Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 10

---

Отряд уходил дальше на север, оставляя позади руины цитадели. Пыль под ногами солдат молчала. Она молчала, потому что война не кончена. Потому что впереди их ждал последний перевал. Последний бой. Последний выбор, который определит судьбу этого мира. Пыль молчала, храня свои тайны, своих мёртвых, своих призраков прошлого, которые всегда идут следом за теми, кто выжил.

---

Эпилог сцены 62: Внутренний монолог Эйнара (мысленно)

Ирис ушла.

Мысль была простой констатацией факта, но внутри отозвалась тупой, саднящей болью, похожей на ту, которую причиняла скверна, живущая под кожей плеча. Только эта боль была душевной, а рана нанесена словами той, кого он любил больше жизни.

Я должен быть жестоким, чтобы защитить тех, кто слабее.

Эта мысль была его бронёй, его щитом, его единственным оправданием перед самим собой. Он повторял её про себя как молитву, пытаясь заглушить эхо слов Ирис: Ты превращаешься в него.

Нет. Он мотнул головой, отбрасывая эту мысль. Это было ложью. Это было слабостью. Он делает то, что должен. Делает грязную работу, которую никто другой сделать не сможет. Чтобы её руки оставались чистыми. Чтобы она могла спасать жизни, а не судить о том, чья жизнь ценнее, а чья нет.

Он поднял левую культю. Посмотрел на шрам. Чёрный, маслянистый шрам, который иногда пульсировал тупой болью, напоминая о цене победы, которую пришлось заплатить. Там, где раньше был обсидиановый протез, теперь была лишь пустота. И эта пустота внутри него самого разрасталась с каждым таким решением. С каждой казнью. С каждой сломанной судьбой ради сохранения стаи, ради выживания армии, ради спасения тысяч жизней, которые могли погибнуть, если бы армия начала жрать сама себя.

Это цена лидерства.

Слова Лис прозвучали в голове голосом старого, мудрого наставника. Ты тот, кого будут проклинать при жизни. И молиться на него после смерти. Такова цена лидерства, Пустой. Ты платишь её сполна. И даже переплачиваешь. Но ты никогда не сдашься. Потому что если сдашься ты — рухнет весь мир, который ты держишь на своих плечах. Так ведь?

Так, Лис. Так...

Он глубоко вздохнул. Выпрямился во весь рост. Плечи расправились. Маска вождя вернулась на место, заменив собой лицо уставшего мужчины. Маска была холодной, твёрдой, непроницаемой. Готовой ко всему. Готовой вести их через самый тёмный час этой бесконечной войны. Готовой заплатить любую цену, чтобы увидеть знамя над последней цитаделью врага.

Война продолжалась. И пыль под ногами солдат молчала. Потому что пыль умеет хранить тайны. А главная тайна любой войны заключается в том, что победителей нет. Есть только выжившие, которые несут свою боль дальше. Пока пустота окончательно не заберёт их всех. Или пока они сами не станут пустотой, чтобы победить её изнутри.

Конец главы 62

Глава 63. Ирис против казни

Рассвет, наступивший после казни Кнуда, не принёс облегчения. Он был свинцовым, тяжёлым, словно само небо, устав от бесконечной войны, решило рухнуть на плечи людей и раздавить их окончательно. Лагерь «Серых Волков» просыпался медленно, как больной, приходящий в себя после неудачной операции. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным не только привычной уже гарью сожжённых лесов и озоновой свежестью после колдовских взрывов, но и новой, отчётливой нотой — сладковато-металлическим ароматом свежей крови. Кровь Кнуда впиталась в серую пыль у складов провизии, став невидимой частью этого проклятого ландшафта. Это был запах правосудия Эйнара, и он никому не нравился.

«Волки», ветераны бесчисленных схваток, вставали со своих лежанок с лицами, на которых застыла каменная маска. Они видели смерть во всех её проявлениях: от благородной гибели в бою до грязной агонии от скверны. Но то, что произошло час назад у складов, не укладывалось ни в один из привычных шаблонов. Это была не битва. Это была казнь. И это меняло всё.

Новобранцы — те самые три десятка бывших пленных и ополченцев, которых они освободили из подземелий Корвуса — двигались как тени. Вчерашний пьяный угар победы испарился без следа, оставив после себя лишь похмелье и липкий, холодный ужас. Они работали молча. Слишком молча. Звук скребущего по котелку черпака или треска ломаемой для костра ветки казался оглушительным в этой звенящей тишине. Никто не шутил у костра. Никто не делился трофейным кислым вином. Взгляды, которыми они обменивались с ветеранами, были быстрыми, вороватыми и полными животного страха. Они смотрели на «Волков» не как на братьев по оружию, а как смотрит овца на волкодава: с пониманием его силы и смертельной опасности.

Эйнар наблюдал за этим из-под полуопущенных век, стоя у своего шатра. Он не спал всю ночь. После того как Ворн убрал обезглавленное тело Кнуда, а кровь присыпали серой пылью с развалин цитадели, командир не вернулся к себе. Он долго стоял на том самом месте, глядя в пустоту перед собой. Левая культя привычно ныла тупой, пульсирующей болью — эхом той цены, что он заплатил у Трона Призраков. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с ледяной пустотой, разраставшейся в груди.

Он сделал то, что должен был. Он это знал. Логика войны была неумолима: один гниющий зуб может отравить весь организм. Если позволить новобранцам считать мародёрство допустимым «возмещением» за риск, дисциплина рухнет. Армия превратится в стаю шакалов, дерущихся за кость ещё до того, как лев насытится. А шакалы не побеждают в войнах.

Но знание не приносило облегчения. Оно лишь давало право на существование этой пустоте. Эйнар смотрел на лагерь и видел результат своей работы. Страх. Вот что он посеял вместо зерна братства. И этот урожай был обильным.

— Они работают как мертвецы, — голос Ворна раздался за спиной неожиданно тихо для человека его комплекции. Старый воин подошёл неслышно, словно не хотел нарушать хрупкую утреннюю тишину.

— Мертвецы не работают, Ворн. Мертвецы гниют или служат Корвусу, — голос Эйнара был ровным и лишённым интонаций. Он даже не обернулся.

— Ты знаешь, о чём я. Парни напуганы до усрачки. Я видел такое раньше. Когда командир перегибает палку... это ломает хребет отряду быстрее вражеского клинка.

— Хребет отряда — это дисциплина. Я только что показал им, что бывает с теми, кто пытается этот хребет сломать.

Ворн тяжело вздохнул и сплюнул себе под ноги вязкую слюну цвета ржавчины.

— Ты показал им больше, Эйнар. Ты показал им тирана.

Слово повисло в воздухе тяжёлым камнем. Эйнар медленно повернул голову и посмотрел на своего старого друга и заместителя. В глазах Ворна не было осуждения — там плескалась глубокая усталость человека, который видел слишком много войн и слишком много смертей хороших людей из-за глупости или жестокости командиров.

— Я не тиран.

— А кто же ты? — Ворн пожал плечами. — Ты только что казнил парня за кражу мешка зерна перед строем его товарищей. Без суда присяжных из Домена Щита. Без права на последнее слово перед равными ему по званию. Ты вызвал его на бой без оружия против воина в доспехах и с опытом десяти лет резни.

— Это был честный бой.

— Честный? — Ворн хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. — Ты предложил ему иллюзию шанса. Ты предложил ему убить себя голыми руками против Пустого. Это была не дуэль чести, Эйнар. Это была публичная порка до смерти.

Эйнар ничего не ответил. Он снова перевёл взгляд на лагерь. Ворн был прав в своей циничной прямоте, но командир не мог позволить себе признать это вслух даже перед ним.

— Дисциплина держится на страхе перед командиром больше, чем на верности знамени, — повторил Эйнар слова, сказанные им вчера утром Ворну.

— Верно, — кивнул старый воин. — Но есть страх и есть ненависть. Сегодня ты посеял страх среди новобранцев. Но ты посеял семена ненависти среди своих же людей.

Эйнар нахмурился и наконец посмотрел Ворну прямо в глаза:

— О чём ты говоришь?

Ворн огляделся по сторонам, проверяя, нет ли лишних ушей поблизости.

— Не все «Волки» довольны тем спектаклем у склада. Я слышал разговоры у костров ночью... пока ты спал или делал вид, что спишь.

— Я не спал.

— Тем лучше для тебя. Так вот... Есть те, кто говорит: «Мы сражались с тенями Корвуса не для того, чтобы стать палачами для своих же». Они говорят о милосердии.

Эйнар почувствовал глухое раздражение, поднимающееся из глубины души:

— Милосердие? Мы на войне! Какое милосердие к тем, кто крадёт еду у раненых детей? Какое милосердие к тому, кто бьёт часового в спину?

Ворн поднял руку в примирительном жесте:

— Я не спорю с тобой о парне. Кнуд был гнилым яблоком, и ты его выкинул. Но способ... Способ был грязным. Ты унизил его перед смертью, Эйнар. А когда командир унижает врага так... он унижает и себя самого в глазах тех, кто идёт за ним ради чести.

Эйнар сжал челюсти так сильно, что скрипнули зубы.

— Честь? Честь не спасёт нас от голода! Честь не остановит кинжал в спину! Армия должна быть единым кулаком! Если этот кулак начнёт гнить изнутри...

Он осёкся на полуслове. Из-за угла шатра показалась Лис. Разведчица двигалась бесшумно, как всегда, но её единственный глаз был холоден и цепок. Она остановилась в нескольких шагах от них и коротко кивнула Ворну:

— Слышала ваш разговор от повозки с ранеными.

Ворн лишь хмыкнул:

— Ну конечно, слышала. У тебя слух как у летучей мыши.

Лис проигнорировала подколку:

— Он прав насчёт смуты среди «стариков», командир.

Эйнар перевёл тяжёлый взгляд на неё:

— Насколько всё плохо?

Лис помолчала секунду, подбирая слова:

— Пока это шёпот по углам. Те же разговоры о чести и милосердии... Но есть нюанс. Они говорят это не потому, что им жалко Кнуда или они верят в святость воровства.

— Тогда почему? — спросил Ворн.

Лис посмотрела прямо на Эйнара:

— Потому что они боятся за тебя... командир.

Ворн удивлённо крякнул:

— Боятся за него? С чего бы?

Лис сделала шаг вперёд:

— Они видят то же самое, что вижу я или Ирис... но под другим углом. Они видят командира, Зеркального Пророка, Пустого человека без руки... который становится тем самым монстром из сказок у костра для новобранцев. Они боятся не того, что ты сделал с Кнудом... а того, кем ты становишься ради этого поступка.

Тишина после её слов стала почти осязаемой. Эйнар почувствовал ледяной холод внутри живота.

«Ты превращаешься в него... В Корвуса», — эхом прозвучали в голове слова Ирис из вчерашнего разговора в шатре.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение:

— Это чушь! Я делаю то же самое! Я защищаю их жизни! Если бы я простил мародёра...

Лис перебила его спокойным голосом:

— Никто не говорит о прощении мародёра! Мы все понимаем необходимость казни! Но ты мог сделать это иначе! Мог отдать приказ Ворну или мне — тихо перерезать ему глотку ночью в палатке! Мог устроить закрытый суд совета! Но ты вынес это на площадь! Ты превратил правосудие в кровавый спектакль!

Её голос оставался ровным и тихим, но каждое слово било точно в цель.

Эйнар открыл рот для ответа — гневного, резкого ответа о том, что дисциплина требует наглядности... но слова застряли в горле. Потому что она была права? Или потому что он сам уже начал верить в эту жестокую логику настолько глубоко, что перестал видеть другие пути?

Он молча отвернулся от них обоих и пошёл прочь от шатра к центру лагеря — туда, где возвышался деревянный помост для построений и речей перед боем. Ему нужно было двигаться. Нужно было занять руки делом или хотя бы видом деятельности лидера перед лицом армии.

---

Солнце окончательно выбралось из-за горизонта (если эту бледную желтизну можно было назвать солнцем), когда Эйнар поднялся на помост и ударил рукоятью меча по щиту Рагнара — тот самый звук «БАММ», который заставлял тысячи людей замирать на месте и замолкать даже посреди самого яростного спора или пьяной драки у костра.

Тишина упала мгновенно. Ветераны-«Волки» подобрались ближе к помосту плотной стеной из стали и потёртой кожи доспехов. Новобранцы жались по краям толпы — испуганные дети войны в мешковатой трофейной одежде с чужого плеча.

Эйнар обвёл толпу тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей. Он видел их лица: бледные от недосыпа и страха у новобранцев; каменные или хмурые у ветеранов; усталые у всех без исключения после штурма цитадели; злые у тех немногих смутьянов в задних рядах «Волков».

Он набрал полную грудь холодного утреннего воздуха и заговорил:

— Дисциплина!

Голос прозвучал негромко для такой толпы, но благодаря абсолютной тишине его услышали все до единого человека в лагере — от седого ветерана до мальчишки-оруженосца с широко распахнутыми глазами.

— Дисциплина — это не цепь на шее раба! — продолжил он чуть громче, делая шаг вперёд к краю помоста так, чтобы видеть глаза тех самых ветеранов в задних рядах. — Это хребет армии! Без него мы — просто толпа вооружённых людей! Толпа обречённых бродяг! Вы думаете, мы взяли цитадель Корвуса мечами? Нет!

Он сделал паузу и ткнул пальцем куда-то за спину толпы:

— Мы взяли её дисциплиной! Теми самыми правилами! Теми самыми приказами! Теми самыми часовыми у складов провизии!

Толпа вздрогнула как единый организм при упоминании складов и часового.

Эйнар спустился с помоста прямо в толпу ветеранов-«Волков». Он шёл сквозь их ряды медленно, давая каждому почувствовать его присутствие: запах пота и металла от доспехов Рагнара (который он так и не снял), тяжесть взгляда человека, который только что убил голыми руками другого человека ради этих самых правил.

Он остановился прямо напротив группы ветеранов во главе со старым десятником по имени Ульф — суровым северянином с лицом, иссечённым шрамами от скверны больше, чем от вражеских клинков.

Ульф смотрел прямо перед собой, избегая встречаться взглядом с командиром.

Эйнар встал вплотную к нему — так близко, что их нагрудники почти соприкасались (если бы у Эйнара была правая рука).

— Ульф!

Голос командира прозвучал негромко, но Ульф вздрогнул всем телом так, будто его ударили плетью по спине.

— Да... командир? — голос десятника предательски дрогнул на последнем слове.

Эйнар обвёл тяжёлым взглядом всю группу вокруг Ульфа: Харальда-копейщика с вечно кислой миной; двух братьев-близнецов из Домена Щита; ещё троих ветеранов со шрамами такой давности, что они казались частью их лиц уже при рождении.

— Вы были там вчера? Вы видели всё?

Ульф сглотнул комок в горле:

— Мы видели казнь... командир Эйнар...

Эйнар покачал головой:

— Нет! Вы видели правосудие!

Он резко развернулся к ним спиной и снова вышел вперёд так, чтобы его видели все: и «старики», и «молодняк».

— Этот человек ударил часового при исполнении обязанностей! Часового! Который охранял ваш сон! Который охранял ваши жизни ценой своей собственной бдительности! Он попытался украсть провиант! Провиант армии во время военного похода!

Его голос начал нарастать подобно грому надвигающейся бури:

— Провиант для раненых детей Домена Щита! Тех самых детей! Ради которых мы сожгли леса у подножия крепости! Ради которых мы проливали кровь на этих камнях!

Он указал рукой на руины цитадели за спиной лагеря — чёрный шрам на сером пейзаже горной долины.

Толпа молчала. Новобранцы смотрели вниз себе под ноги или на носки своих сапог в серой жиже под ногами (смесь пыли Стекла и талой воды). Ветераны стояли прямо, но их лица были непроницаемы, как скалы Ущелья Чёрного Ворона.

Эйнар сделал паузу и понизил голос до почти интимного шёпота, который тем не менее разносился по всему лагерю благодаря акустике долины:

— Вы думаете... вы думаете, я наслаждался этим?

Тишина стала звенящей.

«Волки» переглянулись между собой с недоумением во взглядах: «О чём это он?»

Эйнар же смотрел прямо на Ульфа и его группу поддержки:

— Вы думаете, мне нравится быть палачом? Мне нравится смотреть в глаза человеку перед тем, как забрать его жизнь? Мне нравится чувствовать эту пустоту внутри?

Он ударил себя кулаком правой руки (левой культёй) по нагруднику доспеха Рагнара так сильно, что металл глухо загудел:

— Я ненавижу это!

Его крик заставил нескольких новобранцев вздрогнуть всем телом.

«Волки» замерли ещё больше, каменея лицами от удивления: их командир никогда раньше не говорил о своих чувствах публично так открыто и яростно.

Эйнар обвёл всех взглядом исподлобья:

— Но я сделаю это снова! Снова и снова! Если потребуется защитить вас всех от вас самих же!

Он ткнул пальцем в сторону новобранцев:

— Вы думаете, им было легко смотреть? Им было страшно до дрожи в коленях! И это хорошо! Пусть боятся меня больше, чем врага! Пусть боятся нарушить приказ больше, чем умереть от стрелы баллисты!

Он снова повернулся к ветеранам-«Волкам»:

— А вы... Вы должны бояться другого!

Его голос стал тише шелеста ветра в сухой траве:

— Вы должны бояться того дня... когда я дрогну...

Тишина стала абсолютной. Казалось, даже ветер стих, чтобы послушать командира Пустого.

Эйнар шагнул вперёд ещё раз:

— Если я дрогну сейчас... если позволю гниению распространиться... Завтра половина этой армии сбежит с казной Корвуса через перевалы Мёртвых! А вторая половина перережет первую ради этой казны!

Он сделал паузу и закончил фразу ледяным тоном:

— А потом придёт враг... который добьёт выживших...

Он замолчал на несколько долгих секунд, давая словам впитаться в сознание каждого солдата под серым небом этого проклятого мира.

Затем он выпрямился во весь рост (хотя он был ниже многих своих бойцов) и заговорил командным тоном:

— Мы выступаем через час! Раненые поедут в повозках под присмотром Ирис... Способные держать оружие идут пешком своим ходом!

Он обвёл взглядом ряды ветеранов-«Волков», отдельно задержавшись на группе Ульфа:

— Мы идём одной колонной! Мы идём одной судьбой! Мы идём одной смертью!

Его голос гремел над лагерем подобно боевому рогу древних королей Севера:

«Если кто-то упадёт — мы несём его, пока бьётся сердце!»

«Если кто-то предаст...»

Он сделал паузу, достаточную, чтобы каждый представил себе последствия этого слова...

«Мы казним его быстро!»

«Честно!»

«Без пощады!»

«Потому что мы "Серые Волки"! А волки никогда не сдаются!»

«Волки помнят!»

«Даже когда память умирает...»

«Даже когда имя исчезает...»

«Даже когда пустота зовёт...»

«Волки помнят!»

«Это наше имя!»

«Это наша плата!»

«Это наша надежда...»

Последние слова он произнёс уже тише обычного человеческого голоса, до шёпота, похожего на молитву жреца над могилой друга, но благодаря тишине долины их услышали все до единого человека.

Эхо его слов ещё висело в воздухе, когда он резко оборвал речь, опустил руку, развернулся на каблуках сапог Рагнара (которые были ему велики) и пошёл прочь от помоста обратно к своему шатру.

Толпа стояла неподвижно ещё несколько долгих мгновений после его ухода. Ветераны смотрели ему вслед со смешанным чувством уважения и той самой тревоги, о которой говорила Лис: они боялись того дня «когда он дрогнет». Новобранцы смотрели ему вслед со слепым ужасом вперемешку с отчаянной надеждой: надеждой выжить любой ценой под защитой этого страшного человека.

---

Когда Эйнар вошёл обратно под полог своего шатра, внутри было сумрачно. Ирис сидела у дальней стенки шатра, прислонившись спиной к центральному шесту, свернувшись калачиком на ворохе шкур. Она не подняла головы при его появлении. Она смотрела куда-то мимо своих рук, или просто закрыла глаза от усталости, или пыталась спрятать от него слёзы, которые всё равно текли по её щекам, оставляя влажные дорожки на покрытой пылью коже.

Эйнар остановился у входа. Полумрак шатра скрывал выражение его лица, превращая его в маску, но Ирис чувствовала исходящую от него волну усталости — такую глубокую, что казалось, она может поглотить весь мир, оставив после себя лишь пустоту, которая теперь стала его вторым именем.

Она молчала долго. Так долго, что время перестало существовать для них обоих. Напряжение стало невыносимым. Наконец она подняла голову и открыла глаза. Её глаза были сухими, но полными такой боли, какой Эйнар никогда раньше не видел даже в самые тёмные дни их совместного пути. Это была не физическая боль, не боль от ран или усталости. Это была боль преданной души, которая смотрит на любимого человека и видит в нём чужое, страшное, незнакомое лицо.

Она смотрела на него снизу вверх, потому что он стоял у входа, а она сидела на шкурах. И её взгляд был взглядом женщины, которая только что потеряла веру во что-то очень важное. Возможно, в будущее. Возможно, в него. Возможно, в саму возможность любви в мире, где правят только холодная логика войны и страх.

Она медленно, с трудом поднялась на ноги. Каждое движение давалось ей тяжело, словно она несла на плечах груз, который весил больше, чем все доспехи Рагнара, надетые на Эйнара. Она сделала несколько быстрых шагов к нему, сокращая расстояние между ними. В её глазах не было слёз — только сухая ярость человека с разбитым сердцем, человека, который наконец осознал правду, которую так долго пытался игнорировать.

Она остановилась вплотную к нему и без предупреждения ударила его ладонью по грудине со всей силы отчаяния и бессилия перед его холодной логикой войны, перед той стеной, которую он возвёл между собой и миром, перед той пустотой, которая пожирала его изнутри.

Удар не был сильным физически для воина в доспехах Рагнара, которые он так и не снял. Сталь глухо звякнула, но не прогнулась. Однако этот удар бил точно в цель — в ту самую броню вождя, за которой прятался человек, которого она когда-то любила, или, возможно, любила до сих пор, вопреки всему. Этот удар был призывом к нему, последней попыткой достучаться до того, кто ещё оставался живым внутри этой стальной скорлупы.

— Ты убил его не ради дисциплины, — её голос звучал с холодной яростью, которая пугала больше любого крика. Она обращалась не только к нему, но и ко всему миру, ко всей этой проклятой войне, которая пожирала души людей одного за другим. — Ты убил его ради страха. Ты показал им не закон, — она сделала паузу, смотря ему прямо в глаза снизу вверх, не отступая ни на дюйм, — а свою жестокость. Ты думаешь, — её голос стал тише, почти шипением змеи, — что если ты будешь достаточно страшным, они будут тебе верны? Ты ошибаешься.

Эйнар смотрел на неё сверху вниз. Его лицо оставалось непроницаемым, но где-то глубоко во льду его глаз мелькнула тень боли при слове «жестокость». Это слово попало в цель, как стрела, выпущенная из лучшего лука. Он почувствовал, как что-то внутри него сжалось, как пустота в груди стала чуточку шире. Он попытался сохранить контроль, но она видела эту трещину.

— Ты не понимаешь, — ответил он так же тихо, его голос был похож на скрежет камней друг о друга. — Милосердие сейчас — это яд.

Он сделал шаг вперёд, нависая над ней всей своей массивной фигурой, заполняя собой всё пространство шатра. Он хотел подавить её своим присутствием, заставить отступить, заставить замолчать, как он заставлял замолчать новобранцев и смутьянов. Он оставлял ей лишь маленький островок личного пространства, который она яростно защищала своим взглядом, не отступая ни на дюйм.

— Оно убьёт их всех через неделю, — продолжил он, — когда они решат украсть последний мешок зерна.

Он говорил о цифрах, о выживании отряда, о математике войны, где одна жизнь стоит меньше, чем провиант для сотни раненых детей Домена Щита, которых они поклялись защищать. Его логика была безупречна, как сталь его меча. Холодна, остра, смертоносна. Но Ирис говорила о другом — о цене души солдата, о цене души командира, о том моменте, когда человек переступает черту, за которой нет возврата к свету.

Она видела эту черту сейчас прямо перед ним, и он стоял одной ногой за ней, балансируя над пропастью тьмы Корвуса, которую они так долго выжигали огнём своих мечей. Она видела, как эта тьма просачивается в него через каждую рану, через каждый шрам, через каждую казнь. Она видела, как он становится тем, кого поклялся уничтожить.

Её ярость достигала пика. Она больше не могла говорить словами — слова казались ей слишком слабыми, слишком пустыми для того ужаса, который она видела перед собой. Не любимого мужчину, а Зеркального Пророка, пустого внутри человека без руки, который становится монстром ради спасения других монстров.

Она сделала последний шаг вперёд, сокращая дистанцию до предела. Так близко, что её дыхание касалось его подбородка сквозь прорези шлема Рагнара. И она сказала ему то единственное слово-удар, которое било сильнее любого клинка, которое могло разрушить ту стену, которую он так тщательно возводил вокруг своего сердца.