Лабиринты моей Души. Книга первая

Крепостные же были собраны в дорогу ничуть не хуже своих господ. Словно наёмные слуги, получающие жалование от своей службы.

Поговаривали, что Ольга Андреевна подготовила каждому, кем семья владела, вольные и княгиня Александра все их подписала. А затем холопы стали просто слугами, с которыми был заключён договор найма и которым вменили их обязанности под расписку; им действительно начислялась и выплачивалась заработная плата.

«-… бесприданницы, не владеющие ни одной крестьянской душой…, совершенно не стремящиеся к браку, отвергнувшие все его соседские, добрые приглашения, и покидающие своё единственное имение».

К этой тайне тянуло с неимоверной силой. Её хотелось познать, прикоснуться, услышать и понять, а возможно и узнать на вкус.

Ему казался этот поцелуй ночами и серые с зеленью глаза пытались о чём-то сказать. Они преследовали его.

— Дашенька, — шептали губы в темноте, а тело горело от вожделения.

А утром, он, конечно же, отдавал холодный отчёт себе в том, что никогда не посмеет связать свою жизнь с опальным княжеским семейством. Его карьера и судьба малолетнего сына, что Мари даровала ему, отдав свою жизнь, для него совсем не безразличны.

Но ведь нуждаясь женщины, во всяком случае, многие из них, готовы на связь- ни к чему не обязывающую и в то же время весьма выгодную для них.

И он вновь спешил в лес, прогуливая свою гончую. Его влекло в таинственный подлесок на холме.

Решение послать соглядатая вслед обозу возникло будто из ниоткуда.

«-… в Первопрестольной они явно не задержаться, неужто в Питер собрались? Вымолили у императрицы-таки прощение, нищие, а туда же».

***

Отправляясь в дорогу, мы в который раз убедились, что всё рассчитали верно. Неспешна была погрузка. Всё обязательно записывалось и учитывалось.

Встревоженные люди, не понимающие почему, мы именно таким образом оставляем имение, с застывшими вопросами в глазах пытались найти на них ответы в наших поступках, фразах и выражении лица.

Жданка в тёплом платье и жакете маленькой гувернантки не отходила от меня и бабушки ни на шаг. Ловя фразы на английском и французских языках, слушая наши разговоры о том, что во Владимире придётся задержаться примерно на сутки, она вероятно обо всём рассказывала матушке.

Крестьянские семьи, сплотившись, благодарные за то, что мы не бросаем их на произвол судьбы, и не продали от безденежья в конце лета, работали как для себя. Что в принципе соответствовало истине.

Всё чаще мы говорили о Муроме.

— Купечество там сильно, — шептала бабушка.

— Особенно после пожара, что уничтожил значительную часть города. Хорошо, что ветер дул не в нашу сторону. Натерпелись тогда страха.

Сергей Фомич, накладывая крестное знамение шептал молитву и твёрдо говорил, что всё сложится для нас самым лучшим образом. Что волнения ни к чему сейчас, уж коль принято решение к отъезду. А то зимовали бы как в прошлые годы в деревеньке и не было возни всей этой; но обратному ходу нет, а значит, в путь.

Кузнец Всеслав — отец Жданки, со старшим сыном заколотив двери нашей усадьбы и главные ворота толстыми досками и длиннющими, массивными гвоздями наконец-то дали знать, что можно трогаться в путь.

Итак, заехав в местную церковь и отстояв службу, чувствуя спиной взгляды и шёпот прихожан, прося создателя нашего о солнечной погоде и помощи в пути, в последний раз глянув на многострадальный лик матери Христа, уж как-то очень долго и монотонно минуя бездорожье местных подъездных путей, мы вышли-таки на Владимирский тракт.

***

Укатанная телегами, экипажами и обозами дорога среди бескрайних российских полей с виднеющимися вдали церквушками и деревянными серыми крестами, она останется у меня в памяти надолго.

Кое-где неубранные стога сена дополняли на первый взгляд скучный осенний пейзаж. Они делили просторы поля на «до и после»и почти неслышным шёпотом рассказывали свои истории о тяжком труде крестьян.

Никогда не умолкающий шум колёс и шагов, крики перелётных птиц в хрустале осеннего воздуха, неуёмные голоса детей и взрослых, мерное сопение бабушки Алекс в дрёме, всё это было определённым фоном для раздумий.

Все свои действия мы обговорили с Дашей заранее, я проигрывала наши возможные поступки в голове, старательно запоминая их.

Мы ожидали приезда во Владимир.

Где приказчик собирался нас сопровождать повсюду, а матушка Жданки в это время должна была находиться с бабушкой на гостином дворе.

На руках у Даши был основной документ дворян, значащийся за нашей семьёй со времён жизни супруга бабушки, князя Соколинского Григория Александровича, а именно: грамота на дворянское достоинство, к которой прилагался список членов семьи. Ещё в деревне, в подмосковном имении мы аккуратно внесли туда мою новую фамилию и титул, бабушка заверила всё своей подписью и печатью.

Переночевав в первую и вторую ночь на постоялых дворах, к середине третьего дня нашего путешествия мы въезжали в пригород Владимира.

Всегда сложно описывать путешествия, его тяготы и сменяющиеся раз за разом одинаковые картинки пейзажа за окном неудобного экипажа. Перед глазами плывут, гостиные и постоялые дворы, моменты расселения, принятия пищи, грязь и неудобства и, конечно же, желание отбыть на следующее утро и быстрее забиться в экипаж, с тем чтобы снова ощутить тряску и вечное покачивание, шум и голоса.

Уставшие от дороги уже к полудню третьего дня мы разглядывали удивительный, старинный город, занимающий изрезанную глубокими оврагами высокую равнинную местность на берегу реки Клязьмы.

— Небольшой, чиновничье — мещанский закуток на земле, — так охарактеризовала его со вздохом бабушка.

Что же она тогда скажет про Муром?

Вспомнит ли хоть что-то хорошее, что возможно её связывало с ещё меньшим по площади городком чем Владимир? Кроме того, конечно, что сослано туда было её семейство на долгие, долгие годы.

На северной стороне Большой улицы целый квартал заняла армада торговых рядов, отделявших от главной магистрали базарную площадь; дальше, по направлению к Золотым воротам, выступал портик церкви Николы Златовратского. Узнав у прохожих наконец-то о неплохом гостином дворе, расположившимся недалеко от центральной улицы мы решили в нём найти для себя приют примерно на сутки.

Семьи, сопровождающие нас притихшие и ищущие у нас взглядом моральной поддержки, были расселены в номера с удобствами для вольного крестьянского и торгового сословия. Мы же, расположившись этажом выше в большом номере из двух комнат наконец-то, смогли спокойно вздохнуть. Все расходы в дороге мы решили оплачивать ассигнациями. Самые низкие номиналы были отложены отдельно и служили предметом торга нашего управляющего со всеми, кому мы так или иначе должны были платить в пути.

Кое-как обмывшись в горячей воде, что приносили в ванную комнату из служебных помещений служащие гостиницы, убедившись в который раз, что все накормлены и находятся на своих местах, оставив Александру Васильевну на попечение Лукерьи и Жданки, не скрывая своего внутреннего напряжения, мы отправились в торговые ряды, наняв для этого извозчика.

— Оленька, будь осторожна, я глаз не сомкну, ожидая вашего возвращения.

— Бабушка, ну что вы право, мы вернёмся очень скоро. Что может произойти?

Она не сводила взгляда с моего украшения на груди.

— Откуда такая ценность, душа моя?

Я знала, что она спросит. Я готовила себя ко многим ответам, запоминая их на всю долгую жизнь в этом времени.

— Матушка Варвара носила при жизни, моё это теперь.

— Ты в своей то хоть вере осталась, баронесса, отчего крест православный не носишь и поклоны в храме стесняешься бить?

— Крест в укромном месте, бабушка. Я исправлюсь.

Положила ладонь на грудь. Услышав мой утвердительный ответ, вздохнув и откинувшись на подушки, прищурившись, она будто утонула во времени.

Это было сравнительно близко, можно было и не платить извозчику медные монеты, сэкономив хотя бы на транспортных услугах, но Сергей Фомич настаивал именно на таком средстве передвижения до места, где вовсю бойко шла торговля.

Владимирские торговые ряды имели два этажа.

Увлечённо разглядывая всё вокруг, мы искали лавку ювелира — менялы. Три золотые монеты Франции, разные по достоинству, лежали у меня в кошеле. В голове крутилась примерная сумма серебром, которая должна была оказаться у нашей семьи в руках. Кругом шла голова от звука многочисленных голосов, которые предлагали свой товар, спорили о цене, соглашаясь, хлопали по рукам и сплёвывали на пол.

Скрывая свою растерянность за высокомерностью родовитости, опустив густую траурного цвета вуаль на лицо, выпрямив спины мы, не спеша, продвигались за своим приказчиком.

Уверена, нас провожали взглядами, уверена, что про нас говорили. Но всё это виделось так для меня, потому что было впервые в подобном месте.

«-… а после, мы привыкнем»,- шептал разум.

— Привыкнем ко всему: к лаптям на ногах крестьян и нечеловеческому обращению с ними, к кускам мяса, что лежат не во льду и без холодильников прям на деревянном столе мясника, и тут же считаются деньги. К той голове огромного кабана, что смотрит на покупателя мёртвыми глазами и связке на балке, живших ещё вчера уток; к крови, что стекает на землю с прилавка и странному запаху рыбы, от которого кружится голова, привыкнем, — шептали мои губы.

Страшно было, что все эти люди совсем не догадывались о том, что буквально через год Владимирское ополчение будет сторожить тракт от Москвы до их города, предприняв все усилия чтобы не, пропустить врага дальше. Что будут прятать иконы из московских церквей в Муроме и жечь в столице врага.

Голова шла кругом, рука неосознанно тянулась к взмокшему виску.

Моё состояние не ускользнуло от внимательного взгляда приказчика.

— Ваше сиятельство, вам нехорошо?

— Нельзя ли поторопить события Сергей Фомич, хочется на свежий воздух. Возможно ли ювелиру назначить встречу в отеле?

Незнакомое слово уже не резало слух пожилого мужчины. Девочка, родившаяся в России и выросшая в Лондоне, она порой выражалась очень непонятно, мешая слова только ей угодным способом. Вздыхала княгиня, хмурилась Дарья Алексеевна, а простой люд взирал на неё с надеждой. Слушая эту тарабарщину, удивлённо порой разглядывая шуструю Жданку, которая уж очень быстро превращалась в камеристку и чуть ли не подружку миледи. Они не верили в свои вольные, пока сами не увидели бумаги с подписями её сиятельства.

— Соберётесь уехать насовсем, сообщите нам об этом за два месяца, вам будет выплачена заработная плата за отработанное время вот с этой даты на документе и выдана вольная.

А далее их учили складывать буквы в слова и цифры на банкнотах ассигнаций, будто готовя к самостоятельной жизни. Но уезжать никто не хотел. Лучше быть прислугой в хорошем, возможно, совсем небогатом доме, но зато с проживанием и питанием, чем скитаться на вольной, ища работу и средства для пропитания.

Не выдержав более, мы вышли всё же с Дашей на улицу.

— Прости, мой свет. Я не справилась. Давно токсикоз не беспокоил, но запах грязной шерсти с ланолином, он просто убил меня.

— Оленька, ну что тыправо. Я не думала, что такое увидим.

Бриллианты, качнувшись в её ушах, поймали солнечный лучик и заиграли всеми цветами радуги. Эти серьги, они стали униформой для Даши. Так сказать, обязательным набором украшений для княжон — бесприданниц.

Спешивший к нам Сергей Фомич, с радостью готов был сообщить, что ювелир приедет к нам сам и мы действительно встретимся с ним в отдельном кабинете ресторации нашего гостиного двора.

Глава 11

— Прогуляемся пешим шагом, кузина, Дарья Алексеевна?

Лёгкая ирония в необычной зелени её глаз.

— Прогуляемся миледи, отчего же нет?

— Вот и парк будто специально для этого разбит, он простирается до самого нашего отеля, заметили?

— Правильно будет гостиничный двор, Ольга Андреевна.

— Хорошо.

Не спеша, направилась по аллее, щурясь от осеннего солнышка. С каждым шагом мне становилось легче. Тошнота отступала и казалось, что на самом деле это и есть все проблемы, которые неотступно следуют за нами уже долгое время. Жакет с длинным рукавом, отороченный тёплым мехом стриженой чёрной норки, хорошо согревал спину. Тот, же реанимированный нами с Дашей, мех был пущен по краю шляпки и воротника жакета.

— Сергей Фомич сопроводите нас, пожалуйста. Ольге Андреевне сейчас лучше пешком пройтись.

Бывший наш крепостной, а ныне вольнонаёмный мужчина и оттого уверенный в себе и спокойный за будущее своих внуков, уже привыкший к уважительному обращению; не спеша, вышагивал за нами на небольшом отдалении. Казалось, мы все были отстранёнными и будто ещё в своём имении на «аглицкий манер»как поговаривали в округе; погруженные в думы только о переезде.

Но именно в этот момент нашему приказчику удалось приметить следящего за нами казака, немолодого и весьма неприметно одетого, коего он встречал на постоялом дворе в первую ночь нашего путешествия и видывал в пути верхом. Казак старательно смешивался с прохожими, что сновали от рыночной площади к гостинице и жилым домам. Не выделяясь, однако он следовал за нами уже долгий промежуток времени.

Сергей Фомич, наблюдая за ситуацией, иногда останавливаясь, чтобы поправить голенище старенького, но начищенного до блеска сапога, или, закинув голову, сверял по солнцу время, не показывая вида, сращивал всё в своей голове.

А далее не желая моего беспокойства он спустя полчаса после нашей прогулки по парку, тихонько докладывал Даше о своих подозрениях.

— Служивых нужно нанять, ваше сиятельство, до самого Мурома. Его точно заслали, он следует за нами от самого нашего имения. Выведывает и высматривает всё. Добра везём немало, весь урожай почитай сложен в подводах, и с приездом леди из Лондона положение наше улучшилось, это заметно со стороны.

Его взгляд остановился на украшениях княжны.

Отметив это, Даша совсем не чувствовала себя неловко. Она расценивала эти моменты как униформу и защиту от общества. Пока ещё совсем незнакомого.

— Вы правы. Присмотритесь, при здешних монастырях, Сергей Фомич, нет ли кого из бывших раненных. Обычно выхаживают монахини таких, если их семьи далеко проживают; иногда совсем одинокие и неженатые поступают служивые после сражений, присмотритесь. Я слышала, в Абхазии были волнения, их Турция поддерживала в этом. Главное, чтобы не было пристрастия к горячительным напиткам. Это нужно у матушки настоятельницы узнать. А если служивые семейные, и того лучше. Я думала об этом. Вот и бурёнку оставили с пастухом в пригороде Владимира, беспокойно мне. Плату за службу на полгода вперёд обговорим отдельно каждому, кого наймём, но сразу. За это пусть не беспокоятся. В Муроме также нужен будет догляд за домом, одного Шороха будет недостаточно. Спасибо вам. Оленьке и бабушке пока не рассказывайте, я сама.

Я же в то время убедившись, что бабушка таки заснула в кресле, ожидая нашего прихода, переговорила со Жданкой и её матушкой. Переодевшись в более лёгкое платье, прибрала слегка отросшие волосы в причёску под домашний, более скромный чепец тёмного цвета. Женские причёски начала девятнадцатого века делались на довольно короткие небрежно завитые волосы. Изящный чепец нам макушке дополнял всю эту картину.

Ожидая ювелирных дел мастера, я всё продумывала наши дальнейшие действия, не желая быть Даше в ежедневную заботу. Хотелось самой вершить свою судьбу, а не плыть по течению. Хотела самостоятельности для вдовы из Лондона.

Что-то тревожно ускользало в сознании. Мысленно осуждала себя за покорность Георгу. Эти воспоминания дали толчок другим: и неуютные подозрения крепли и мешали своим настойчивым шёпотом. Разглядывая в зеркало свой образ, остановившись взглядом на рубинах в кулоне, я вдруг осознала нечто важное:

— Даша, — говорила осторожно, присев рядом с ней на диван.

— Выслушай меня, мне будто чудится, но такое уже было. Чужой взгляд, словно спину прожигает.

— С какого времени, Оленька?

— Перед самым нашим отъездом началось. А может, и раньше, может, с того времени, как мы ассигнации нашли, и ты мне про соседей наших рассказывала.

— Вот оно что. Ты не молчи никогда, хорошо? Рассказывай мне всё. Твоя интуиция нам в помощь будет большую. Так, всегда было. Мы солдат наймём на службу на полгода, вот и приказчик мне сказал, что подозрения у него есть, что за нами догляд установлен. Не переживай, а бабушке и всем остальным не говори пока ничего. Нам бы только понять, кто его заслал, нужно убедиться, что нецарских это рук дело. Хотя, что в том такого, что мы едем обратно в место своей ссылки? Долги все уплачены и мы, собрав урожай, возвращаемся в своё далеко уже не княжеское имение.

***

Он сразу всё про нас понял - оценщик «без содержания».Так, их называли при дворе. И вправду, к чему ему оно, содержание, если у него и так дела в полном ажуре. Об этом говорило всё в нём, и прежде всего взгляд. Цепкий, не отпускающий. Проницательный, будто раскрывающий тайны. Он словно был отражением его души и нёс в себе глубокий элемент осознанного предчувствия; он казалось, тихо рассказывал, что всё знает о нашем странном положении:

«-…князья только титул на словах, всё что осталось от благородного рода — голь перекатная».

Отчего же так вдруг стало, что от него я вдруг напиталась силой и уверенностью, будто выпив до дна этого человека, который, вздрогнув в недоумении, опустил взор. Хотелось ещё, я замерла оттого, что осознала это. По спине разбежались мурашки приятного тепла и наслаждения.

Стараясь не думать о произошедшем, сдержанно вспоминала всё, что рассказывал Георг про алмазы и бриллианты. Подарив мне серьги с крупными камнями первого порядка, он мог об этом часами говорить, восхваляя прежде всего свои возможности.

Итак, ювелир — поставщик, из клана Кеммерер, что обслуживает семью самого генерал-губернатора Москвы, именно так мужчина представился, стараясь больше не смотреть мне прямо в глаза, раскладывал на столе свои инструменты и мешочки.

Месье Людвиг- мужчина без определённого возраста, небольшого росточка с совершенно неухоженными зубами. Улыбка портила ему внешность, и он об этом знал.

Он проникся вдруг удивительным уважением разглядывая нас с Дарьей Алексеевной и его лёгкий поклон стал более уважительным. Он украдкой глаз не сводил с далеко не скромных украшений на мне и Дашеньке и её белозубой улыбки. Хотя больше ничего и не было заслуживающего его внимания, хотя нет… объёмный кошель со множеством отделений в моих руках.

Я отчего-то специально смешала перед выходом золотые Наполеона с серебром России в нём, а затем молча наблюдала за взглядом карих глаз на выкате, который сканировал и оценивал плотность объекта в моих ладонях.

— Ваше сиятельство?

Даша молчала, не сильна она была в таком, хотя, возможно, просто предоставила мне возможность оценить имеющиеся в запасе у нас активы, которые она считала ещё пока только моими.

— Месье Людвиг, я не готова долго вести с вами переговоры, заранее зная курс рубля серебром на сегодняшний день, к допустим золотым франкам. Заметьте, я говорю только про серебро. Мы не берём во внимание бумажные ассигнации.

— Да ваше сиятельство.

Он словно наслаждался моим голосом, но смотрел мимо. А после только на кулон, по-видимому, получая эстетическое удовлетворение от сияния рубинов на моём тёмном наряде.

— Начнём с обмена. Вы не против?

И месье Людвиг будто понял, что от его честности сейчас зависит очень многое. За два наполеондора стоимостью двадцать и сорок золотых франков он выложил стопками серебряные монеты, доставая их откуда-то из-под полы. Карманы у него там нашиты что, ли? Бездонные.

Наблюдала. Спокойно дыша, вспоминая поведение Георга в таких ситуациях и величие бабушки. Смешивала всё в коктейль под названием «высокое родовитое и очень, очень светское поведение».

— Пересчитайте, ваше сиятельство.

Не было льстивой улыбки и ещё чего-то непонятного в нём, он будто чувствовал, что его ждёт удивление, небывалое. И снова взгляд на серьги, что качнулись на Даше. Он был уверен, что очень правильно произвёл обмен.

Итак, триста пятьдесят три рубля серебром — Даша была права, целое состояние для нас.

— Приятно иметь с вами дело, месье Людвиг, вы округлили, как мне показалось стоимость золотых в большую сторону с выгодой для нас. Или пока мы путешествуем, курс изменился?

— Не изменился, ваше сиятельство, нет. Но ведь это не всё миледи? Если вам удобно, мы можем перейти на английский язык.

- Не стоит, месье, я предпочитаю говорить на том языке, на котором говорят мои родные люди; к тому же вовсе не желаю слышать родную речь месье Бонапарта. У меня есть очень чёткое убеждение, что враги, они должны молчать. Как у нас говорят: «хороший враг- это мёртвый враг».Тем более, негоже нам русским, в данный момент говорить на языке завоевателей. А он звучит так часто на улице и в салонах, что я порой забываю, что я в России, мне кажется, что я опять нахожусь проездом во Франции.

Моё резкое высказывание заставило его доложить ещё один серебряный рубль в стопку.

Этак мы его дожмём и разорим.

Хотя это вряд ли.

Понятно, что он заметил особенности моего произношения, списав их на то, что я недавно приехала из Англии. Понятно, что он знает о вечной вражде таких двух государств, как Англия и Франция, даже не представляя, что ожидает Россию в будущем.

Дарья Алексеевна молча сложила серебро в ларь, закрыв его на замочек. Стол перед нами опустел. Это был знак, мы удовлетворены происходящим.

А далее одев тоненькие перчатки, я достала из кошеля лоскут чёрного бархата, небольшой мешочек и пинцет; вещи двадцать первого века. Расстелив бархат на столе; аккуратно пинцетом выудила из раскрытого ювелирного мешочка один бриллиант, по моим подсчётам около пяти карат. Затем второй, как будто парный ему. Учитывая, что в серьгах, что дарил Георг, на бирке оценщика, в своё время я читала значение в четыре карата, думаю, я ненамного ошибалась.

— Я хочу познакомить вас с ними, месье Людвиг. Пока только познакомить.

— Да разве же это бриллианты?

— А разве нет? Тогда что может быть столь прекрасно? Вас смутила огранка? А я думала, восхитит. Ознакомьтесь.

Передала ему пинцет. Удивительная моторика была у этого совсем не молодого человека. Точная и цепкая. Он долго разглядывал камни в увеличительное стекло ювелира. Подходил к окну, а затем взвешивал каждый самоцвет.

— Они продаются?

— Можно и, так сказать. Вы ведь понимаете, что всё имеет свою цену. По сути, в этом мире продаётся всё.

Он замер, ловя мою улыбку.

— Они безупречны, ваше сиятельство.

— Это так.

Я передала ему мои расчёты по оценке камней на скромном листке бумаги. Нужно отдать должное его выдержке, он выстоял. У бабушки я разведывала, как формировались цены на такие вещи в Первопрестольной. Узнала о тех, что были актуальны около пяти лет назад, и, конечно же, завысила их в несколько раз.

— Цена на них постоянно растёт, согласен. И это предел, учитывая работу мастера огранщика. Но цены эти также могут и понизиться, вследствие чего в настоящее время я большого запаса не держу.

— А я вам советую это делать. А в чём ещё хранить активы? Рубль обесценивается, ассигнации, про них вообще стоит ли вести разговор? Крестьяне болеют и мрут, прости боженька мой сарказм, а новые месторождения не открываются. В продаже находятся лишь те, что привезены из Бразилии, я правильно понимаю? Представляете себе каким должен был быть минерал, чтобы мастер мог добиться таких идеальных параметров. Сколько ему пришлось срезать сырья и как всё точно рассчитать?

— Это не Бразилия. Они идеальны и холодны словно лёд.

— Это так. Я хочу вам показать свои наброски именно с этой парой, посмотрите. Размотав свёрнутые листы плотной бумаги, я представила его внимательному взору эскизы серёг с бриллиантами. Перстень был не так проработан мною в деталях, но он обозначился для полноты гарнитура.

Чертежи изделий были с разных сторон, в разрезе и в узлах; увеличенные и очень благородно выглядевшие.

— В окружении васильковых сапфиров это будет произведение искусств. Хотя рубины будут весьма кстати. Я с осторожностью подбирала бы изумруды. Разве что из Колумбии.

— Но здесь необходимо три бриллианта, ваше сиятельство.

Отчего мне так нравится с ним вести беседу?

— Три, согласна. Но в перстне он на порядок большего размера, а значит, и дороже, и, возможно, чище. А вы ещё эти у меня не купили.

— Мне кажется, мы с вами родились в одной стране, миледи.

— Я вообще не люблю границ между странами, месье Людвиг главное мы живём в одном мире.

Один только мускул дёрнулся на его лице и глаза, они вновь смотрели в упор в мои. Я не «пила»его больше, а он и не позволял, воздвигнув вокруг себя непонятное поле. И нам удавалось так существовать возле друг друга.