, как только на него встаёт реальная нагрузка. Хранилище медиафайлов устроено не так. База данных спроектирована не так. Снаружи всё блестит и продаётся, внутри — труха и щепки. И вся эта конструкция начинала предсказуемо сыпаться ровно в тот момент, когда приложением начинали по-настоящему, всерьёз пользоваться живые люди, а не три человека на демке.

Меня позвали именно это чинить — разгребать. И вот в тот самый момент, когда я открыл их код, вчитался и с одного, по сути, взгляда увидел, где у них всё развалится, в каком именно месте и почему именно там, — я впервые за долгие, долгие месяцы серого ничто вдруг почувствовал, что дышу. Полной грудью. Просто потому, что снова занимался тем, что умею, и видел то, чего не видят другие.

С этого первого заказа всё и завертелось, покатилось дальше само. За ним пришёл следующий, потом ещё один, потом ещё, по сарафану, — и я незаметно втянулся в заказную разработку с ИИ сразу для нескольких компаний. И вот что забавно и важно одновременно: для меня это вообще не ощущается как «работа» в тяжёлом смысле слова, как повинность с понедельника по пятницу. Разработка приносит мне настоящее удовольствие — это для меня скорее работа-хобби, занятие, к которому тянет само, без принуждения, в которое проваливаешься и забываешь про время. Может, именно поэтому я к ней так легко и вернулся — не как к ярму, которое надо тащить, а как к тому, что умею и искренне люблю делать.

Почему именно это меня вытащило — починка чужого кода, — а не урок английского и не очередное видео? Я потом долго об этом думал и, кажется, понял.

Потому что это вернуло мне меня. Провал, обрушившись, забрал у меня очень многое: бизнес, домен, аккаунты, деньги, уверенность в себе, нормальный сон. Длинный список. Но он, как выяснилось в тот момент над чужим кодом, не сумел забрать одну-единственную, зато самую главную вещь — ту, ради которой я вообще пришёл в эту профессию десять лет назад и остался в ней. Инженерное чутьё. Способность посмотреть на сложную систему — и увидеть, физически почувствовать, где именно она треснет под нагрузкой и почему. Этому нельзя «накодить по вайбу» за вечер. Этого не выдаст и не подделает никакая красивая демка. Это и есть та самая, ключевая разница между «выглядит готовым» и «выдержит реальных живых людей». Та самая разница, которую я, к своему стыду, в собственном-то продукте не всегда чувствовал вовремя — был слишком влюблён, чтобы видеть трезво. А тут, в чужом коде, без всякой влюблённости, почувствовал мгновенно, с первого взгляда. И в ту секунду понял про себя важное: я не пустой. Я не выгорел дотла. Я по-прежнему умею то, что умеют очень немногие.

Вот это и было настоящее дыхание. Не зарплата на счету, не вернувшийся сон, не красивая речь перед зеркалом. А простое и оглушительное ощущение, что ты снова кому-то нужен — и нужен ровно за то, в чём ты настоящий, а не за маску.

Так я, абсолютно того не планируя и не строя стратегий, наткнулся на свою новую роль — и заодно на тему, к которой ещё не раз вернусь в этой книге. Рынок прямо сейчас стремительно заполняется продуктами, которые «накодили по вайбу»: блестящими и убедительными снаружи, гнилыми и хрупкими в самой архитектуре. А людей, способных прийти, посмотреть и спокойно сказать, где именно это всё рухнет и как это спасти, пока не поздно, — наперечёт, единицы. Я случайно, не метя туда, оказался одним из них. Об этом самом первом заказе — про молитвы, про медиа, про приложение, написанное в одного разработчика, которое чуть не легло под собственным весом, — будет отдельная подробная глава дальше, я её распишу по шагам. Здесь же мне важно не это, а другое: именно он, этот скромный первый заказ, а вовсе не какой-то великий новый замысел, вернул меня к жизни.

И раз уж речь зашла о том, что я в итоге из всего этого приобрёл, давайте назову вещи своими именами, без передёргиваний в обе стороны. Провал не отнял у меня инженера — наоборот, он мне заточил зрение, откалибровал оптику. Но я при этом совершенно не верю в сладкую, удобную формулу «провал — это подарок судьбы, благословение». Под этой красивой обёрткой обычно прячут вполне реальную, неоплаченную боль, делая вид, что её не было. И в обратную крайность я тоже не верю, потому что данные тут упрямы и неудобны: сам по себе крах, факт провала, следующую попытку успешнее не делает — это миф. Если уж смотреть на статистику честно, надёжнее всего будущий успех предсказывает как раз прошлый успех, а вчерашние погорельцы стартуют в новой попытке примерно вровень с зелёными новичками49[13]. Так что «закалился в неудачах» — это чаще тост, чем факт.

Что провал даёт на самом деле — так это другое, более тонкое. Он показывает тебе твои настоящие слабые места, а не выдуманные, не те, что ты сам себе придумал. И он калибрует твоё чутьё на ранние тревожные сигналы — на те самые, которые я в своём собственном бизнесе полгода подряд в упор не замечал, проходил мимо. Зато в чужом коде, на свежую голову, увидел их с первого взгляда. Вот это — реальное приобретение, а не утешительный приз.

Психологи, которые изучают, кто восстанавливается после краха, а кто застревает на дне намертво, называют две конкретные вещи, отличающие первых от вторых. Вера в то, что исход зависит от твоих собственных действий, а не от слепого злого рока. И вера в то, что ты вообще ещё на что-то годен, что-то можешь. По-научному это называется локус контроля и самоэффективность. А по-человечески — это просто ощущение «я не щепка в потоке, я ещё гребу сам». И возвращается это ощущение, что характерно, не от великих планов и не от вдохновляющих книг, а от маленькой, конкретной, реальной работы, которую кто-то живой у тебя принял и за которую сказал тебе спасибо. Сначала урок. Потом видео. Потом первый починенный проект. По одному кирпичику, не быстрее.

Так что же такое второе дыхание

Так что же это такое — второе дыхание, если выкинуть музыку и огонь в глазах? Это вовсе не героический момент, когда ты с рыком поднимаешься и идёшь крушить. Это куда тише. Это момент, когда ты вдруг замечаешь, что снова можешь дышать. Просто дышать, спокойно, полной грудью, без камня на груди. И всё.

И ещё одно, важное, чтобы не соврать вам и тут. Ты не «вернулся сильнее, чем был» — это опять чужой красивый пост, ещё одна удобная формула. Ты вернулся не сильнее. Ты вернулся другим. Тише. Трезвее, во всех смыслах этого слова. С рабочим, отлаженным детектором вранья, направленным теперь в первую очередь на самого себя, а уже потом на чужие красивые демки. И с твёрдым, выстраданным знанием, что ремесло, ради которого ты когда-то пришёл в профессию, — вот его-то никакой провал, никакая катастрофа у тебя отнять не смогли. Его не увели вместе с аккаунтами, не перехватили вместе с доменом.

И вот с этого самого места — уже можно начинать заново. Не потому, что ты кому-то обязан немедленно вскочить и строить новую блестящую империю взамен рухнувшей, нет. А потому, что ты наконец-то перестал быть обломком прошлой, перестал плавать лицом вниз. Ты снова человек, который гребёт. И теперь, отдышавшись и встав на ноги, можно наконец спокойно, без дрожи в руках, обернуться и посмотреть назад — на оба моих бизнеса, на Китай, на Гонконг, на всё то, что я там успел сделать и чего там, по незнанию, не сделал, — и разобрать всё это по косточкам. Холодно и честно. Что именно и почему пошло не так. Без надрыва, без слёз, без самобичевания — ровно так, как и положено разбирать завалы, когда уже не больно их трогать.

С этого спокойного разбора мы и начнём дальше.

Глава 7. Китай: когда тонет не идея, а рынок

Скажу фразу, от которой у меня самого внутри что-то приятно щёлкает, даже сейчас: «У меня была компания в Гонконге». Послушайте, как она звучит, как ложится на язык. В ней слышится международность, налоговый рай, лес небоскрёбов над бухтой, ощущение большой лиги, куда пускают не всех. Скажешь такое в разговоре — и собеседник смотрит на тебя чуть иначе. А у меня их было даже две — ещё одна в Китае, на материке. Звучит уже почти как у героя делового журнала.