Лабиринты моей Души. Книга первая

Жданка крутилась рядом всё время, внимательно слушая мои рассказы и пытаясь повторять английские слова, но кушала на кухне вместе с матерью.

Рассматривая мои зарисовки стариной усадьбы в которой жили, мы ожидали кузину Дарью, что вернулась с поля и приводила себя в порядок. А после обеда мы шли в опочивальню. Далее Александра Васильевна изволили совершать свой дневной сон, часа два с небольшим; это время я тратила на помощь Даше в наших сборах.

***

Этот день был совершенно обычным. Единственным исключением было то, что бабушка Алекс уснула в моей спальне. Дневной сон сморил её именно в этой комнатке, обращённой всеми окнами на юг.

Занятые разборами остатков тканей, лент, кружев и дорогих когда-то нарядов, которые можно было распороть, отстирать, разгладить и дать им другую жизнь, мы не успели толком пообедать.

Княгиня была увлечена вместе с нами, и довольствовалась чаем и кусочком очередного пирога с фруктами. Жданка подавала ей ленты, которые сворачивала в клубки, а бабушка очень аккуратно укладывала всё в короба. Эти богатства мы нашли на чердаке, лежащими в неплохих ещё дорожных сундуках, которые нужно было привести в порядок, отмыть и отремонтировать.

Бабушка на какие-то мгновения забывалась и вспоминала Николеньку, младшего брата моей матушки Варвары. Всё говорила о его службе на Кавказе, вспоминая подробности.

Удивительно работала её память, избирательно, если можно, так сказать. Она помнила фамилию его командира, офицерское звание своего сына, фамилии полковых друзей. Но напрочь не хотела говорить о том, что тот самый Николенька является причиной всех бед рода Соколинских. Проиграв в карты всё что можно, он пустился во все тяжкие, а после того как был замечен в ухаживаниях за фавориткой молодого царя Александра, был выслан его приказом на Кавказ, где и погиб геройски в схватке с горцами.

— Мне приказчик рассказывал, что продано было всё, чтобы с долгами князя Николя расплатиться. Что не жила с тех пор княгиня Соколинская в Муроме, там дом пустой остался стоять, в нём и жить-то невозможно, оказывается. Его не смогли продать только из-за того, что он отписан отцом княжне Соколинской Дарье Александровне, которая благодаря своему дяде осталась бесприданницей: а вследствие этого так и не вышла замуж до тридцати лет.

— То есть тебе?

— Да, Оля, мне. В монастыре я пробыла всё это время, стыдно было от людей за такое, да только постриг не приняла, вернулась. А твоя матушка вышла второй раз замуж за английского лорда, только потому, что влюблён он был сильно и не волновало его, её приданное. Он и с долгами помог расплатиться семье.

— Так как же мы в Муром поедем, если дом там в жутком состоянии?

— Здесь оставаться тоже нельзя, и в Питер нельзя, семья в опале. Государь и слышать про нас не хочет. Писала я с просьбой о возвращении в Северную столицу, отказ получила. Да и не протянем мы там, отдали свой шикарный дом князья Соколинские за карточные долги единственного наследника. Ты ведь знаешь хорошо историю. Времени мало осталось. Как бы нам этого ни хотелось, война начнётся и через год от этого имения в деревушке под Москвой тоже практически ничего не останется.

А в Муроме, одно утешает — большой каменный дом есть, который нам нужно будет обустроить и ждать твоих родов. Все крепостные предупреждены, семьи едут с нами. Я не оставлю людей на погибель. Прокопий вон даже улики с пчёлами собрался забрать, говорит дом в Муроме на берегу Оки стоит, всё разместим, а на зиму в омшаник спрячем. И бурёнка тоже с нами отправится. Мы не спеша. За неделю управимся.

Я поражалась её целеустремлённости.

— Дашенька, а сердце. Одышка?

— Знаешь, вроде как лучше. Стараюсь вовсе не думать об этом. Врачи не торопили с операцией в Питере, а после всё как-то завертелось. А в этом времени и вовсе нормализовалось. Травница Марфа травы и взвары готовит, и ладно вроде всё.

— Не оставляй её в деревне, как же я рожать буду? Без врачей-то?

— В городе повитуху найдём. Не переживай. Когда срок то ставили

— Примерно второго апреля.

— Одна тысяча восемьсот двенадцатого года?

Замерев, я не верила тому. Ребёнок, он совсем другого века жителем должен был быть. Вот…, вам и случайности.

И всё же, в тот день, укрывая бабушку пледом и собирая с покрывала остатки лент и кусочки мелких ниток от отпоротых шикарных юбок платьев-панье, я решилась ещё раз осмотреть чердак.

Дальний угол которого был так и не разобран. Это было нужно сделать обязательно. Телеги постепенно грузились и мебели становилось всё меньше и меньше в доме. Нужны были ещё сундуки для укладки текстиля и посуды. А ещё хотелось найти что-то из верхней одежды, вышедшей из моды.

Перешивала я такие вещи быстро. Намётанный глаз художницы быстро отметал ненужное. Ткани стирались, отглаживались чудным, тяжёлым утюгом, а затем просто отдыхали на столе под лучами дневного солнца. А после, вечерами, ваялась заново новая необходимая вещь. Мне помогали женщины из деревни. Мы собирались в одной комнате, и наши стежки были ровные, а не выношенные когда-то вещи богатой барыни Александры Васильевны Соколинской получали сейчас вторую жизнь.

Отшивались и реставрировались юбки и рубахи, жилеты и штаны, тёплые накидки и жакеты, не только для нас с Дашей и бабушки Алекс. Я не представляла, как допустим, тот же пасечник, добрейший души человек отправится в дорогу в своей ветхой рубашонке и жупане с чужого плеча, вытертом и дырявом.

— Ждана.

— Миледи?

Девочка присела в реверансе.

— Умничка, моя, в этот раз реверанс получился очень изящно. Следи за бабушкой Александрой, не оставляй её одну. Я поднимусь на чердак, а после проветрю спальню княгини, и мы наведём там порядок с твоей матушкой.

Глава 9

Мой сегодняшний путь на самое верхнее и нежилое помещение в доме деревенской усадьбы Соколинских был совершенно несравним с тем, который я проделывала, отчаявшись найти спасение, месяц назад, в двадцать первом веке.

Ступенями неокрашенных лестниц, их скрипом затрагивая самое потаённое в душе, проносятся видения прошлого. Поток времени оставил детали воспоминаний, тихо шепчущих свои таинственные истории:

«Ах, эти домашние театры конца восемнадцатого и начала девятнадцатого века. Они имели своей целью занять невинным и самым весёлым образом общество и участвующих, вовсе не претендуя на искусство. Ведь на сцене можно было позволить себе всё что угодно, в том числе и яркое проявление эмоций».

Дамам и господам было откровенно скучно в деревне, и театр стал ещё одной возможностью разбавить серые и однообразные будни. Этот невинный флирт и буря страстей во время представления; нам верно не понять людей прошлого. Но тем не менее к премьере домашнего спектакля готовились чуть ли с Нового года. Выбирали произведения и распределяли роли, а главное, отшивали костюмы. И это сейчас меня интересовало больше всего.

Я смотрела в зале домашнего театра княгини Соколинской на мраморного мальчика, согретого лучами осеннего солнца, проникающими через окно со снятыми портьерами. Ангел мне отчего-то очень приветливо сегодня улыбался, и я совершенно не понимала той истерики, что приключилась со мной месяц назад.

«-…и вовсе не мёртвые у него глаза, а очень даже выразительные, мы обязательно заберём его с собой, и ту решётку возле камина в форме раскрытого, большого хвоста павлина и главную люстру в гостиной».

Основное, что тревожило меня на сегодняшний день это насущные проблемы нашего с Дашей небольшого семейства, а ещё люди, за которых мы были в ответе.

Крепостные.

Господи, могла ли я подумать, как изначально мне будет очень сложно стать хозяйкой для них и смотреть из-за стыда за своё барское положение Сергею Фомичу, мудрому и пожилому мужчине, в глаза. Проживший несладкую жизнь, служивший бабушке Алекс верой и правдою, не раз поротый ею за провинности, он склонил предо мною голову в первое же утро. Я улавливала встревоженный шёпот его губ:

— Миледи, — а после его глаза с надеждой смотрели на дорогие золотые изделия, что не успела я снять с себя в первый день после перемещения.

***

— Заедем во Владимир, обменяем хотя бы один наполеондор, что равен сорока французским золотым франкам?

Советовалась со мной Дарья. И в то же время будто спрашивала разрешения, а далее понимая, что ситуация неловкая, замедлив тему разговора, продолжала:

— Хотела сразу на Муромский тракт выйти, но лучше задержаться на день в пути, нежели затем оставлять хозяйство и вновь ехать в Москву или во Владимир.

— Я поддержу тебя в любом твоём решении, Дашенька. Через месяц холода придут. Не солить же нам эти золотые. Нам нужно успеть обустроить дом в Муроме и спрятать весь урожай в тёплые подвалы. А ещё разместить бурёнку и несушек как-то. Я даже не представляю возможно ли это сделать в большом городе.

Всё это всплывало в памяти, когда я поднималась по круговым ступеням, что были выложены будто веером.

«-…какая старина, что за умелец делал эту лестницу»?

В пустующих чердачных просторах, где позабытые вещи пылятся на старых стеллажах годами, мерцает неуловимое свечение забытых событий. Пыльные периодические издания, старые книги и брошенные за ненадобностью вещи втайне хранят свои истории. Душа болела и мысли не давали до конца забыться. Буквально всё, хотелось сохранить в первозданном виде, и прежде всего очень было жалко усадьбу и деревеньку.

Доносившиеся звуки с улицы в который раз мне говорили о том, что погрузка идёт полным ходом. Бартером, услуга за услугу, были починены в ближайшем соседнем хозяйстве две телеги и упряжь. За эту работу мы рассчитались мёдом диких пчёл, который дед Прокопий качал в начале лета и вспашкой на зиму части чужого поля купленными рабочими лошадками — тяжеловесами. Запас серебра, что Даша выручила за свои украшения после своего перемещения из двадцать первого века, подходил к концу.

Я оттащила в сторону детскую люльку, в которой вероятно не одно поколение князей Соколинских пестовало своих новорождённых деток и наконец-то сдёрнула старое пыльное покрывало с хлама, что явно застоялся на удалении. Мечтая увидеть сундуки, наполненные не выношенными театральными костюмами, я замерла в нерешительности.

Потому что уже видела эту картину!

Дыхание остановилось.

Как же так?

— Оленька…

Послышался вкрадчивый голос Георга. Он доносился будто сквозь века. Ногти вонзились в ладони. Я с усилием сжимала кулаки. Хотелось, птицей взвиться и, став маленьким, юрким соколом спрятаться в привычном, большом мегаполисе в будущем, забиться в щели людских гнёзд-квартир в высотках.

Не знать соседей не выходить на улицы, общаясь с миром только через социальные сети и приложения в гаджете. Пространство вокруг пошло рябью.

«- так устроено, что ты уже не сможешь вернуться в ту точку, из которой, ушла, она будет другой, ты затеряешься в параллелях, возможно, мы не встретимся более…».

Слова Даши, они вовремя застучали в сознании отбойными молотками, прося одуматься.

«- они зависят от меня, Господи, с моим уходом у них в разы уменьшатся шансы на достойную жизнь, да просто на выживание. Все эти люди, что поверили мне.

А главное, я разобью сердце бабушке, она не переживёт моё исчезновение».

Вздох! Аккорд! Высокие звуки вселенского океана отчётливо звучали у меня в сознании. Выдох!

Только не поддаться тем ощущениям.

Лёгкость и чувство полёта обманчивы. За всё приходится платить.

Что в том сундуке? В единственном, стоящем на полу? Оставим картину без внимания. Про Москву на её изображении расскажет Даша.

Вздох!

Какая крышка тяжёлая.

Выдох!

Шаги. Они спешили наверх. Встревоженные, опасающиеся неизбежной потери.

— Оля, мне показалось! Этот запах большого города.

— Нет, не показалось. Паника, предупреждать нужно, но я справилась. Откуда это?

Я кивнула на картину.

— Она уже несколько лет здесь стоит, местный художник писал и оставил. Говорил, пропорции нарушены.

— А там в будущем?

— Тоже она…, я объясню.

Кивала, слушая её голос, понимая, что не оставлю, не брошу. Их. Прикипела. Только не смотреть на изображение картины, не слышать глубокие и любимые когда-то нотки в голосе такого далёкого мужчины.

А после, удивлённая я вытаскивала маленькие и большие вышитые подушечки, лежащие горой в сундуке. Потёртые и затхлые. Засаленные чужой кожей и, возможно, ни разу не стиранные.

— Я нашла ещё один сундук, пригодится для переезда. А это что за чудачество? Кто коллекционировал всё это? Просто хлам с истлевшим пером внутри. Уверена, что в некоторых из них жили мыши или крысы зимой. Фу!

— Оля, осторожно инфекция. Это всё нужно сжечь. В твоём положении это опасно, ступай вниз купаться. Не притрагивайся ни к чему руками, особенно к лицу и глазам. Возьми щёлок в горшке, для ещё одной стирки белья приготовили.

— Даша, подожди не так шустро.

Рука, привыкшая натыкаться на перьевые думки, ощутила на ощупь нечто другое. Внутри этой небольшой подушечки, грязной и выгоревшей, было кроме пера ещё что-то. Неплотная обивочная ткань с инициалами княгини Соколинской хранила вроде как…, документы? Я доставала уже из фартука ножницы, лёгкие и удобные, будто предназначенные специально для разрезания ниток на швах.

— Оля! Перо! Оно будет всюду.

— Тихо. Дашенька. Тут явно нечто другое. Подойди и помоги. Я не буду делать слишком большой надрез, перо если и вылезет, то немного. Ты только руку просунь и вытащи. Там нет никого живого. Ш-ш-ш, не бойся.

Её глаза стали огромными, а сжатый кулак вытащил пожелтевший сложенный лист бумаги.

— Там в перьях есть ещё.

— Объявителю сей государственной ассигнации платить ассигнационный банкЪ двадцать пять рублей ходячей серебряной монетой 1810 года. Сколько печатей и подписей. Что это?

— Я говорила тебе — ассигнации. Они обесцениваются с годами. Долг России перед Голландией возрос, я слышала эти разговоры в Москве, но пусть даже за неё мы выручим двадцать рублей серебром –это большое подспорье для нас. Господи, отчего они вшиты в подушку, во что ввязался когда-то Николай?

— Ты уверена, что эти бумажки, всё равно что деньги? И что их туда разместил именно Николай? А если бабушка? И забыла?

Она кивнула в согласии и запустила вновь руку в прорезь на подушке. Непонятно на какой из моих вопросов, она ответила этим удобно-универсальным и таким понятным движением головы. Но это было уже вовсе не важно.

За полчаса наших трудов сумма, которую мы сможем получить в банке при условии, что нам выплатят её копейка в копейку, увеличилась практически в сто раз. Они были разные. Самые дорогие с надписью о ста рублях на бумаге белого цвета, никак не хотели покидать мои пальцы.

— Нам действительно выдадут эту сумму серебром?

— Не думаю, Оленька. Не в это время. Я не видела, как таковых банков в Москве. В стране, как я поняла, действует двойная денежная система. Но мы всегда сможем расплачиваться ассигнациями, получая сдачу также в бумажной валюте. Мы скажем, что это твоё.

— Почему сразу моё?

— Потому что ты приехала к бабушке из Англии. Страны — союзницы в будущей войне с французами. Ты состоятельна, просто оттого, что твоя матушка выходила замуж за очень благородного лорда, который погасил все долги нашей семьи. Я же, в свою очередь, провела все эти годы в монастыре. Откуда у меня может быть такое состояние?

— Из подушки. Бабушкиной.

Грязные и уставшие мы заговорщицки улыбались, может быть оттого, что будущее уже не казалось нам таким пугающим.

— А ещё потому что у нас просто нет другого выхода. Их нужно как-то вывести на свет божий, ведь не могут же Соколинские всю жизнь быть нищими.

Убедившись, что в других подушках с пером внутри ничего подобного нет, прихватив свою находку, мы спустились на первый этаж. Хотелось объявить сегодня банный день. Но ждать, когда протопят небольшое строение на заднем дворе и наносят туда из колодца воды, совершенно не было времени.

— Попаримся в баньке перед отъездом, а сегодня пошли, я тебя в душевой отмою.

Даша была настроена серьёзно.

— Только спрячем нашу находку в кабинете.

На её рабочем столе была масса бумаг, счетов, писем и ещё чего-то старинного, и удивительного. Огромные тома книг в кожаных переплётах, солидные и увесистые внушали доверие.

— Как ты умудряешься писать в документах и вести учёт таким непривычным русским языком? Что это?

— Наклонись и прочти, если разберёшь почерк. Писал по видимости секретарь господина советника. Только в руки послание не бери. Мы сейчас же идём в купальню.

— Приглашение на охоту?

- Сосед приехал в дальнее имение. Надворный советник Ахшарумов Сергей Дмитриевич. Богат, любитель старины. Вдовец. Московские бояре, они любят охоту, знаешь ли, вот и прикатили за впечатлениями, скуку развеять. Я смотрела, в библиотеке записи бабушки Алекс, она вела учёт нужным знакомствам: сосед наш благородный и весьма почтенный мужчина, завидный жених, так сказать, но… «не чета нам князьям».А это приговор, дорогая.

— Ты же откажешь им? Я не желаю сейчас знакомств и общества чужого. Я вовсе не запоминала соседей, о которых ты мне рассказывала долгими вечерами.

— Конечно, Оленька. Весь окружающий нас мир должен уважать твою скорбь по пропавшему без вести супругу. Я обязательно отпишусь ему сегодня. Занятное это действие, хочешь, приходи, поможешь; вначале знаешь, ли, черновик подготавливаю, а затем вывожу пером, как на чистописании.

— Пером и я смогу, баловалась когда-то, а вот ошибки и новые буквы в алфавите, это ты сама.

— Договорились.

Её мягкая и спокойная улыбка, словно хранила мысли, таинственные и неведанные. Она явно что-то не договаривала.

И уже после купания и обсуждения новых фасонов в верхних одеждах для нас с Дашей; работы в пошивочной мастерской, которую создали мы в самой светлой комнате, и вечернего чая с бабушкой; собираясь ко сну, а значит, проведя практически весь кусочек оставшегося дня в заботах, я задала интересующий меня вопрос:

— Ты написала черновик?

— Да. Пойдём, попробуешь переписать всё на чистовик и завтра отправлю Сергея Фомича в имение Ахшарумовых.

— Ты встречалась с ним?

— И так, можно сказать. В начале лета я проверяла всходы картофеля, а он верхом проезжал мимо, полем, что раскинулось недалеко. В окружении гостей: прекрасных дам и соседей — кавалеров он был совершенен. Просто кавалькада, знаешь, как в историческом фильме.

— И?

- Его приветствие было вежливым, но не лишено снисходительной иронии и сарказма. Интересный мужчина. Но как сказала бабушка «не чета нам князьям Соколинским».Выше голову Оленька, мы обязательно прорвёмся. Господи, как красиво у тебя получается.

Она явно уходила от ответа не желая повторяться о нашем положении.

«- бесприданница, это, наверное, как страшное и очень позорное клеймо в это время. Как Приговор». ..

Глава 10

В тишине осеннего леса, пожелтевшие листья медленно и как-то по-особенному нежно падали на землю. Создавая ковёр из влажной, золотистой и багровой листвы, они будто выполняли неизбежное, предначертанное свыше: природа в единении с осенью готовилась ко сну. Солнце, как уже сейчас оно было желанно!

По мере того как дни всё сильнее становились короче, и утренняя прохлада ощущалась более сильно, лес начинал терять свой золотой оттенок. Небо, кажется, всё чаще становилось серым и тусклым, словно подстраиваясь под общее настроение. По мере того как осенний ветер шептал свои печальные песни, леса постепенно лишались роскошного золотого убранства.

Проглядывая сквозь остатки листвы на деревьях, чернота оголённых ветвей становилась всё более заметной. Казалось, будто природа, находясь в процессе преображения, старалась спрятать свою красоту, чтобы вызвать отклик и понимание у тех, кто находился с ней в постоянном взаимодействии. Она хотела передать своё состояние всему человечеству, чтобы оно тоже могло почувствовать находящуюся в ней тоску и тленность.

И только молодая поросль маленькой дубовой рощицы, что, народившись около пяти лет назад на холме и старательно тянувшись к солнцу, была до сих пор покрыта золотыми красками осени — остатками её благородной красоты.

Он оставался не замеченным уже большое множество раз.

Благородный, государственный советник и просто уверенный и успешный во всем мужчина — Ахшарумов Сергей Дмитриевич, именно таким он себя видел в зеркало ежедневно. Как бродяга, подглядывающий за своими соседями, скитающийся под предлогом целительных длительных прогулок по лесу. Таким он себя осознавал сейчас.

Он прекрасно отдавал себе отчёт, что подглядывает. Но старательно пытался скрыть этот факт от всех окружающих. Со стороны казалось, что богатый барин, достигнув конца своих угодий, собирается возвращаться в усадьбу. Вернее, ему очень хотелось, чтобы так казалось. И к концу своего путешествия он и сам в то будто верил.

Пёс дорогой английской породы, которого он приобрёл ещё щенком, и отдал за него чуть ли не полдеревеньки крепостных крестьян, умно заглядывал в глаза, ожидая команды. Как же хотелось ему домой, да на лежанку, ближе к тёплому камину.

Курлыканье уток, совсем уже собравшихся на юг, пробудили уснувшую было тоску по тем чувствам, что неосознанно нахлынули, когда он увидал летом женскую фигурку в полях. Княжна. Дарья Алексеевна Соколинская.

Удивил её взгляд. Она будто и не знала его. Нет. Не то чтобы не узнавала преднамеренно, просто не знала или её память, перечеркнув всё, что было до её уединения в монастыре решила не выносить это на поверхность сознания. Но как же так? А ведь они были представлены друг другу когда-то. До того, конечно, как свет потрясла история этой семьи.

Молоденькая дебютантка в белом на балу у графини де- Бальмен, Марии Антоновны и её супруга.

Пухленькая и совсем невысокая, оттого будто совсем ещё ребёнок. И только взор…, привыкший ко всеобщему восхищению и манеры. Папенька — князь и бабушка рядом. Неродная, но так ли это важно было, если только в одном взгляде этих особ было огромное множество пренебрежения ко всему окружающему. Они будто как фасадом огромной стены были отгорожены от всего мира статусом своего благородного происхождения.

Он тогда не посмел и приблизиться. Только на прогулке по южному берегу Невы, в летнем царском саду, склонив голову, после ловил взгляд необычно пытливых серых глаз девушки.

А ныне, ирония заполнила сознание. Какие перемены.

Ныне он привык к завлекающим взглядам. Томным и обещающим, зовущим и манящим. А ещё требовательным. Такими на него смотрят матушки дебютанток, показывающие всему свету свои юные очарования. Их много, и они уже вовсе не запоминаются эти взгляды и улыбки.

В душе же поселилась навеки усталость от мысли, что надо…

А вернее, негоже…

Так, долго ходить вдовцом.

Он отвык от безразличия к себе со стороны дам. А уж от спокойного пренебрежения тем более.

Обоз.

Он словно вместе с косяком птиц, отправлялся в иные, очень дальние страны. Удивили накрепко, заколоченные тяжёлыми досками все ставни усадьбы. Крестьянские дома также были основательно заперты. А совсем ветхие разобраны. Люди собирались в путь. Приходило понимание, что семья уезжала, видимо, навсегда.

На широкое крыльцо усадьбы, что поддерживало несколько колонн с балконом посередине, помогли выйти статной даме в зрелом возрасте. Княгиня Александра Васильевна Соколинская. Потеряв всё, униженная и высмеянная высшим светом, отлучённая от двора, она вдруг, спустя годы, обрела то, что ни купишь за все деньги мира — чистую и искреннюю любовь своих внучек.

Дарья Алексеевна, отказавшись от пострига, вернулась, отчего-то из монастыря, к не совсем родной, и не очень любимой когда-то бабушке. Оттого ли что не могла бросить её одну на нищенское выживание в глухой деревне, а возможно, оттого что просто монастырь затребовал слишком большую мзду за свои услуги. Но люди, они всегда в таких поступках видят, что-то светлое.

«-Так было угодно Господу», — шептали на воскресных службах в местной церквушке обыватели им вслед, а после верили сами себе и восхищались самоотверженности молодой княжны.

А совсем ещё молоденькая Ольга Андреевна, в супружестве леди Майерс, придерживая одной ручкой, еле наметившийся признак своего деликатного положения, другой вела бабушку к видавшему и другие, лучшие времена, старому, не по моде устроенному экипажу.

Ему казалось, что он видит сюжет из жизни благородного английского семейства, очень бедного, но от этого не менее уважаемого. Потому как одежды на дамах были безукоризненного покроя, элегантные и без излишеств. Чересчур скромные, и так можно было сказать. Но как это было неважно по сравнению с манерами, изящными и полными какого-то особого, дорогого, достоинства.