Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 10

— Трус.

Это обвинение выбило почву из-под ног даже такого человека, как Эйнар Пустой. Это слово ударило по самому больному месту — по страху показаться слабым перед лицом тех самых новобранцев, которых он только что запугал до полусмерти. По страху признать, что его жестокость была не силой, а слабостью. По страху, что он действительно становится Корвусом.

В этот момент произошёл слом. Не физический слом костей или доспехов — слом внутреннего контроля Эйнара над той тьмой, что жила внутри него со времён Трона Призраков.

Его старая рана на плече, полученная в битве и заражённая скверной, отозвалась не тупой болью, как обычно, а ослепительной вспышкой чистого белого жара, смешанного с ледяным холодом. Она пронзила всё тело от макушки до пяток, выжигая разум, заставляя его кричать, хотя он не издал ни звука.

Это была агония скверны, которая годами спала внутри него, дремля в его крови, в его костях, в его душе. Но теперь она пробудилась от всплеска эмоций — ярости Ирис, собственного страха Эйнара быть названным трусом перед самим собой, и ледяного одиночества вождя, который должен вести за собой людей, но не может даже спасти самого себя.

Скверна внутри него реагировала на всплеск эмоций. Это была не контролируемая магия, как у целителей Домена Щита, а неконтролируемый выброс первобытной силы, подобный извержению вулкана. Силы, которая питалась тьмой, страхом, отчаянием. Силы, которая ждала своего часа, чтобы вырваться наружу.

Проявление магии:

Воздух вокруг Эйнара начал дрожать и искажаться, словно само пространство пыталось скрутиться в узел рядом с ним. Его левая культя начала пульсировать чёрным светом под одеждой, пробиваясь сквозь плотную кожу наруча тусклым маслянистым сиянием скверны. Это был тот самый шрам, который он получил у Трона Призраков, плата за свою победу. Плата, которая оказалась гораздо выше, чем он предполагал.

Из-под доспехов на правом плече, там, где была рана, начала сочиться густая чёрная дымка, маслянистая тёмная энергия, похожая на жидкую тьму. Скверна пыталась вырваться наружу через старый шрам-ворота, как змея из норы, готовая ужалить любого, кто окажется рядом.

Визуальный эффект:

Пыль вокруг его ног начала закручиваться в маленькие вихри, вопреки отсутствию ветра. Сама материя мира реагировала на пробуждение древней силы внутри него. Люди в первых рядах, если бы они были здесь, отшатнулись бы от невидимой волны холода или жара, которая исходила от командира Пустого. Воздух стал тяжёлым, трудно дышать. Казалось, что само время замедлилось рядом с ним. Слышался низкий гул, похожий на звон натянутой до предела струны мироздания.

Внутри шатра тени начали жить своей жизнью. Они вытягивались вверх вопреки источнику света за спиной Эйнара. Они становились гуще, плотнее, почти осязаемыми. Они тянулись к нему своими длинными пальцами-щупальцами, ластились к нему как верные псы, готовые убивать по его приказу. Они были частью его самого. Это тени Корвуса нашли новый дом, новое пристанище в душе человека, который поклялся их уничтожить. Это пустота звала своего хозяина домой. Это была цена победы у Трона Призраков, которая пришла за своим долгом.

Он думал, что заплатил её рукой. Но цена всегда выше. Она всегда требует душу целиком. Он стал сосудом для этой силы, сам того не желая. Он стал оружием более страшным, чем любой обсидиановый клинок. Он стал тем, кого поклялся уничтожить. Он стал Пустым человеком во всех смыслах этого слова. Пустота внутри него разрослась настолько, что начала просачиваться наружу через поры кожи, через глаза, через шрамы, через саму душу, превращая его живую плоть в проводник для древней магии зеркал.

Эта магия питалась страхом, отчаянием, смертью, которую он нёс вокруг себя, как чумной доктор носит свой пропитанный благовониями плащ. Но вместо благовоний здесь пахло озоном, горелым металлом, сладковатой гнилью скверны, которая поднималась выше плеча, выше локтя, выше сердца, прямо к горлу, чтобы забрать то последнее, что осталось человеческого.

Она хотела превратить его в идеального лидера, идеального тирана, идеального монстра, который будет править железной рукой. Потому что только так можно удержать этот мир от падения во тьму. Но цена этого удержания — это падение самого удерживающего во тьму, которая намного чернее, чем тьма врага. Потому что это тьма собственных решений, собственных жертв, собственной души, проданной за выживание других.

Лис была права. Он тот, кого будут проклинать при жизни. Но цена, которую он платил, была слишком высока даже для него. Он чувствовал, как эта сила рвётся наружу. Она хотела крови, она хотела хаоса, она хотела, чтобы он отпустил поводья хотя бы на секунду, чтобы посмотреть, как мир сгорит дотла. Потому что огонь — это её стихия, стихия пустоты, стихия зеркал, которые отражают лишь худшее, что есть в человеке.

А сейчас худшее отражалось именно в нём самом. Он видел своё отражение в глазах Ирис, стоящей перед ним. Он видел там чудовище, которое она боялась, которое она ненавидела, которое она всё ещё пыталась любить вопреки всему, вопреки логике, вопреки войне, которая всегда побеждает чувства. Война всегда требует жертв. Война всегда берёт свою плату частями души, которые ты оставляешь гнить у обочины дороги, по которой идёшь к победе. Но эта дорога вела в никуда. Эта дорога вела прямо в бездну, из которой нет возврата.

Неосознанный удар:

Эйнар, потерявший контроль над собой, сделал резкий непроизвольный жест культёй в сторону Ирис. Это было инстинктивное движение человека, пытающегося защититься от удара словом, или просто выплеснуть рвущуюся наружу энергию через конечность, которой нет, но которая существовала как фантомная боль, ставшая реальной силой, способной убивать.

Волна силы:

От культи исходила невидимая ударная волна чистой магической энергии скверны. Называйте это как угодно — скверна, пустота, зеркала, отчаяние, — но суть была одна. Это была концентрированная воля командира Пустого, вырвавшаяся из-под контроля разума и ставшая физическим явлением.

Результат для Ирис:

Ударная волна сбила Ирис с ног, потому что она стояла вплотную к нему, и отбросила её назад со скоростью выпущенного из баллисты камня. Она пролетела несколько метров по воздуху, словно тряпичная кукла. Её тело ударилось о деревянный опорный столб шатра с такой силой, что столб треснул, и она упала плашмя на утоптанную землю лагеря.

Воздух был выбит из её лёгких. Она лежала оглушённая, пыль забивалась в рот, нос, глаза. Она пыталась вдохнуть, но могла только хрипеть. Перед глазами плыли цветные круги. Она была жива, но чувствовала себя так, словно её переехал обозный фургон. Боль пронзала спину при попытке пошевелиться. Но главное — боль пронзала сердце, потому что она увидела подтверждение своих слов. Она увидела истинное лицо монстра, который прятался за маской любимого мужчины.

Результат для окружения:

В радиусе нескольких метров от Эйнара всё замерло. Несколько новобранцев, стоявших поблизости и привлечённых криками, упали на колени, хватаясь за головы от внезапного приступа панического ужаса. Магия давила не только на тело, но и на разум, выпуская наружу самые потаённые страхи каждого, кто оказался рядом. Страх темноты, страх одиночества, страх предательства, страх смерти, страх стать ничем, страх увидеть своё истинное отражение, которое всегда отвратительно. Эта магия питалась этими эмоциями, поэтому люди чувствовали себя опустошёнными, парализованными.

Лошади под седоками вставали на дыбы, ржали, пытались вырваться из рук коноводов, но те сами едва стояли на ногах, удерживая поводья дрожащими руками. Ветераны-«Волки» были более стойкими, но даже они чувствовали давление. Им хотелось бежать без оглядки, спрятаться, залезть под камень, лишь бы не чувствовать этот взгляд этого бога войны, который перестал быть человеком, который стал чем-то иным, чем-то древним и голодным.

Лис, единственная, кто сохраняла относительное спокойствие, смотрела на происходящее своим единственным глазом, который сузился до щёлочки. Она видела подобное раньше, возможно, даже хуже. Она понимала природу этой силы. Она понимала цену, которую платил Эйнар. Но понимание не отменяло ужаса ситуации. Командир только что чуть не убил своего самого близкого человека. Единственного человека, который связывал его с миром живых. Единственного человека, который мог спасти его душу. А теперь эта связь была порвана. Теперь между ними была пропасть, заполненная чёрным дымом скверны.

Рагнар, который находился чуть дальше, чувствовал эхо этой силы. Оно резонировало с той скверной, которая уже жила внутри него, поднимаясь выше локтя, выше плеча, к сердцу. Он чувствовал родство с этой мощью. Но это родство пугало его до дрожи, потому что он знал, чем это заканчивается. Он знал финал этого пути. Финал, который ждал их всех, если они позволят этому продолжаться. Финал, который ждал самого Эйнара, если никто его не остановит. Финал, который ждал мир, если Пустой Человек станет Чёрным Зеркалом, новым Корвусом, новым тираном, которого они поклялись свергнуть.

Ворн просто матерился сквозь зубы. Он был солдатом, а солдаты верят в сталь, а не в магию. Но сейчас сталь была бесполезна против того, что происходило. Против того, кем становился его друг. Против той пустоты, которая смотрела на мир через глаза Эйнара Пустого.

Реакция Эйнара:

В этот момент, когда волна силы иссякла, когда пыль начала оседать, когда наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь испуганным дыханием сотен людей и стонами раненых, Эйнар увидел результат своего действия.

Он увидел лежащую в пыли Ирис.

Ужас от осознания того, что он сделал, накрыл его ледяной волной, отрезвляя мгновенно лучше любого ведра холодной воды, лучше любого окрика Ворна, лучше любой проповеди о чести.

Магия тут же прекратилась. Дрожь воздуха исчезла. Тени втянулись обратно под землю или просто растворились, возвращаясь туда, откуда пришли, обратно внутрь него самого, обратно в пустоту, которая теперь стала ещё чуточку больше, ещё чуточку голоднее.

Доспехи Рагнара перестали давить своей тяжестью. Хотя вес стали остался прежним, изменилось восприятие, изменилось чувство собственного тела, которое только что было проводником для чего-то чуждого, нечеловеческого, страшного. Рука-культя пульсировала обычной тупой болью, напоминая о цене победы, которую пришлось заплатить там, у Трона Призраков. Но теперь эта цена казалась ничтожной по сравнению с тем долгом, который предъявила ему сегодня пустота.

Долг, который исчислялся жизнями тех, кого он любил. Долг, который исчислялся осколками собственной души. Долг, который исчислялся предательством всего, во что он верил. Долг, который исчислялся превращением спасителя в спасаемого. Долг, который исчислялся превращением героя в злодея. Долг, который исчислялся превращением света во тьму. Долг, который исчислялся превращением любви в ненависть. Долг, который исчислялся превращением жизни в выживание любой ценой.

Ценой потери самого себя. Ценой потери души. Ценой потери права называться человеком.

Цена лидерства оказалась непомерно высокой. Лис была права: он платил её сполна. Но теперь казалось, что даже всей жизни, всей крови, всех казней, всех побед будет недостаточно, чтобы покрыть этот счёт. Счёт, предъявленный самой пустотой. Счёт, предъявленный зеркалом, которое показало ему правду, которую он так долго пытался игнорировать. Правду о том, кем он становится. Кем он уже стал. Кем ему предстоит стать, если ничего не изменится. Если этот путь продолжится. Если война никогда не кончится. Если пустота окончательно заберёт их всех.

Или пока они сами не станут пустотой, чтобы победить её изнутри. Но разве можно победить тьму, став тьмой? Разве можно победить монстра, превратившись в монстра? Разве можно спасти мир, потеряв собственную душу? Разве можно вести людей к свету, если твой собственный свет погас навсегда?

Разве можно требовать дисциплины, верности, чести от других, если ты сам продал свою честь за возможность выжить ещё один день, ещё один бой, ещё одну битву? Разве можно требовать милосердия, если твоё собственное сердце превратилось в камень? Разве можно требовать любви, если твоя душа стала пустой, как обсидиановый протез, который ты сорвал со своей руки там, у Трона Призраков? Разве можно требовать веры, если ты сам перестал верить во всё, кроме необходимости убивать или быть убитым? Разве можно требовать надежды, если твоя собственная надежда умерла вместе с последним криком Кнуда?

Она умерла вместе с последним ударом топора Ворна, когда голова мародёра покатилась по серой пыли. Она умерла вместе с последним взглядом Ирис, полным ужаса, разочарования, боли, ненависти, любви и прощения, которого он никогда бы не принял, если бы осознал его цену. Цена оказалась слишком высокой. Цена оказалась непомерной. Цена оказалась окончательной.

Война продолжалась. А пыль под ногами солдат молчала. Потому что пыль умеет хранить тайны. А главная тайна любой войны заключается в том, что победителей нет. Есть только выжившие, которые несут свою боль дальше, пока пустота окончательно не заберёт их всех.

Или пока они сами не станут пустотой, чтобы победить её изнутри.

Но разве это победа? Разве это жизнь? Разве это то, ради чего стоило начинать этот поход? Разве это то, ради чего стоило проливать кровь? Разве это то, ради чего стоило ломать нос Корвусу? Разве это то, ради чего стоило водружать знамя над цитаделью? Разве это то, ради чего стоило выживать?

Ответ был прост. Ответ был страшен. Ответ был написан чёрным дымом скверны, сочащимся из-под доспехов. Ответ был написан ужасом в глазах Ирис, которая лежала в пыли, пытаясь вдохнуть. Ответ был написан на лицах ветеранов, которые отшатнулись от него. Ответ был написан в пустоте, которая теперь стала его единственным спутником.

Эйнар стоял неподвижно, глядя на Ирис. Он хотел подойти к ней, помочь ей подняться, стереть пыль с её лица, попросить прощения. Но он не мог заставить себя сделать ни шагу. Потому что он боялся, что если он прикоснётся к ней, то испачкает её своей тьмой. Он боялся, что она увидит в его глазах не любовь, а пустоту. Он боялся, что она окончательно отвернётся от него.

Он стоял и смотрел на неё, а внутри него разрасталась ледяная тишина, которая была громче любого крика, тяжелее любой битвы, страшнее любой смерти. Он был один. Как и всегда. Пустой. Как и всегда.

Война продолжалась. А он продолжал идти по этой дороге, которая вела в бездну. И он знал, что обратного пути уже нет.

**Глава 64. Цена контроля**

#### АКТ I. Осколки тишины (Утро после бури)

**Сцена 1. Эхо пустоты**

Рассвет не принёс облегчения. Небо над лагерем «Серых Волков» было свинцовым, но воздух внутри командирского шатра казался тяжелее самого плотного тумана. Здесь пахло озоном, горелым металлом и сладковатой гнилью — запахом скверны, которая только что вырвалась из-под контроля Эйнара. В центре этого урагана стояла звенящая тишина.

Эйнар стоял неподвижно, словно статуя древнего идола, вырубленная из серого камня. Его правая рука, сжимавшая рукоять меча Рагнара до побелевших костяшек, медленно разжалась. Клинок со стуком упал на утоптанную землю. Звук удара показался оглушительным в вязкой тишине. Командир даже не посмотрел на оружие. Его взгляд был прикован к фигуре у опорного столба шатра.

Ирис сидела на полу, прислонившись спиной к треснувшему деревянному шесту. Столб раскололся вдоль от чудовищной магической волны, но каким-то чудом устоял, удерживая тяжёлый полог. Женщина прижимала ладонь к груди, пытаясь вдохнуть. Воздух со свистом входил и выходил из её лёгких, но ей казалось, что она задыхается. Перед глазами всё ещё плясали разноцветные круги, а тело ощущалось ватным, чужим. Она была жива. Это было главным чудом. Но страх, ледяной и липкий, сковал её сильнее любых цепей. Она смотрела на Эйнара не как на любимого мужчину, а как на стихийное бедствие — ужасающее и неотвратимое.

Эйнар сделал крошечный шаг вперёд. Движение далось ему с трудом, будто он шёл против ураганного ветра. Он опустился перед ней на одно колено, пачкая дорогой кожаный набедренник в дорожной пыли. Его огромная фигура заслоняла свет, превращая его лицо в маску из игры света и тени.

— Ирис... — голос прозвучал хрипло, сорванно. Это был шёпот человека, увидевшего бездну и заглянувшего в неё слишком глубоко. — Ты... ты цела?

Он протянул руку, чтобы коснуться её щеки, но пальцы замерли в сантиметре от кожи. Они дрожали. Эйнар смотрел на свою правую руку так, словно та принадлежала кому-то другому. Словно это она, по собственной воле, нанесла удар.

Ирис вздрогнула от движения воздуха. Её глаза, сухие и воспалённые, встретились с его взглядом. Там, в глубине серой стали его глаз, плескалась такая первобытная паника, какой она никогда раньше не видела. Это был страх не перед врагом, а перед самим собой. Она хотела отстраниться, отползти назад, но сил не осталось. Поэтому она просто закрыла глаза.

— Не трогай меня, — выдохнула она едва слышно. Слова царапнули пересохшее горло. — Никогда больше не смей ко мне прикасаться.

Это был приговор. Хуже любого топора Ворна. Эйнар отшатнулся, как от пощёчины. Его рука безвольно упала на бедро. Маска вождя, которую он носил последние дни, осыпалась прахом. Под ней остался лишь смертельно уставший человек, чья душа кровоточила.

**Сцена 2. Вторжение стражей**

Полог шатра откинулся с резким звуком, впуская внутрь холодный утренний воздух и запах дыма лагерных костров. На пороге возникли две фигуры: Лис и Ворн. Оба были вооружены и готовы к бою. Лис держала нож обратным хватом, её единственный глаз сканировал пространство с холодной эффективностью хищника. Ворн уже заносил свой огромный боевой топор, готовый опустить его на любую угрозу.

Они застыли, оценивая картину. Разбитый столб. Сидящая на полу Ирис, бледная как смерть. И Эйнар, стоящий на коленях посреди шатра, похожий на поверженного короля.

— Что здесь произошло? — прорычал Ворн. Его бас разнёсся по шатру, разрушая остатки зловещего молчания. — Мы почувствовали толчок. Как будто сама земля содрогнулась.

Лис молча прошла мимо них, подошла к Ирис и бесцеремонно взяла её за подбородок, поворачивая голову из стороны в сторону, осматривая шею и плечи на предмет повреждений. Её прикосновение было профессиональным и лишенным сочувствия.

— Жить будет, — констатировала разведчица, выпрямляясь. — Синяк на скуле и ушиб рёбер. Ничего не сломано.

Она перевела взгляд на Эйнара. Тот медленно поднялся на ноги. Теперь, когда адреналин схлынул, он чувствовал себя выжатым досуха. Скверна внутри него затихла, свернувшись холодным, голодным клубком где-то под сердцем.

— Это был выброс, — глухо сказал Эйнар, глядя в пустоту. — Я потерял контроль. Всего на секунду. Она назвала меня трусом...

Его голос дрогнул. Он поднял левую культю, демонстрируя чёрный, маслянистый шрам, который теперь пульсировал тупой болью в такт ударам сердца.

— Оно ответило. Оно всегда отвечает на сильные эмоции. Гнев. Страх. Боль. Оно питается ими.

Ворн сплюнул себе под ноги вязкую слюну цвета ржавчины.

— Проклятье, парень. Если ты будешь взрывать лагерь каждый раз, когда кто-то назовёт тебя плохим словом, мы далеко не уйдём.

— Заткнись, Ворн, — ровным голосом сказала Лис, не отрывая взгляда от командира. — Это не шутки. То, что сидит в нём... оно растёт. Каждый бой, каждая казнь, каждое тёмное решение кормит эту тварь. Сегодня она проснулась. Завтра она может не уснуть вовсе.

Эйнар наконец посмотрел на них. В его глазах не было вызова, только бесконечная усталость.

— Тогда научите меня, как её убить, — тихо произнёс он. — Потому что если я стану тем, кого мы поклялись уничтожить... лучше пусть Корвус выйдет из клетки и сам перережет мне глотку.

**Сцена 3. Исход**

Ворн грубо, но бережно помог Ирис подняться на ноги. Она оттолкнула его руку, стоило ей обрести равновесие, и бросила на Эйнара последний долгий взгляд. В этом взгляде смешались любовь, ненависть и всепоглощающий ужас. Затем она развернулась и вышла из шатра, гордо расправив плечи, хотя каждый шаг давался ей через боль.

Эйнар остался один. Он поднял с пола меч Рагнара. Сталь была идеально чистой, ни пятнышка крови вчерашнего мародёра или сегодняшней скверны. Меч воина должен быть чист, даже если душа чернее ночи. Он вложил клинок в ножны. Механически проверил ремни портупеи, поправил перевязь. Эти привычные действия возвращали ему подобие контроля. Солдатская сталь. Солдатская правда. Прямая, жестокая, но честная. Ему нужно было именно это сейчас.

Он вышел наружу. Лагерь гудел, как растревоженный улей. Новобранцы жались по краям, стараясь не попадаться на глаза ветеранам-«Волкам». Те стояли плотным строем, их лица были непроницаемы. Они видели своего бога войны в момент слабости. И они боялись того дня, когда эта слабость станет силой, направленной против них самих.

Эйнар прошёл сквозь расступающуюся толпу к центральному помосту. Люди отводили взгляды. Никто не смел смотреть ему в глаза. Он поднялся наверх, окидывая взглядом своё войско. Рагнар стоял впереди, опираясь на меч. Левая рука старого воина висела плетью, скверна поднималась выше локтя, но взгляд был ясен и предан.

Речь командира была короткой. Никаких красивых слов.

— Выступаем через час, — голос Эйнара звучал ровно, лишённый эмоций. — Раненые едут в повозках. Способные держать оружие идут пешком. Мы идём одной колонной. Одной судьбой. Если кто-то упадёт — несём. Если кто-то предаст — казним быстро. Честно. Без пощады. Потому что мы «Серые Волки». А волки никогда не сдаются.

Он замолчал. Обвёл толпу тяжёлым взглядом. Ветераны смотрели каменно, новобранцы — со смесью ужаса и отчаянной надежды. Надежда выжить любой ценой. Даже если цена — идти за человеком, который чуть не убил собственную возлюбленную.

Эйнар спустился с помоста и пошёл прочь, не оглядываясь. Война продолжалась. И пыль под ногами солдат молчала, потому что война не кончена.

---

#### АКТ II. Ущелье Отражённого Света

**Сцена 4. Марш в неизвестность**

Отряд покинул разорённый лагерь. Дорога вела на север, петляя между скалистыми холмами, которые постепенно перерастали в суровые горы Последнего перевала. Ландшафт менялся: зелёные луга уступали место чахлому кустарнику, а затем — голому, изъеденному ветрами камню. Солнце окончательно выбралось из-за горизонта, но тепла не приносило; бледный диск лишь подчёркивал безжизненность пейзажа.

Эйнар шёл во главе колонны, рядом с Ворном. Лис и Лира ушли далеко вперёд, растворившись среди скал, ведя разведку. Рагнар замыкал строй, тяжело опираясь на плечо молодого оруженосца. Напряжение между командиром и целительницей ощущалось физически. Ирис шла вместе с обозом раненых, демонстративно избегая приближаться к голове колонны. Когда их пути пересекались, она отворачивалась, делая вид, что занята перевязкой больного.

Эйнар видел это. Каждое такое движение отзывалось тупой болью в груди, куда не могла добраться никакая скверна. Он хотел подойти, объяснить, извиниться. Но слова застряли в горле. Любое оправдание прозвучало бы как попытка переложить вину. «Я не хотел» — это ложь. Он хотел. В тот миг ярости он хотел стереть обиду, доказать свою правоту, показать силу. И сила ответила. Она всегда отвечала.

— Командир, — низкий голос Ворна вырвал его из мрачных мыслей. Старый воин указал топором на узкое ущелье впереди. Каньон сужался, стены сходились почти вплотную, оставляя проход шириной в три телеги. Идеальное место для засады. — Узко. Паршиво. Лис должна проверить.

— Она знает, — коротко бросил Эйнар, не сбавляя шага. — Если там враг, мы узнаем об этом первыми.

Через десять минут ожидания, пока хвост колонны втягивался в ущелье, вернулась Лис. Она двигалась легко, несмотря на сложный рельеф. Её плащ развевался на ветру.

— Чисто, — доложила она, подходя ближе. — Ни следов стоянки, ни патрулей. Но есть кое-что странное.

Она достала из поясной сумки небольшой осколок стекла. Не обсидианового, чёрного и матового, а обычного, прозрачного, но мутного, словно запотевшего изнутри. По поверхности осколка пробегали едва заметные радужные всполохи.

— Нашла в трещине скалы. Похоже на то, из чего делали зеркала в монастыре. Только этот... живой. Он тёплый. И он жжётся, если сжать слишком крепко.

Эйнар взял осколок. Едва его пальцы коснулись гладкой поверхности, мир вокруг на мгновение поплыл. Он увидел отражение: не своё усталое лицо, а тронный зал Корвуса, объятый пламенем. Видение исчезло так же внезапно, как появилось. Шрам на левой руке отозвался острой, тянущей болью.