Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 10

Он замолчал. Обвёл толпу тяжёлым взглядом. Никто не произнёс ни слова. Никто не шелохнулся. Ветераны смотрели с каменными лицами. Новобранцы смотрели со страхом, который медленно, но верно уступал место чему-то другому. Решимости. Отчаянной надежде. Желанию выжить. Любой ценой. Даже если цена эта — идти за человеком, который только что убил одного из них, чтобы спасти остальных. Они приняли его правила игры. Приняли его жестокость. Приняли его правду. Потому что другой правды у них теперь не было. Он стал их миром. Их законом. Их богом войны, которому они готовы были приносить жертвы, даже свои собственные жизни, если потребуется. Потому что он давал им то, чего они жаждали больше всего после рабства у Корвуса. Он давал им структуру. Порядок. Цель. Смысл существования, пусть даже этот смысл заключался в том, чтобы убивать или быть убитыми сегодня вечером. Завтра утром. Послезавтра. На следующей неделе...

Эйнар опустил руку. Спрыгнул с помоста. Не оглядываясь, пошёл к своему шатру. Нужно было собрать вещи. Нужно было проверить снаряжение. Нужно было найти Ирис. Нужно было сказать ей те слова, которые он никогда бы не сказал при всех. Слова, которые предназначались только для них двоих. Слова, которые могли бы склеить разбитую чашу их отношений хотя бы на время похода. Хотя бы до следующей битвы. Следующей казни. Следующего выбора, от которого будет зависеть жизнь или смерть десятков людей...

---

Глава 62. Смута в лагере

Рассвет, наступивший после казни Кнуда, был не просто серым — он был свинцовым. Небо над лагерем союзников, казалось, опустилось ниже, прижав к земле дымящиеся угли вчерашних костров и серые от пыли палатки. Воздух, и без того тяжёлый от запаха гари и озона после взрыва цитадели, теперь пропитался новой, отчётливой нотой — сладковато-металлическим ароматом свежей крови. Он не был густым, как на поле боя, где земля пьёт её литрами, но здесь, в тесноте походного стана, он казался удушающим. Это был запах правосудия, и он никому не нравился.

Лагерь просыпался медленно, словно больной, приходящий в себя после тяжёлой операции. «Волки», ветераны бесчисленных схваток, вставали со своих лежанок с лицами, на которых застыла каменная маска. Они видели смерть во всех её проявлениях: от благородной гибели в бою до грязной агонии от скверны. Но то, что произошло час назад у складов провизии, не укладывалось ни в один из привычных шаблонов. Это была не битва. Это была казнь. И это меняло всё.

Новобранцы — те самые три десятка бывших пленных и ополченцев, которых они освободили из подземелий Корвуса — двигались как тени. Вчерашний пьяный угар победы испарился без следа, оставив после себя лишь похмелье и липкий, холодный ужас. Они работали молча. Слишком молча. Звук скребущего по котелку черпака или треска ломаемой для костра ветки казался оглушительным в этой звенящей тишине. Никто не шутил у костра. Никто не делился трофейным кислым вином. Взгляды, которыми они обменивались с ветеранами, были быстрыми, вороватыми и полными животного страха. Они смотрели на «Волков» не как на братьев по оружию, а как смотрит овца на волкодава: с пониманием его силы и смертельной опасности.

Эйнар наблюдал за этим из-под полуопущенных век, стоя у своего шатра. Он не спал всю ночь. После того как Ворн убрал обезглавленное тело Кнуда, а кровь присыпали серой пылью с развалин цитадели, командир не вернулся к себе. Он долго стоял на том самом месте, глядя в пустоту перед собой. Левая культя привычно ныла тупой, пульсирующей болью — эхом той цены, что он заплатил у Трона Призраков. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с ледяной пустотой, разраставшейся в груди.

Он сделал то, что должен был. Он это знал. Логика войны была неумолима: один гниющий зуб может отравить весь организм. Если позволить новобранцам считать мародёрство допустимым «возмещением» за риск, дисциплина рухнет. Армия превратится в стаю шакалов, дерущихся за кость ещё до того, как лев насытится. А шакалы не побеждают в войнах.

Но знание не приносило облегчения. Оно лишь давало право на существование этой пустоте. Эйнар смотрел на лагерь и видел результат своей работы. Страх. Вот что он посеял вместо зерна братства. И этот урожай был обильным.

— Они работают как мертвецы, — голос Ворна раздался за спиной неожиданно тихо для человека его комплекции. Старый воин подошёл неслышно, словно не хотел нарушать хрупкую утреннюю тишину.

— Мертвецы не работают, Ворн. Мертвецы гниют или служат Корвусу, — голос Эйнара был ровным и лишённым интонаций. Он даже не обернулся.

— Ты знаешь, о чём я. Парни напуганы до усрачки. Я видел такое раньше. Когда командир перегибает палку... это ломает хребет отряду быстрее вражеского клинка.

— Хребет отряда — это дисциплина. Я только что показал им, что бывает с теми, кто пытается этот хребет сломать.

Ворн тяжело вздохнул и сплюнул себе под ноги вязкую слюну цвета ржавчины.

— Ты показал им больше, Эйнар. Ты показал им тирана.

Слово повисло в воздухе тяжёлым камнем. Эйнар медленно повернул голову и посмотрел на своего старого друга и заместителя. В глазах Ворна не было осуждения — там плескалась глубокая усталость человека, который видел слишком много войн и слишком много смертей хороших людей из-за глупости или жестокости командиров.

— Я не тиран.

— А кто же ты? — Ворн пожал плечами. — Ты только что казнил парня за кражу мешка зерна перед строем его товарищей. Без суда присяжных из Домена Щита. Без права на последнее слово перед равными ему по званию. Ты вызвал его на бой без оружия против воина в доспехах и с опытом десяти лет резни.

— Это был честный бой.

— Честный? — Ворн хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. — Ты предложил ему иллюзию шанса. Ты предложил ему убить себя голыми руками против Пустого. Это была не дуэль чести, Эйнар. Это была публичная порка до смерти.

Эйнар ничего не ответил. Он снова перевёл взгляд на лагерь. Ворн был прав в своей циничной прямоте, но командир не мог позволить себе признать это вслух даже перед ним.

— Дисциплина держится на страхе перед командиром больше, чем на верности знамени, — повторил Эйнар слова, сказанные им вчера утром Ворну.

— Верно, — кивнул старый воин. — Но есть страх и есть ненависть. Сегодня ты посеял страх среди новобранцев. Но ты посеял семена ненависти среди своих же людей.

Эйнар нахмурился и наконец посмотрел Ворну прямо в глаза:

— О чём ты говоришь?

Ворн огляделся по сторонам, проверяя, нет ли лишних ушей поблизости.

— Не все «Волки» довольны тем спектаклем у склада. Я слышал разговоры у костров ночью... пока ты спал или делал вид, что спишь.

— Я не спал.

— Тем лучше для тебя. Так вот... Есть те, кто говорит: «Мы сражались с тенями Корвуса не для того, чтобы стать палачами для своих же». Они говорят о милосердии.

Эйнар почувствовал глухое раздражение, поднимающееся из глубины души:

— Милосердие? Мы на войне! Какое милосердие к тем, кто крадёт еду у раненых детей? Какое милосердие к тому, кто бьёт часового в спину?

Ворн поднял руку в примирительном жесте:

— Я не спорю с тобой о парне. Кнуд был гнилым яблоком, и ты его выкинул. Но способ... Способ был грязным. Ты унизил его перед смертью, Эйнар. А когда командир унижает врага так... он унижает и себя самого в глазах тех, кто идёт за ним ради чести.

Эйнар сжал челюсти так сильно, что скрипнули зубы.

— Честь? Честь не спасёт нас от голода! Честь не остановит кинжал в спине! Армия должна быть единым кулаком! Если этот кулак начнёт гнить изнутри...

Он осекся на полуслове. Из-за угла шатра показалась Лис. Разведчица двигалась бесшумно, как всегда, но её единственный глаз был холоден и цепок. Она остановилась в нескольких шагах от них и коротко кивнула Ворну:

— Слышала ваш разговор от повозки с ранеными.

Ворн лишь хмыкнул:

— Ну конечно, слышала. У тебя слух как у летучей мыши.

Лис проигнорировала подколку:

— Он прав насчёт смуты среди «стариков», командир.

Эйнар перевёл тяжёлый взгляд на неё:

— Насколько всё плохо?

Лис помолчала секунду, подбирая слова:

— Пока это шёпот по углам. Те же разговоры о чести и милосердии... Но есть нюанс. Они говорят это не потому, что им жалко Кнуда или они верят в святость воровства.

— Тогда почему? — спросил Ворн.

Лис посмотрела прямо на Эйнара:

— Потому что они боятся за тебя... командир.

Ворн удивлённо крякнул:

— Боятся за него? С чего бы?

Лис сделала шаг вперёд:

— Они видят то же самое, что вижу я или Ирис... но под другим углом. Они видят командира, Зеркального Пророка, Пустого человека без руки... который становится тем самым монстром из сказок у костра для новобранцев. Они боятся не того, что ты сделал с Кнудом... а того, кем ты становишься ради этого поступка.

Тишина после её слов стала почти осязаемой. Эйнар почувствовал ледяной холод внутри живота.

«Ты превращаешься в него... В Корвуса», — эхом прозвучали в голове слова Ирис из вчерашнего разговора в шатре.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение:

— Это чушь! Я делаю то же самое! Я защищаю их жизни! Если бы я простил мародёра...

Лис перебила его спокойным голосом:

— Никто не говорит о прощении мародёра! Мы все понимаем необходимость казни! Но ты мог сделать это иначе! Мог отдать приказ Ворну или мне — тихо перерезать ему глотку ночью в палатке! Мог устроить закрытый суд совета! Но ты вынес это на площадь! Ты превратил правосудие в кровавый спектакль!

Её голос оставался ровным и тихим, но каждое слово било точно в цель.

Эйнар открыл рот для ответа — гневного, резкого ответа о том, что дисциплина требует наглядности... но слова застряли в горле. Потому что она была права? Или потому что он сам уже начал верить в эту жестокую логику настолько глубоко, что перестал видеть другие пути?

Он молча отвернулся от них обоих и пошёл прочь от шатра к центру лагеря — туда, где возвышался деревянный помост для построений и речей перед боем. Ему нужно было двигаться. Нужно было занять руки делом или хотя бы видом деятельности лидера перед лицом армии.

---

Солнце окончательно выбралось из-за горизонта (если эту бледную желтизну можно было назвать солнцем), когда Эйнар поднялся на помост и ударил рукоятью меча по щиту Рагнара — тот самый звук «БАММ», который заставлял тысячи людей замирать на месте и замолкать даже посреди самого яростного спора или пьяной драки у костра.

Тишина упала мгновенно. Ветераны-«Волки» подобрались ближе к помосту плотной стеной из стали и потёртой кожи доспехов. Новобранцы жались по краям толпы — испуганные дети войны в мешковатой трофейной одежде с чужого плеча.

Эйнар обвёл толпу тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей. Он видел их лица: бледные от недосыпа и страха у новобранцев; каменные или хмурые у ветеранов; усталые у всех без исключения после штурма цитадели; злые у тех немногих смутьянов в задних рядах «Волков».

Он набрал полную грудь холодного утреннего воздуха и заговорил:

— Дисциплина!

Голос прозвучал негромко для такой толпы, но благодаря абсолютной тишине его услышали все до единого человека в лагере — от седого ветерана до мальчишки-оруженосца с широко распахнутыми глазами.

— Дисциплина — это не цепь на шее раба! — продолжил он чуть громче, делая шаг вперёд к краю помоста так, чтобы видеть глаза тех самых ветеранов в задних рядах. — Это хребет армии! Без него мы — просто толпа вооружённых людей! Толпа обречённых бродяг! Вы думаете, мы взяли цитадель Корвуса мечами? Нет!

Он сделал паузу и ткнул пальцем куда-то за спину толпы:

— Мы взяли её дисциплиной! Теми самыми правилами! Теми самыми приказами! Теми самыми часовыми у складов провизии!

Толпа вздрогнула как единый организм при упоминании складов и часового.

Эйнар спустился с помоста прямо в толпу ветеранов-«Волков». Он шёл сквозь их ряды медленно, давая каждому почувствовать его присутствие: запах пота и металла от доспехов Рагнара (который он так и не снял), тяжесть взгляда человека, который только что убил голыми руками другого человека ради этих самых правил.

Он остановился прямо напротив группы ветеранов во главе со старым десятником по имени Ульф — суровым северянином с лицом, иссечённым шрамами от скверны больше, чем от вражеских клинков.

Ульф смотрел прямо перед собой, избегая встречаться взглядом с командиром.

Эйнар встал вплотную к нему — так близко, что их нагрудники почти соприкасались (если бы у Эйнара была правая рука).

— Ульф!

Голос командира прозвучал негромко, но Ульф вздрогнул всем телом так, будто его ударили плетью по спине.

— Да... командир? — голос десятника предательски дрогнул на последнем слове.

Эйнар обвёл тяжёлым взглядом всю группу вокруг Ульфа: Харальда-копейщика с вечно кислой миной; двух братьев-близнецов из Домена Щита; ещё троих ветеранов со шрамами такой давности, что они казались частью их лиц уже при рождении.

— Вы были там вчера? Вы видели всё?

Ульф сглотнул комок в горле:

— Мы видели казнь... командир Эйнар...

Эйнар покачал головой:

— Нет! Вы видели правосудие!

Он резко развернулся к ним спиной и снова вышел вперёд так, чтобы его видели все: и «старики», и «молодняк».

— Этот человек ударил часового при исполнении обязанностей! Часового! Который охранял ваш сон! Который охранял ваши жизни ценой своей собственной бдительности! Он попытался украсть провиант! Провиант армии во время военного похода!

Его голос начал нарастать подобно грому надвигающейся бури:

— Провиант для раненых детей Домена Щита! Тех самых детей! Ради которых мы сожгли леса у подножия крепости! Ради которых мы проливали кровь на этих камнях!

Он указал рукой на руины цитадели за спиной лагеря — чёрный шрам на сером пейзаже горной долины.

Толпа молчала. Новобранцы смотрели вниз себе под ноги или на носки своих сапог в серой жиже под ногами (смесь пыли Стекла и талой воды). Ветераны стояли прямо, но их лица были непроницаемы, как скалы Ущелья Чёрного Ворона.

Эйнар сделал паузу и понизил голос до почти интимного шёпота, который тем не менее разносился по всему лагерю благодаря акустике долины:

— Вы думаете... вы думаете, я наслаждался этим?

Тишина стала звенящей.

«Волки» переглянулись между собой с недоумением во взглядах: «О чём это он?»

Эйнар же смотрел прямо на Ульфа и его группу поддержки:

— Вы думаете, мне нравится быть палачом? Мне нравится смотреть в глаза человеку перед тем, как забрать его жизнь? Мне нравится чувствовать эту пустоту внутри?

Он ударил себя кулаком правой руки (левой культей) по нагруднику доспеха Рагнара так сильно, что металл глухо загудел:

— Я ненавижу это!

Его крик заставил нескольких новобранцев вздрогнуть всем телом.

«Волки» замерли ещё больше, каменея лицами от удивления: их командир никогда раньше не говорил о своих чувствах публично так открыто и яростно.

Эйнар обвёл всех взглядом исподлобья:

— Но я сделаю это снова! Снова и снова! Если потребуется защитить вас всех от вас самих же!

Он ткнул пальцем в сторону новобранцев:

— Вы думаете, им было легко смотреть? Им было страшно до дрожи в коленях! И это хорошо! Пусть боятся меня больше, чем врага! Пусть боятся нарушить приказ больше, чем умереть от стрелы баллисты!

Он снова повернулся к ветеранам-«Волкам»:

— А вы... Вы должны бояться другого!

Его голос стал тише шелеста ветра в сухой траве:

— Вы должны бояться того дня... когда я дрогну...

Тишина стала абсолютной. Казалось, даже ветер стих, чтобы послушать командира Пустого.

Эйнар шагнул вперёд ещё раз:

— Если я дрогну сейчас... если позволю гниению распространиться... Завтра половина этой армии сбежит с казной Корвуса через перевалы Мёртвых! А вторая половина перережет первую ради этой казны!

Он сделал паузу и закончил фразу ледяным тоном:

— А потом придёт враг... который добьёт выживших...

Он замолчал на несколько долгих секунд, давая словам впитаться в сознание каждого солдата под серым небом этого проклятого мира.

Затем он выпрямился во весь рост (хотя он был ниже многих своих бойцов) и заговорил командным тоном:

— Мы выступаем через час! Раненые поедут в повозках под присмотром Ирис, Лис, Лиры, Рагнара... Способные держать оружие идут пешком своим ходом!

Он обвёл взглядом ряды ветеранов-«Волков», отдельно задержавшись на группе Ульфа:

— Мы идём одной колонной! Мы идём одной судьбой! Мы идём одной смертью!

Его голос гремел над лагерем подобно боевому рогу древних королей Севера:

«Если кто-то упадёт — мы несём его, пока бьётся сердце!»

«Если кто-то предаст...»

Он сделал паузу, достаточную, чтобы каждый представил себе последствия этого слова...

«Мы казним его быстро!»

«Честно!»

«Без пощады!»

«Потому что мы "Серые Волки"! А волки никогда не сдаются!»

«Волки помнят!»

«Даже когда память умирает...»

«Даже когда имя исчезает...»

«Даже когда пустота зовёт...»

«Волки помнят!»

«Это наше имя!»

«Это наша плата!»

«Это наша надежда...»

Последние слова он произнёс уже тише обычного человеческого голоса, до шёпота, похожего на молитву жреца над могилой друга, но благодаря тишине долины их услышали все до единого человека, замершего под этим свинцовым небом войны.

Эхо его слов ещё висело в воздухе, когда он резко оборвал речь, опустил руку, развернулся на каблуках сапог Рагнара (которые были ему велики) и пошёл прочь от помоста обратно к своему шатру.

Толпа стояла неподвижно ещё несколько долгих мгновений, переваривая услышанное. Ветераны смотрели ему вслед со смешанным чувством уважения, страха и той самой тревоги, о которой говорила Лис. Новобранцы смотрели ему вслед со слепым ужасом, который медленно, но верно уступал место чему-то другому, чему-то похожему на отчаянную надежду. Надежду выжить любой ценой, даже если цена эта — идти за человеком, который только что убил одного из них, чтобы спасти остальных.

---

Когда Эйнар вошёл обратно под полог своего шатра, внутри было сумрачно. Ирис сидела у дальней стенки, прислонившись спиной к центральному шесту. Она не подняла головы при его появлении. Она смотрела куда-то мимо своих рук, сложенных на коленях.

Эйнар остановился у входа. Полумрак шатра скрывал выражение его лица, но Ирис чувствовала исходящую от него волну усталости — такую глубокую, что казалось, она может поглотить весь мир.

Она молчала. Долго. Так долго, что время перестало существовать для них обоих. Наконец она подняла голову. Её глаза были сухими, но полными такой боли, какой Эйнар никогда раньше не видел, даже когда она лечила самые страшные раны скверны.

Она смотрела на него снизу вверх, потому что он стоял, а она сидела. И её взгляд был взглядом человека, который только что потерял веру во что-то очень важное.

Наконец она заговорила. Её голос был тихим, хриплым, но каждое слово било больнее, чем удар топора Ворна.

---

В то же самое время снаружи шатра Лис стояла, прислонившись плечом к опорному столбу. Она видела, как вышла Ирис через несколько минут после того, как туда вошёл Эйнар. Видела, как та пошла прочь от центра лагеря туда, где начинались ряды палаток новобранцев. Лис знала, куда она идёт. Знала зачем. И она знала, чем это закончится.

Рагнар тяжело опёрся о меч. Его левая рука висела плетью. Скверна поднималась выше локтя, выше плеча. Он знал, что скоро она дойдёт до сердца. Скоро он забудет своё имя. Скоро он станет пустотой. Но сейчас он был здесь. Он должен был быть здесь. Чтобы стоять плечом к плечу со своим вожаком. Чтобы показать стае, что старые волки едины. Что закон волчьей стаи нерушим. Что этот суд — это необходимость, продиктованная выживанием. Рагнар смотрел на толпу новобранцев. Смотрел им в глаза. Смотрел так, как смотрит матёрый волк на молодняк. Смотрел оценивающе. Холодно. Безжалостно. Многие отводили взгляд. Многие опускали головы. Многие понимали. Этот урок они запомнят надолго. Если вообще переживут сегодняшний день физически, то морально они уже сломлены. Они увидели истинное лицо своего нового командира. Истинное лицо войны. Которая требует жертв. Которая питается страхом. Которая строится на дисциплине более твёрдой, чем камень гор. Увидели и запомнили.

Ворн поддерживал друга. Чувствовал, как тот дрожит. От слабости. От скверны. Или просто от напряжения этого момента. Ворн знал Рагнара много лет. Знал, что тот скорее умрёт стоя, чем будет жить ползая. Знал, что тот скорее примет смерть от скверны, чем покажет слабость перед молокососами. Поэтому он поддерживал его. Молча. Давая ему точку опоры. Точку стабильности. В этом шатком мире, где земля уходит из-под ног, где небо падает вниз, где единственное, что держит, — это плечо друга, стоящего рядом, готового разделить тяжесть бытия, готового умереть вместе, если придётся. Потому что таков закон Стаи. Закон Волков. Закон, который гласит: мы держимся вместе или падаем порознь. Третьего не дано.

---

Внутри шатра Эйнар сделал несколько шагов вперёд. Он хотел подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но он знал, что сейчас эти слова будут ложью. Поэтому он остался стоять, где стоял. Его левая культя была прижата к боку, словно защищая то место, где раньше билось сердце, которое он оставил там, у трона призраков.

Ирис смотрела на него. Она видела перед собой не любимого мужчину, которого обнимала ночью у костра. Она видела командира. Зеркального Пророка. Человека, который принял решение, которое сломает ему дущу, но спасёт тысячи жизней. Она понимала его умом. Понимала логику. Понимала необходимость. Но её сердце кричало от боли. Оно отказывалось принимать эту жестокую правду.

Она встала. Её шатало от усталости, но ярость придавала ей сил. Она подошла к нему вплотную, так близко, что могла бы коснуться его груди рукой. Она смотрела ему прямо в глаза снизу вверх, потому что он был выше ростом.

---

Ирис сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Когда она открыла глаза, её взгляд стал другим. Спокойным. Сосредоточенным. Решительным.

---

Она отступила на шаг, словно боясь заразиться этой холодной решимостью. Её губы дрожали; она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Она лишь покачала головой, развернулась и почти побежала прочь из шатра, прочь от этого страшного судилища, прочь от человека, которого любила, но которого сейчас боялась больше, чем врага.

Полог шатра откинулся внутрь, впуская холодный утренний воздух, впуская свет, впуская реальность войны, которая всегда побеждает чувства, которая всегда требует жертв, которая всегда берёт свою плату кровью, душами, частями твоей души, которые ты оставляешь гнить у обочины дороги, по которой идёшь к победе.

Эйнар остался стоять один посреди шатра. Наедине с тишиной. Которая звенела громче любого крика, громче рёва толпы, громче стука собственного сердца, которое казалось, тоже превратилось в камень.

---

Через час лагерь гудел как растревоженный улей. Новобранцы уже знали о казни. Видели тело, которое Ворн распорядился убрать. Тихий ужас сковал их движения. Они работали молча. Быстро. Стараясь быть незаметными. Стараясь быть полезными. Стараясь просто выжить ещё один день.

Эйнар прошёл через лагерь к центральному помосту, где обычно проходили построения. Люди расступались перед ним, образуя живой коридор. В их взглядах читалось всё. Восторг. Ужас. Почтение. Ненависть. Обожание. Страх. Они видели своего бога. Живого, неуязвимого, жестокого бога войны, который только что принёс кровавую жертву, чтобы умилостивить судьбу. И судьба приняла дар. Небо оставалось серым, но буря прошла стороной. По крайней мере сегодня.

---

Речь его была короткой. Жёсткой. Лишённой всякой патетики. Никаких красивых слов о доблести. Никаких обещаний райских кущ после смерти. Только факты. Только суровая правда войны, которой они жили, дышали, которую они были готовы нести дальше как крест, как проклятие, как единственное спасение от безумия мира вокруг.

---

Они приняли его правила игры. Приняли его жестокость. Приняли его правду. Потому что другой правды у них теперь не было. Он стал их миром. Их законом. Их богом войны, которому они готовы были приносить жертвы, даже свои собственные жизни, если потребуется. Потому что он давал им то, чего они жаждали больше всего после рабства у Корвуса. Он давал им структуру. Порядок. Цель. Смысл существования, пусть даже этот смысл заключался в том, чтобы убивать или быть убитыми сегодня вечером. Завтра утром. Послезавтра. На следующей неделе...