Сегодня я закрыл компанию. Как продают дохлую мышь и что бывает когда ее никто не купил

Так в голове у каждого из нас поселяются целые колонии «фактов», за которые никто не отвечает: что мозг мы используем на десять процентов (нет), что золотая рыбка помнит три секунды (нет), что девять стартапов из десяти неизбежно умрут (как сейчас увидим — тоже нет). Все они держатся на одном-единственном основании — на том, что их много-много раз сказали вслух. И всё. Под ними нет фундамента, есть только эхо.

Что говорят настоящие данные

Так вот, я наконец чек запросил — пошёл и посмотрел, откуда взялись эти девяносто. И выяснилось, что надёжными данными «90%» попросту не подтверждается. По статистике Бюро трудовой статистики США — а это не блогер с курсом, а сухая государственная контора, которой незачем вас пугать или вдохновлять, — за пять лет закрывается примерно 48% бизнесов34[7]. Не девяносто. Почти половина доживает до пятилетия и идёт дальше. Да, около 20% уходят уже в первый год, тут спору нет, первый год самый смертельный. Да, к десятому году выживших становится ощутимо меньше. Но «девять из десяти умрут» — это не факт. Это страшилка. Удобная: красиво звучит со сцены, придаёт выступающему вид бывалого воина и заодно мягко отбивает у части зала желание вообще пробовать — а значит, оставляет рынок чуть свободнее для тех, кто всё-таки попробует.

Почувствуйте эту разницу на вкус, не проскакивайте мимо. «Провалится почти каждый» и «выживет примерно половина» — это не уточнение цифры, это два разных мира, в которых вы живёте по-разному. В первом вы заранее записаны в список проигравших, ещё ничего не начав, — статистика уже похоронила вас вместе с девятью из десяти. С таким настроем и стартовать странно: зачем, если приговор зачитан? Во втором у вас в руках честная монетка. Орёл или решка, примерно поровну. И провал в этом мире перестаёт быть позором — просто потому, что перестаёт быть аномалией. Он становится одним из двух нормальных, ожидаемых исходов, выпадающих половине старательных, неглупых людей. А того, что случается с половиной, стыдиться так же бессмысленно, как стыдиться дождя.

Три вопроса к любой цифре

С тех пор любой цифре — что пугающей, что окрыляющей — я задаю три коротких вопроса. Они отсеивают чушь лучше любого образования.

Первый: кто считал — и не продаёт ли он мне что-нибудь этой самой цифрой? У того, кто зарабатывает на вашем страхе, и у того, кто зарабатывает на вашей надежде, цифры будут разные, и обе кривые.

Второй: кого именно считали — какую выборку, в какой стране, в какие годы, по каким критериям туда попадали? «Стартапы» в Кремниевой долине и «ИП Иванов, цветы у метро» — очень разные звери, а в одну страшную цифру их сваливают вместе.

Третий, самый коварный: что вообще назвали тем словом, которым пугают? Что в этом исследовании посчитали «провалом»? Закрытие с долгами и слезами — или спокойную продажу бизнеса и выход в кэш с прибылью? Потому что очень часто в страшную цифру «провалов» записывают и тех, кто просто закрыл лавочку, потому что нашёл занятие поинтереснее, переехал или продался конкуренту за хорошие деньги.

Три вопроса, тридцать секунд молчаливого подсчёта — и тяжёлая дубовая мебель в голове внезапно начинает шататься и оказывается фанерной декорацией.

Теперь про сам этот «шаг назад» — уже не по статистике, а по моей собственной шкуре. Я его сделал. После того как всё закрылось, отгремело и осыпалось, я вернулся к работе под заказ — стал просто писать код для нескольких компаний. К тому самому ремеслу, от которого когда-то гордо, со вздёрнутым подбородком ушёл «навсегда», потому что был свято уверен: настоящему человеку дела не место среди исполнителей, его место — во главе, с табличкой «основатель» на двери.

Первые дни после возвращения были странные. Я ловил себя на том, что внутренне сжимаюсь и жду подвоха — вот сейчас кто-нибудь напишет в чат, между делом, с усмешкой: «А, это тот самый, у которого не получилось? Что, обратно к нам, в окопы?» Я даже репетировал ответ. Правда репетировал — придумывал, как держать лицо, каким тоном спокойно сказать «да, не пошло, бывает» и не покраснеть. Готовился к удару, которого ждал отовсюду. Знаете, кто нанёс этот удар? Никто. Совсем никто. Всем было абсолютно, обезоруживающе всё равно. У каждого свои задачи, свои дедлайны, своя жизнь и своя драма, в которой нет ни одной свободной роли для моей. Моя личная катастрофа, которую я носил как клеймо на лбу, для окружающего мира весила ровно ноль граммов. И это оказалось отдельным, ни на что не похожим освобождением — обнаружить, что огромный зал, перед которым ты так мучительно стыдился выйти, на тебя за всё это время даже ни разу не посмотрел. Он был занят собой. Он всегда занят собой. Стыд, как выяснилось, почти всегда — спектакль для зала, которого нет.

И тут важная оговорка, чтобы меня не записали в проповедники фриланса. Кто-то после провала возвращается в обычный найм, на зарплату, — и это абсолютно нормально и достойно, и я ни на грамм не считаю это ступенькой ниже. Я лично вернулся не совсем туда: я ушёл во фриланс, в заказную разработку, и об этой двери будет отдельная глава, потому что и она не так проста, как на фото с кокосом. Но суть здесь одна, и она не про форму занятости. «Вернуться к работе на кого-то» — в любом виде — это не позор и не конец пути. Это значит снова стать просто инженером. Человеком, с которого разом сняли пять чужих профессий, что он тащил как основатель, и весь свинцовый груз тонущего бизнеса в придачу. И найм, и фриланс — это инструмент. Иногда — способ просто выжить и спокойно зализать раны, не делая вид, что не больно. Иногда — способ твёрдо встать на ноги для следующей попытки. А иногда — просто хорошая, честная работа, которую незачем перерастать.

Так что бояться надо не найма и не возврата в него. Бояться надо совсем другого — ярлыка, который вы в какой-то момент наклеиваете на себя сами и из-за которого потом годами отказываетесь даже от разумных, спасительных шагов. Но прежде чем добраться до ярлыка, стоит честно заглянуть в ту самую дверь, которую так красиво рисуют на фотографиях с балконами и пляжами. В дверь с золотой надписью «свобода». Во фриланс.

Глава 3. Фриланс: свобода с подвохом

Вы наверняка видели это фото. Может, даже сохраняли когда-то в папку «вдохновение». Ноутбук на загорелых коленях, на заднем плане — бирюзовый океан до горизонта, чья-то расслабленная рука с кокосом, из которого торчит трубочка, и подпись в духе «мой офис сегодня». Свобода. Сам себе начальник. Работаешь, когда хочешь, откуда хочешь, и никто не стоит над душой.

Картинка красивая, и я не собираюсь её у вас грубо отнимать — в ней есть настоящая правда. Я сам после закрытия бизнеса ушёл во фриланс и телом знаю это ощущение: над тобой действительно никто не стоит, будильник можно не ставить, понедельник перестаёт быть приговором. Это не обман, это есть. Но давайте сделаем одну простую вещь, которую с такими фотографиями делать почему-то не принято. Давайте спокойно посмотрим, что осталось за кадром, чуть левее и правее красивой рамки. Потому что любое такое фото — это кадрированная правда. Не ложь — правда, но обрезанная по краям. И самое интересное почти всегда лежит именно там, куда не дотянулась рамка.

Начнём с самого приземлённого — с дохода. По опросам, около 72% фрилансеров называют непредсказуемый доход своей главной болью37[8] — не конкуренцию, не сложных клиентов, а именно качели заработка. «То густо, то пусто» — это не присказка, это буквальный режим жизни, месяц за месяцем. Один месяц вы зарабатываете больше, чем в найме, смотрите на счёт и думаете: вот оно, я был прав, что ушёл. Следующий месяц — глухая тишина. Ни одного заказа, телефон молчит. И вы сидите с тем же ноутбуком, но уже без кокоса, и считаете в столбик, на сколько недель хватит подушки.

Кстати, о подушке: исследования говорят, что около трёх из пяти американцев — примерно 59% — не смогли бы из своих сбережений покрыть внезапный расход в какую-то тысячу долларов39[9]. В тысячу. А у фрилансера, с его вечными качелями, этот и без того тонкий запас обычно ещё тоньше, потому что в жирные месяцы рука тянется потратить, а не отложить. Это совсем не та беззаботность, что обещает пляж. Это, скорее, канатоходец без сетки, который улыбается в камеру ровно до первого порыва ветра.

Я это знаю не по чужим опросам. Я это прожил сам — в те самые серые осенние месяцы после закрытия компании, когда вернулся к коду под заказ и думал, что уж теперь-то, с моим опытом, всё будет ровно. Первый жирный месяц меня чуть не обманул. Заказов прилетело сразу несколько, на счёт упало заметно больше, чем я когда-либо видел в найме, и я поймал ту самую эйфорию прямо с глянцевой фотографии: всё, свободен, зря я раньше боялся. А потом пришёл месяц-тишина. Ни одного нового проекта. И я, взрослый мужик, переживший закрытие двух компаний, человек, который вроде всё про это понимает и сам сейчас вам объясняет, — ловил себя на том, что обновляю почту по двадцать раз на дню. На всякий случай. Вдруг там что-то появилось за те пять минут, что я не смотрел. Не появлялось. И эйфория превращалась в ту самую арифметику в столбик.

Воронка, которая всегда пустеет

Дальше — вечный поиск. Около двух третей фрилансеров честно признаются: находить достаточно работы тяжело40[10]. И вот в чём главная подлость, которую снаружи не видно: искать новых клиентов приходится не вместо работы, в свободное время, а одновременно с ней, поверх неё. Вы делаете текущий проект, выкладываетесь, горите им — и параллельно, той же головой, должны наполнять воронку на следующий месяц. А голова одна. И вот вы закончили проект, выдохнули, гордо подняли голову, чтобы оглядеться, — а воронка-то пустая. Потому что весь прошлый месяц вы были по уши заняты работой и забыли её наполнять. И всё начинается сначала, с холодного поиска. Потому что вы тут не просто исполнитель. Вы одновременно исполнитель, отдел продаж, отдел маркетинга, юрист, бухгалтер, служба поддержки и тот, кто моет посуду в офисе, которым стала ваша кухня. Угадайте, на что при таком многоборье хронически не остаётся времени? Правильно — на ту самую любимую работу, ради свободы заниматься которой всё и затевалось.

А почему воронка раз за разом оказывается пустой, хотя вы вроде неглупый человек и всё про это знаете? Тут работает ровно тот же фокус мозга, с которого началась эта книга, — его любовь к осязаемому «сейчас». Пока заказ есть, будущего месяца как будто не существует — он далеко, туманный, его не пощупать. А текущий дедлайн — вот он, дышит в затылок, у него есть лицо и срок. И мозг, поставленный перед выбором, всегда выберет дышащее в затылок сейчас в ущерб выдуманному потом. Поэтому продажами фрилансер занимается не загодя, а когда уже припекло, когда воронка пуста, — то есть с опозданием ровно на один голодный месяц. И будет переживать этот месяц снова и снова, пока не поймёт механизм и не перехитрит сам себя.

И, наконец, выгорание — самая тихая засада. Цифра меня не удивила, потому что я видел это вблизи, на себе и на знакомых: около 59% фрилансеров сообщают о симптомах выгорания42[11]. Почему их так много? Да потому что у наёмного сотрудника есть встроенные предохранители, которые он не ценит, пока они есть. Оплачиваемый больничный — заболел и лежишь, и тебе платят. Отпуск — уехал, и зарплата капает. Где-то закон, защищающий от переработок, и начальник, который сам не хочет, чтобы ты сгорел. У фрилансера нет ничего из этого. Совсем. Перестал работать — перестал зарабатывать, без амортизации. И поэтому он работает больным, через силу. Работает уставшим, когда уже всё плывёт. Работает в десять вечера во вторник, потому что клиент написал час назад и ждёт ответа к утру, а отказать страшно — вдруг уйдёт. Граница между «работой» и «жизнью» у фрилансера не размывается потихоньку, как пугают в статьях про офис. Она исчезает совсем, потому что офис теперь — его собственная кухня. А кухня эта не закрывается на ночь и не уходит в отпуск. Свет в ней всегда горит.

Три предохранителя

Жить со всем этим можно — и даже хорошо жить, я не пугаю, а предупреждаю, — но только если знаешь про засаду заранее и сам ставишь предохранители вместо тех, которых тебя лишили. Три вещи я вынес из своих тихих месяцев, и они стоили мне дорого, так что забирайте бесплатно.

Первое: подушку считай не в рублях, а в месяцах. Не «у меня отложено столько-то тысяч», а «мне хватит на столько-то месяцев при нулевом доходе». Если этих месяцев меньше трёх — ты не свободный человек, как бы ни хотелось так себя называть. Ты заложник следующего заказа, и любой клиент это чувствует и диктует условия.

Второе: поиск клиентов — это не аврал, а гигиена. Что-то, что делаешь регулярно и без надрыва, как чистишь зубы. Воронку наполняй, пока работа есть и пока не припекло. Скучно, неприятно, всё внутри сопротивляется — но именно это убирает голодные месяцы.

Третье, самое контринтуитивное: цену поднимай раньше, чем кажется, что пора. Намного раньше. Дешёвый фрилансер парадоксально завален работой по горло — и при этом всё равно нищий и вечно уставший. Завален именно потому, что дёшев, а нищий потому, что дешёвая работа съедает всё время, и продать себя новым, дорогим клиентам уже физически некогда. Он бежит в колесе всё быстрее, а колесо стоит на месте.

Я рассказываю это вовсе не чтобы отговорить. Фриланс — отличная дверь, особенно как переход, как способ осторожно попробовать самостоятельность, не сжигая разом все мосты; я сам вошёл в неё ровно так, после катастрофы, и она меня вынесла. Просто за словом «свобода» на этой двери мелким шрифтом дописано «нестабильность» и «теперь ты сам себе вообще всё». И хорошо бы прочитать этот мелкий шрифт до того, как радостно войдёшь, — а не потом, посреди пустого месяца, обновляя почту, с остывающим кокосом в руке.

А ещё за этой дверью, в глубине, поджидает ловушка похитрее нестабильности — та, что цепляется уже не к кошельку, а к голове. Стоит провести во фрилансе год-другой — и к тебе незаметно, намертво прирастает новая табличка: «Я — Фрилансер, в офис меня калачом не заманишь». И эта табличка начинает решать за тебя. Вот про таблички — и пойдёт следующая глава, самая, на мой взгляд, важная.

Глава 4. Ярлыки: кем себя назвал — тем и стал

Понаблюдайте как-нибудь со стороны, как разные люди говорят о себе. Не на собеседовании, где все наряжаются, а в обычном разговоре, за столом. Некоторые произносят про себя короткую фразу — и вы прямо физически слышите в ней большую заглавную букву, будто она высечена. «Я — Предприниматель». «Я — Наёмный сотрудник, не моё это всё, эти ваши бизнесы». «Я — Фрилансер, в офис меня калачом не заманишь». Звучит это не как описание текущего занятия, а как сообщение о породе, о неизменной сути. Будто выбито на камне раз и навсегда.

А теперь смотрите внимательно, что эта маленькая, на вид безобидная фраза тихо делает с человеком, который её про себя произнёс.

Тот, кто сказал себе «Я — Предприниматель» с большой буквы, скорее пойдёт ко дну вместе со своим тонущим делом, до последнего вычерпывая воду ведром, чем вернётся в найм, — даже когда вернуться это самый трезвый шаг на свете, и любой посторонний это видит. Почему он упирается против всякой арифметики? Потому что вернуться для него — значит не просто сменить работу. Значит перечеркнуть картинку себя, которой он дорожит. А картинку себя человек защищает куда яростнее и иррациональнее, чем деньги, здоровье и здравый смысл вместе взятые. Деньги — снаружи. А картинка — это вроде как он сам.

Тот, кто, наоборот, сказал себе «Я — просто наёмник, бизнес не для таких, как я», не попробует своё дело никогда — буквально до пенсии, — даже если у него на руках готовая толковая идея, накопления, время и поддержка близких. Всё есть. Не пробует, потому что «не моё». А кто и когда решил, что не твоё? Ты сам её и выдал себе, эту табличку. Когда-то давно. На основании чего — уже не вспомнить, скорее всего ни на основании чего: кто-то в детстве сказал, что ты «не пробивной», и приклеилось.

Я видел этот механизм совсем вблизи, в живом, конкретном человеке, и до сих пор о нём думаю. Знакомый, сильный инженер, по-настоящему толковый, не из мечтателей. Годами носил в голове идею сервиса — продуманную до деталей, с прикидками, с расчётами на салфетке; он про неё мог говорить часами, и в эти часы глаза у него горели, как у мальчишки, рассказывающего про новую игру. А на простой вопрос «слушай, так почему ты до сих пор это не сделал?» у него был всегда один и тот же ответ — мгновенный, выскакивающий раньше, чем ты договоришь: «Да не, я не предприниматель, я технарь». И всё. Точка. Дверь захлопнута, тема закрыта.

Обратите внимание: это было не «я взвесил риски и решил не лезть в это прямо сейчас». Это было «такого варианта для меня в природе не существует, и не предлагай». Идея — есть. Накопления — есть. Навык, и какой, — есть. Время — есть. Не хватало одной-единственной ерунды: разрешения самому себе считать, что предпринимательство — это в принципе и про него тоже, а не только про каких-то особенных людей с другой планеты.

Видите механизм целиком? Ярлык — это, по сути, крошечная программа, которую мозг услужливо запускает в фоновом режиме, незаметно для вас. И она тихо, без вашего ведома, заранее вычёркивает из меню целые варианты будущего. Не «я рассмотрел этот путь и сознательно выбрал другой» — а «этого пункта в меню для меня просто нет, официант его даже не приносил». И самое дорогое, что отнимает у вас ярлык, — не деньги и не время, хотя и их немало. Самое дорогое — он отнимает у вас право передумать. Право в любой момент сказать «а пожалуй, я теперь буду другим». Причём так тихо, что вы не замечаете самой пропажи — нельзя хватиться того, о существовании чего ты забыл.

У этого есть имя

У того, что тут происходит, есть точное, давно описанное имя в психологии — не я придумал. Джеймс Марсиа, развивая классические работы Эриксона об идентичности, описал и назвал особое состояние — преждевременно закрытая идентичность. Это когда человек намертво присвоил себе некую роль — но присвоил не потому, что честно прошёл через выбор, через сомнения, через примерку разных вариантов, а потому что роль ему попросту вручили готовой. Вручили родители («ты у нас технарь, весь в отца»), среда, мода, случайное слово учителя. Снаружи такой человек выглядит образцово — уверенным, определившимся, твёрдо стоящим на ногах. Позавидуешь даже. Но вся эта завидная определённость стоит на песке, потому что её ни разу всерьёз не пробовали на прочность. И держится она ровно до первого по-настоящему крупного удара. А потом, от удара, разом рассыпается — и человек впервые в жизни, часто уже в зрелом возрасте, оказывается лицом к лицу перед вопросом, от которого всю жизнь прятался за табличкой: а кто я вообще, если я больше не это?

Я знаю этот вопрос не из учебника и не из пересказа. Я стоял перед ним сам, в полный рост, — в тот период, когда закрылся мой бизнес, и роль «основателя», которую я носил несколько лет как собственную кожу, не отличая от себя, вдруг разом отклеилась и повисла. И какое-то время — те самые серые осенние месяцы — я был, честно говоря, никем. Не в том смысле, что не было работы, — работа потом нашлась, не в ней дело. А в том буквальном смысле, что я не знал, как теперь себя называть, когда спрашивают «чем занимаешься». Слово «основатель» отвалилось, а нового не было. И именно тогда, в этой пустоте, я с неприятным удивлением понял, как намертво был приклеен к одному ярлыку — и как мало, оказывается, под ним было меня самого, который остаётся, когда табличку отдирают.

Но есть и хорошая новость, и она спасительная: человек — не камень и не дерево, он не зарастает в одной форме намертво. Хейзел Маркус ещё в начале девяностых ввела красивое и точное понятие — возможные я. Идея в том, что в голове у каждого из нас живут не только образы того, кто мы есть сейчас, но и целая галерея образов того, кем мы ещё можем стать, — и эти образы будущих «я» вполне реально, измеримо тянут наше сегодняшнее поведение за собой, как буксир тянет баржу. Кем ты себя воображаешь возможным — туда потихоньку и гребёшь. А Кэрол Дуэк на целой горе исследований показала вещь простую и невероятно мощную: само убеждение, что ты в принципе способен меняться и учиться новому, уже предсказывает, будешь ли ты упорствовать перед трудностью или сдашься при первой неудаче. Причём меняться можно не целиком, не одним рубильником «я весь могу / я весь не могу». Это набор отдельных переключателей, по одному на каждую сторону жизни, и каждый из них — в вашей руке.

И уж кому-кому, а мне говорить про сменные таблички — сам бог велел. Меня по жизни кидало из стороны в сторону так, что хоть веди отдельный список. В разное время, причём каждый раз совершенно всерьёз, я собирался стать военным — и видел себя в форме. Потом учился играть на гитаре и искренне видел себя музыкантом. Потом ушёл с головой в науку — материаловедение, компьютерное моделирование физических процессов в углеродных материалах — и дошёл до аспирантуры, и почти её закончил: до конца оставалось каких-то пара месяцев, рукой подать. Но до защиты я так и не добрался — не хватило ни статей, ни, если совсем честно, желания: меня к тому моменту уже неодолимо тянуло в путешествия и в ИТ, и наука ощущалась как чужой, оставленный дом. Потом стал программистом — и видел себя инженером. Потом — предпринимателем в ИТ, и видел себя основателем. Пять разных «я», пять разных табличек на одной двери, и каждый раз мне абсолютно искренне казалось: ну вот теперь-то всё, теперь я точно понял, кто я. И каждый раз жизнь мягко, но непреклонно показывала, что это была лишь очередная одежда по сезону, а не кожа. Парень из маленького села перемерил этих одёжек немало — и ни одна не оказалась последней и обязательной к пожизненному ношению.

Так что я прошёл этот путь целиком, своими ногами. Предприниматель → провал, обвал, дно → снова разработчик, теперь под заказ → и при этом не перестал быть собой. Я просто снял один отслуживший ярлык. И — вот что оказалось труднее всего, труднее самого провала, — не стал тут же в панике приклеивать на освободившееся место другой. Не «ну всё, теперь я неудачник, который не смог». Не «ладно, значит, я по жизни просто исполнитель, не высовывайся». Вообще никак. Я разрешил себе какое-то время побыть без таблички, в этом неуютном статусе «пока не знаю». Оказалось — можно. Мир не рухнул, люди не отвернулись. Оказалось, под всеми этими наклейками всё это время был живой человек, который спокойно может быть и тем, и этим, и третьим — смотря что сейчас, в этой конкретной точке жизни, разумно и нужно.

Как поймать свой ярлык

Собственный ярлык — а он есть у каждого, и не один — я со временем научился ловить за хвост по одному простому, надёжному признаку. По фразам про себя, которые вылетают мгновенно, на автомате, тем особым тоном, каким говорят очевидное, не требующее доказательств. «Да я не такой». «Это вот не для меня, это для других». «Я человек, который никогда…», «я человек, который всегда…». Сама эта мгновенность ответа — и есть главная улика. Потому что там, где по-хорошему должно стоять взвешенное, продуманное под ситуацию решение, вместо него лежит готовый штамп, который не глядя шлёпают на любой подходящий случай.

И, поймав себя на таком штампе, я научился задавать ему ровно тот же вопрос, что и бодрым лозунгам из первой главы, — простой и безжалостный: а откуда это, собственно? Я это правда сам выбрал, обдумал и решил — или мне это когда-то выдали готовым, а я просто не стал спорить, взял и понёс дальше как своё? И чаще всего, копнув, я обнаруживал, что под табличкой нет никакого фундамента, никакого настоящего решения. Есть только многолетняя привычка её носить, тяжесть которой ты уже и не замечаешь.

Эту огромную тему — как именно идентичность управляет людьми изнутри и как научиться этим осознанно пользоваться, а не быть управляемым, — я подробно разбираю в отдельной книге, «Образ я. Как идентичность управляет людьми и что с этим знанием делать». Кому после этой главы стало интересно копнуть глубже — вам туда. Здесь же мне важно донести одно, и ради этого, по сути, написана вся эта вступительная часть, всё было разбегом к этой мысли. Дальше я расскажу, как именно вернулся к работе после провала, со всеми подробностями. И я очень не хочу, чтобы вы прочитали этот рассказ как историю поражения, как исповедь сломавшегося. Это не она. Это история человека, который просто сменил роль, переоделся, — и пошёл дальше. А роль — повторю ещё раз, потому что это и есть главный нерв всего разговора, — не приговор и не клеймо. Это одежда. Её можно снять и переодеть. И, переодевшись хоть пять раз, остаться собой.