Реставратор

Парни подошли и стали рядом. Что-то в их облике было настораживающим. Или это он сам себя накручивает?

Скосил глаза — сначала на одного, потом на другого. Справа высокий, худощавый, с большим кадыком. Второй — среднего роста, крепыш, в кепке а-ля Лужков. Нет, зря напрягся. Никогда их прежде не видел. Ну и бог с ними. Были бы знакомы — сами бы поздоровались.

Олег шагнул в раскрывшиеся двери кабины, незнакомцы вошли следом.

— Вам какой этаж? — спросил высокий. — Нам седьмой.

— А мне шестой. — Олег нажал свою кнопку.

Двери уже закрывались, когда в подъезд вбежали еще двое.

— Эй, подождите! — закричал один из них. Высокий протянул руку, чтобы придержать дверь, но Чернов, опередив его, нажал кнопку «Стоп».

— Спасибо! — сказал один из новоприбывших, большеглазый и коренастый. Он растерянно улыбнулся и сообщил:

— Нам девятый…

Олег уже подходил к своей двери, когда из глубины коридора вынырнули еще двое незнакомцев.

Что они сегодня, специально парами ходят? Не хватало еще в квартире парочку встретить. — с раздражением подумал Олег. —

Но встреча произошла раньше.

— Чернов? — спросил парень в кожаной куртке.

— Да, а что нужно?

На него навалились все разом — и те из лифта, и те из коридора, и еще несколько, вынырнувших от пожарной лестницы.

Олег пришел в себя, лишь почувствовав на правом запястье холод наручников. И тут он словно проснулся. Одним взмахом отшвырнув двоих, повисших на правой руке, следующим рывком он освободил и левую. Ударом ноги в грудь он отбросил противника, стоявшего перед ним, выброшенный назад локоть вмял нос стоящего сзади.

Нападающие быстро перестроились. Кто-то метнулся ему в ноги, еще кто-то повис на руке. Крепыш в кепке, изловчившись, ударил его в печень, а затем что-то твердое и тяжелое обрушилось на затылок Чернова.

В глазах померкло.

Олег не знал, что его ещё некоторое время остервенело били ногами. И только потом, устав, нападавшие отступили, переводя дух. Милиция очень не любит, когда ей сопротивляются. Не знал он и того, что это было только начало.

Бесчувственного и окровавленного, его потащили из подъезда.

Пришёл в себя на улице. Шестеро оперативников заталкивали его в милицейский «УАЗ». Сквозь застилавшее глаза кровавое марево он увидел испуганные лица соседок на лавочке у подъезда. Нетрудно было догадаться, что они подумали. Но сейчас — не до них.

Голова гудела. От врезавшихся в кожу наручников болели руки. Но тяжелее всего — он не понимал, что происходит. Что за люди? Что им нужно? Менты? Но он ничего такого не сделал, чтобы его так крутили. Бандиты? Им-то он зачем? Да и не похоже на бандитов: машина всё же милицейская. Значит, менты. Но почему тогда били? Могли бы просто вызвать повесткой.

Олег повернулся к окну — и тело пронзила такая резкая боль, что он потерял сознание.

«Уазик» притормозил у отделения, свернул во внутренний двор. Следом влетела «шестёрка» с операми. Возбуждённо смеясь и подшучивая над теми, кому досталось от задержанного, они вылезли из машины. Пошатываясь, выбрался и Коля Зинчук — он ещё не оправился после удара ногой.

— Куда его? Кто следователь? — спросил большеглазый. Он был горд: именно его удар рукояткой остановил сопротивление силача.

— Порывайко. — Ответил кто-то из наблюдавших за прибытием группы.

— Энтузиаст? Ну, тогда понятно, — хмыкнул большеглазый. — Этот будет сразу колоть. Или, может, к нам, на дополнительную обработку?

— Дельная мысль! — криво улыбнулся Зинчук. — Размягчим его, а Витек пусть пока бумаги выправит. А там, глядишь, и со шмона ребята подъедут.

— Да куда его на долбеж, он же и так в отключке! — Водитель машины стоял возле задней дверцы и заглядывал в отсек. — Как бы в больничку не пришлось определять.

— А ты видел, что этот мясник с девчонкой сотворил? — завизжал опер, пылавший жаждой мести за пропущенный удар. — А что до битых ребер, так ведь сопротивлялся при аресте. И вообще, Степа, крутишь баранку — крути, не лезь в оперативную работу.

Водитель, чуть ли не вдвое старше Зинчука, молча подал ему ручку от отсека для арестантов и скрылся в кабине. Зарекался же не вступать в разговоры с этим неприятным типом. Все раскрытия — через мясорубку. А на деле — халтура. Половина переданных в суд дел — липа.

***

— Ваша фамилия?

В кабинете было душно, из пепельницы несло невыносимым смрадом. Олег с трудом различал лицо допрашивающего. Смотреть мешал заплывший глаз — умыться почти не дали, плеснули из кружки водой в лицо, и все. Торопились поскорее в чувство привести. Правый глаз вообще ничего не видел, левый резало светом от яркой лампы.

— Я ясно задаю вопрос?

Маленькие карие глаза буравили Олега. Они ему сразу не понравились. Он, стараясь понять, в чём дело, присмотрелся. Странность действительно была: зрачки следователя всё время подрагивали. Не бегали, как у лжецов, а мелко-мелко дрожали. Необычно и неприятно. Словно тот был до предела взвинчен.

Интересно, кто же заставил мусора так нервничать, подумал Олег. Ему и в голову не могло прийти, что он и есть причина этой взвинченности, ведь он ничего не сделал. Ладно, время покажет. Скоро все выяснится, и тогда ментам туго придется. Олег для себя решил, что дойдет до прокурора, но дело так не оставит. Козлы, еще извиняться будут.

Несколько успокоившись, он снова сосредоточил взгляд на лице молча ожидавшего ответа следователя. Тонкие губы, прямой нос. На лице застыла нарочито брезгливая мина: во время разговора он кривил рот так, будто общение с избитым арестантом было ему настолько отвратительно, что его коробило.

Олег заскрипел зубами.

Врезать бы тебе по этой роже так, чтобы восстановить симметрию, да только дадут за тебя столько, сколько за людей не дают.

— Ну так что, говорить будешь? — не выдержал наконец следователь. — Или тебе память освежить?

— Себе освежи! — сплевывая кровь, прорычал Олег. — Без адвоката я тебе и слова не скажу.

— Ну-ну, — кивнул Порывайко. — И этот фильмов насмотрелся. Вижу, ты не понимаешь, что тебе грозит. Убийство, совершённое с особой жестокостью, сопротивление сотрудникам полиции. Это кроме изготовления и хранения холодного оружия. На пожизненное тянет. Если не на вышку. А если ещё и изнасилование подтвердится? Да тебя самого в камере опустят. Дай только заключения экспертиз дождаться. Я уж постараюсь, чтобы сокамерники узнали, за что сидишь. Молить тогда будешь…

— Чего? Да ты сам молись! Насильника нашёл, — огрызнулся Чернов. — Охренел, что ли? Вообще, в чём меня… Где… кто… Расскажи толком, я ничего не понимаю.

— Да? — усмехнулся следователь. — А вот люди показали: ты специально сделал так, чтобы Карина Акопян оказалась последней из тех, кого ты развозил.

— Ну и что?

— А то, что дома она не ночевала! Вопрос, где она провела ночь? И с кем? — Порывайко пристально посмотрел в разбитое лицо Олега.

— У меня, я и не скрываю.

— Вот-вот, и правильно, что не скрываешь, — кивнул Порывайко. — Это умно — говорить, что и так нам известно. Ну, давай дальше, посмотрим, что еще расскажешь добровольно. Что с девкой делал? На твоих простынях, — мы их уже изъяли, — есть следы спермы! Драл ее?

— Ну и что? — Олегу было противно слово «драл», противно обсуждать с этим хамом свою ночь с Кариной, но, как он ни зарекался молчать, пусть хоть убьют, но вдруг само по себе получилось, что он начал отвечать. — Да, у нас была… любовь…

— Любо-овь?! — возмущенно протянул Порывайко. — Любовь? Да уж видел я твою любовь! Как у Мальвины от любви Буратино вся… в занозах. Чем девку убил? Почему у нее все внутренности, как после ударной волны?

— Погоди… о чем ты? Кого убили? Карину? Не может быть…

— А ты хорошо держишься. Такое удивление разыграл…

— Я ее не убивал! — Олег тоже перешел на крик. — Она ушла утром, я даже не видел когда! Я спал!

— Ну конечно, у вас же любовь! — Губы следователя сложились в презрительную ухмылку. — Трахнул и отправил? Одну? И даже на машине не подвез? Какая же это любовь?

— Да я спал, когда она ушла! — Олег дернулся и осел, скривившись от боли.

— Что, больно? — взвизгнул Порывайко. — Ничего, когда за тебя возьмутся в камере, еще не так больно будет! В другом месте!

— Да ты чего охренел? — закричал Олег. — Не виноват я! Понимаешь, не виноват!

— Ах не виноват? Может быть, может быть. Вполне. — Следователь вновь улыбнулся. — Слушай, а может, тебя кто-нибудь видел в момент совершения убийства? Подумай, наверняка ты с кем-нибудь встречался, разговаривал… Вспомни, это же алиби!

— А в котором часу это произошло? — доверчиво спросил Олег.

— А то ты сам не знаешь! — Порывайко с досадой отметил, что в простую ловушку преступника заманить не удалось.

— Не знаю. Я здесь в кабинете впервые услышал… о ее смерти. — Олег говорил медленно, его глаза застыли, уставившись в что-то на стене. — Если бы она меня разбудила…

— Скажи, Олег, а зачем тебе столько оружия? — вдруг спросил следователь. — Сабли, мечи, топоры… Хорошо хоть пулемета нет. — Порывайко внимательно посмотрел на обвиняемого. — Или есть? А? Ну-ка скажи, Чернов, может, у тебя и огнестрельное оружие есть?

— Нет!

— Чего нет?

— Пулемета нет!

— А что есть? — Теперь вопросы следовали один за другим.

— Ничего нет!

— А как же мечи? Сабли? Топоры… Это же явный признак склонности к насилию! — закричал Порывайко. — Повторю: это уже повод для экспертизы твоего психического здоровья!

— Себя проверь! — огрызнулся Олег. — Большинство художников Средних веков оружие рисовали — и что? Их тоже проверять будешь?

— Но они никого не убивали, а ты?

— Я тоже никого не убивал!

— Да врёшь ты всё! Это ты убил, и я докажу! И у меня есть свидетель! Сама несчастная девушка против тебя свидетельствует!

— Как это? — удивился Олег. — Так она жива?

— Нет, но это не важно. Она успела спрятать клочок бумаги с твоим именем! И это — твой смертный приговор! — торжествующим тоном произнес следователь. Видимо, приберег этот аргумент напоследок как самый убийственный. — Но это еще не все. У девчонки на плече — «фотография» твоего художества. Выжженная в мясе. Как ты это сделал? Лазером? Трафаретом? Эксперт говорит — это структура на клеточном уровне изменена. И точно такая же картинка у тебя в альбоме, черточка в черточку, будто негатив оставил! Представляю, что несчастная девчонка чувствовала, когда ты ее уродовал!

— Чего? Какая еще фотография?

— Ну не в прямом же смысле фотография. У Акопян обнаружили на плече ожог. Клеймо, в виде тех кошмаров, что на твоей мазне. Прошу прощения — на рисунках. Это же ты их рисовал?

— Да.

— А зачем?

— Как зачем? Незачем, просто что в голову пришло, то и рисовал.

— А клеймил ты ее по тому же принципу?

— Я?! Чушь! Никого…

— Как ты это сделал? — Порывайко сорвался на крик. — Отвечай, тварь, как девочку убил?

— Да не убивал я ее! — Олег вскочил и тут же, охнув от боли, присел. — Отвечаю — не убивал!

— Ну что ж, твоя линия поведения мне понятна, но не советую играть в несознанку. Улики убийственны, и тебе не отвертеться. Уверяю, я и с меньшими фактами людей по этапу отправлял. Поехали голубчики куда надо. — Порывайко поднял трубку внутреннего телефона. — Геннадий Семенович? Давайте заходите!

В кабинет вошел невысокий суетливый человечек. Быстро поздоровавшись, он сел рядом со следователем.

— Это дежурный адвокат. Геннадий Семенович Сурков. По закону вам положен защитник. Мы вам предоставляем бесплатного. Есть возражения? Или, может, у тебя есть свой защитник? — Порывайко уставился на Олега своими подрагивающими зрачками.

— Нет, у меня нет адвоката, — признался Олег.

— От помощи Суркова не отказываешься?

— Не знаю…

— Но тебе же нужен защитник? — напирал Порывайко. Ему было очень важно пристроить к Чернову своего, ментовского адвоката. — Или нет? Может, у тебя кто-то есть на примете? Давай телефон, позвоним, пригласим! Только тогда тебе придется посидеть в камере, пока он не придет. Так что даже если во время допроса выяснится, что ты не виноват, сегодня я тебя уже отпустить домой не успею. Или все же начнем прямо сейчас? Ну, решай, позвонить? Или вообще отказываешься от защитника?

— Нет…

— Что нет? Адвоката нет или не нужен? — продолжал запутывать подозреваемого Порывайко. Такой метод помогал, помимо внедрения «своего» адвоката, выбить преступника из равновесия. — Ну, решай, мне некогда здесь сидеть и ждать, пока ты определишься. Я думаю, что без него тебе вообще не выкарабкаться.

— Адвокат… нужен… — выдохнул Олег, стараясь не рухнуть со стула.

— Берешь Геннадия Семеновича?

— Да, — выдавил из себя Олег. Интуиция отчаянно подсказывала не брать Суркова, но нужно же как-то весточку о себе своим друзьям. — Беру.

— Вот и хорошо! Вы тогда условия между собой потом обговорите, я вам время на это дам, — пообещал Порывайко. Он был доволен. Одно дело сделано. Свой, карманный защитник к подозреваемому приставлен. Теперь и отсюда работа пойдет. — А теперь давай протокол писать. Фамилия?

Следователь быстро заполнил бланк протокола.

— Менять показания не будешь? — спросил он равнодушным голосом.

— Нет, я говорил правду, я…

— Ну и ладно, потом сам запросишься, — недобро ухмыльнулся Порывайко. — Значит, все так и пишем? Отказ от всего?

— Позвольте! — впервые подал голос защитник. — А может, у моего подзащитного есть заявление? Может, у него психическое заболевание?

— Нет у меня заболеваний! — возмутился Олег. Не хватало еще, чтобы из него психа делали. — И не было никогда. Я не болен, я просто ни в чем не виноват.

— Да? — На лице следователя снова появилась кривая ухмылка. Олега от этой улыбки начинало трясти. — Я тоже думаю, что парень ты здоровый. Вот только увлечения у тебя странные. Чудовища с холодным оружием… Слушай, а может ты себя с ними ассоциируешь? Вот бы дядька Фрейд где порадовался! Ну ладно, вернемся к протоколу.

Порывайко вынул из папки листок и положил перед Олегом:

— Вот этого ты рисовал?

— Да, но это всего лишь набросок. Эскиз…

— Всего лишь, — повторил старший следователь Порывайко, записывая. — Хорошо, так и фиксируем: «на вопрос о происхождении изображений, подписанных Черновым, сообщил, что рисовал ту же… сущность, что на клейме в виде ожога на теле жертвы».

***

Когда Чернова увели в камеру, Сурков посмотрел на Порывайко.

— Что скажешь, Витек? — спросил защитник. — Расколешь? Паренек крепкий.

— Не вижу проблем, — Порывайко усмехнулся. — То, что она ночевала у него, не отрицает. Да и выделения нашли на его простынях, экспертиза проверит и наверняка нашу догадку подтвердит. Трахал он ее, вопросов нет. Это раз. Холодного оружия у него полная комната. Но главное — эти картинки… Там с башкой явно не в порядке. Сейчас эксперт колдует, ищет, чем это он Акопян заклеймил. Силища неимоверная, что тоже в картину вписывается. Три. Алиби у Чернова нет, говорит, что в дома спал. Но подтвердить свои слова не сможет. Четыре. Что еще нужно?

— Ну а если все же не он? — Сейчас Геннадий Семенович сидел, развалившись на стуле, и совсем не напоминал того жалкого типа, каким выглядел, входя в кабинет. Его уверенные повадки показывали, что он чувствует себя здесь среди своих. — Что, если кто-то другой это сделал?

— А кто?

— Да зачем ему девчонку уродовать, если они уже и так переспали? — указал адвокат на явную неувязку в построениях следователя.

— Да больной он, понимаешь, больной. А значит, его поступки логике не поддаются.

— Ну, под такое объяснение любого из нас подогнать можно, — скривился Геннадий Семенович. — Мне кажется, что ты не ту ниточку тянешь… вот бабки с него получить — это можно, а под дело подвести — вряд ли.

— Да ты посмотри на его рисунки! — следователь бросил на стол альбом и пачку листов. — Посмотри, посмотри! Это же… зверинец какой-то. Я таких даже представить не могу, а он этих монстров во всех деталях прописал. Как будто живьем их видел.

Адвокат с интересом пролистал альбом, посмотрел рисунки на отдельных листах.

— Мне этого не понять, — наконец сказал он. — А вот дочь, пожалуй, оценит. Дай мне их на вечер. Пусть посмотрит.

— Все не дам, возьми пару листов, — ответил Порывайко. — Я, пожалуй, тоже возьму, может, жена что посоветует, она у меня чертями всякими увлеклась, кучу книг набрала… Может вычитала где-то что-то подобное.

— Дай альбом, жадина, — засмеялся Сурков. — Ничего с ним не случится. Да и у тебя вон сколько остается. А завтра обменяемся мнениями.

— Ладно, только не потеряй, — согласился следователь. — Но альбом возьму я. Тоже хочу посидеть, подумать. Все-таки подборку делал сам Чернов, и для психологического портрета это даст больше. А ты возьми эти… Но смотри, только на одну ночь.

Геннадий Семенович взял рисунки и направился к выходу. Не доходя до двери, он вдруг повернулся.

— А что ты будешь говорить, если убийства повторятся? — спросил он. — А Чернов-то в камере!

Глава 4.

— Нина, смотри, что я тебе принёс! — с порога закричал Геннадий Семёнович. — Только не порви, завтра отдать нужно.

Девушка встряхнула хорошенькой головкой. Пушистые волосы пшеничного цвета мазнули по лицу. Ладненькая, чуть ниже среднего роста, она училась на третьем курсе юрфака и уже знала, что скоро станет официальной помощницей отца.

Вот как, значит, отдавать придётся? Что же там такого ценного?

Дежурно чмокнув отца в щёку, Нина нетерпеливо выхватила прозрачный файл с листами ватмана. На ходу вытаскивая рисунки, вошла в свою комнату. Небрежно пролистала, держа пакет за краешек, и в недоумении остановилась. Что за ерунда? Ей эти картинки зачем?

Перевела взгляд на сервант. Там, за стеклом, рядом с чешским хрусталём, красовалась пустая золотисто-алая коробка от «Авиценны». Мать хранила её как трофей — символ дорогого омоложения, которое папа оплатил год назад. Уколы делала вся семья, даже не нуждающаяся в омоложении Нина — на всякий случай. Может, так совпало, но сессию тогда удалось сдать на отлично.

Девушка потеребила воротник халатика — в комнате было душно. Взгляд вновь вернулся к пустой упаковке чудо-средства, и коробка сейчас почему-то казалась Нине необычайно яркой, почти пульсирующей в сумерках.

Чтобы получше рассмотреть, что же так заинтересовало отца, Нина потянулась к выключателю. Скользкий пакет, зажатый между пальцами, поехал вниз. Девушка дёрнулась — поймать! — но поздно. Вспыхнувшая люстра осветила беспорядочно разлетевшиеся по полу рисунки.

Вот безрукая! Папа же предупреждал.

Всплеснув руками, Нина стала быстро собирать листки. И вдруг замерла.

На неё смотрело — да-да, именно смотрело — странно знакомое и незнакомое существо. Как такое возможно? Ведь знакомым бывает тот, кого ты уже видел, а Нина могла поклясться, что этого существа никогда раньше не встречала. И всё же уверенность росла: она знала эти глаза.

Выпуклые, с тонкой сеткой прожилок, они обжигающе властно притягивали её взгляд. В какой-то момент Нине показалось, что по кончикам пальцев, сжимавших ватман, прошёл слабый электрический разряд. Зрачки монстра не просто «ожили» — они вибрировали на такой частоте, что у Нины заныли зубы. Это не было похоже на страх перед неведомым. Скорее — странный резонанс, когда тело внезапно узнаёт чужеродный, но пугающе логичный код.

Нет, конечно, всё это почудилось!

Сердце, не подчиняясь отсутствию внешней угрозы, стало отбивать морзянку.

Да что со мной? Ну-ка соберись! Нашла проблему — макулатура рассыпалась!

Лихорадочно собрав рисунки, Нина сунула их в пакет и уже собралась бросить на стол, но что-то её удержало. Она вдруг поняла, что не может этого сделать.

Как это так: взять и не посмотреть остальные? И вообще, чего это она так… возбудилась? Что случилось? Откуда эта истеричность? Ну, увидела страшные глаза — художник, видимо, талантлив, сумел придать реалистичность фантазии. Но суть не меняется: лист бумаги остаётся листом, не более.

Нине ужасно захотелось рассмотреть того, чей взгляд её так поразил. Не трусиха же она, в самом деле, чтобы страшилок пугаться. Фильмы-ужастики смотрит — и ничего. А тут какие-то картинки.

Пролистав рисунки теперь уже внимательнее, она нашла наконец тот, с которого началось наваждение.

Это был роскошный монстр. Точнее, только его голова. Человеческое лицо уродовали толстые рогообразные костные наросты со сложным рельефным рисунком. Они шли от центра лба и, обвивая его венцом, уходили к затылку. За ушами нарост резко спускался вниз и достигал мощных мышц шеи. Демонический взгляд из-под нависших прямых бровей увеличенного рогами лба удивительно гармонировал с грозно-чарующим обликом.

Высокие скулы, широкий, почти безгубый рот и удлинённый подбородок завершали портрет. Нине было понятно: перед ней не плод воображения, а фиксация реальности — биологический факт, который не должен был существовать, но смотрел с листа с властным спокойствием высшего разума. Не персонаж из сказок. Нечто гораздо более древнее и системное. Искусная рука художника сумела игрой света и тени придать чёрно-белому рисунку объём… Да что объём! Рисунок был выполнен с такой мощной реалистичностью, так тонко проработан до малейших деталей, что монстр, казалось, вот-вот оживёт.

— Мамочка! — сдавленно проговорила Нина. К страху, воцарившемуся в душе, примешивался восторг — ведь она была уверена, что бояться нечего, что на самом деле ей ничто не грозит.

— Что, дочка, и тебя зацепило? — услышала она голос отца.

Нина даже не заметила, что он зашёл в комнату. Геннадий Семёнович стоял в дверях и с любопытством наблюдал за любимицей.

— Каков художник, а, Нинка? Нравится?

Девушка молчала. Ей почему-то не хотелось, чтобы отец увидел того, кто привлёк её внимание. Медленно, как бы машинально, она взяла следующий рисунок. Силач с кабаньей головой. Раздутые мускулы не произвели впечатления — она быстро взяла другой листок. Этот монстр тоже был не в её вкусе. Печальные глаза над козлиной мордой, мохнатое лицо, всё тело покрыто густой шерстью. Фу, этот совсем не нравится.

— Нет, не очень, — ответила она наконец. — Разве что вот этот.

На картинке был ягуарочеловек. Рельефные, но не тяжёлые мышцы, пластичная и гибкая фигура. В руке чудовища, поднятой над пятнистой головой, был зажат меч с закруглённым чёрным лезвием. Другая рука выброшена вперёд. Грозные когти, которыми заканчивались пальцы человекозверя, казалось, вот-вот вцепятся в противника. Мгновенный взмах — и голова врага покатится по земле.

— А знаешь ли ты, кто нарисовал всех этих… — Отец замолчал, подбирая название.

— Монстров? — подсказала Нина.

— Пусть будут монстры, — согласился Геннадий Семёнович. — Так вот, знаешь ли ты, кто автор этих рисунков?

— «Чернов», — прочитала она подпись.

— Да, — подтвердил Сурков. — Мой подзащитный.

— Как это — твой подзащитный? — удивилась Нина. — Его что, за эти картинки судить будут?

— Нет, что ты, за картинки у нас не сажают, — со вздохом ответил адвокат. — Пока не сажают. А судить его будут за убийство. Говорят, девчушку одну… убил. Любовницу свою. Только непонятно как — изнутри она как варёная, понимаешь? Эксперты говорят: органы в кашу, а на коже ни синяка. Только клеймо выжжено — точь-в-точь как на этих рисунках, только маленькое. Как негатив.

— Как любовницу? Может, он её изнасиловал?

— Нет, не думаю. — Сурков печально кивнул. — В квартире у Чернова следов борьбы не обнаружено. Хотя что ему стоило сломить сопротивление? Бедняжка была в руках убийцы как игрушка.

— В каком смысле? Он что, недоразвитый? — В студентке юрфака проснулся профессиональный интерес.

— Да уж, конечно, недоразвитый! — усмехнулся Сурков. — Ещё какой развитый! Здоровенный бугай! И сильный — сидеть рядом страшно. Ну вот как эти его монстры.

— Я имела в виду умственное отставание, — терпеливо пояснила Нина. — Эти рисунки…

— Может быть. — Защитник и сам подумывал о таком варианте. Но пока что со стороны задержанного с ним никто не связывался, гонорар за адвокатские услуги не предлагал, а потому и говорить о таком ходе защиты было рано. Вот пойдут деньги — тогда и о методах поговорить можно будет. — Да, умница моя, вполне возможно, что я приму твою версию за рабочую. — Сурков ласково улыбнулся. — Но потом, не сейчас. Ну да ладно, давай посмотрим, что нам мать поесть приготовила.

Отец скрылся на кухне.

Не удержавшись, Нина быстро выхватила картинку с чудовищем. Вгляделась в глаза существа.

Так вот кто тебя создал! Убийца? Это меняет дело! Может, это отображение его души? Может, это предвестник преступления? Вот бы на кафедре показать! Юрий Иванович был бы доволен! А что, если и вправду показать рисунок? Но как, если отец завтра должен отнести его назад? Подожди… а если сбегать к Вике? У её отца целый офис на дому — и компьютер есть, и комбинированный принтер с копировальным устройством.