Клеймо Морены

Так, отставить панику! Это сон. Мой сон. «У моих ног лежит мой гладиус». Я посмотрел вниз — и там действительно лежал меч. Схватив его, я сделал шаг навстречу. Кошмарное создание было в паре метров, его искажённая тень накрывала меня. Я приготовился к последней, отчаянной атаке.

И в этот миг на моё плечо легла твёрдая, тёплая ладонь. Я услышал хриплый, до боли знакомый голос:

— Хватит, паря. Спи. Я рядом.

Это был Захар. Его слова прозвучали так неожиданно и так вовремя. Пропали и ангар, и тёмная фигура, и меч. Я просто провалился в бездонную, чёрную, пустую тьму, в которой не было ни снов, ни кошмаров. Только тишина и покой.

Проснулся я ровно в девять. Учитывая, что уснул далеко за полночь, проспал часов шесть максимум. Но чувствовал себя... нормально. Как ни в чём не бывало. Мысли о прошедшей ночи я пока отгонял, действуя на автомате: почистил зубы, умыл ледяной водой лицо, поставил чайник. И только с первым глотком горячего растворимого кофе позволил себе взяться за анализ вчерашнего побоища.

«Ангар... спецназ... снеговики... совы... эти твари... Захар...» Мысленный диалог крутился по кругу. Одно дело — слушать теорию, и совсем другое — отстреливаться от летающих глыб льда. И ведь получилось! Пусть и с помощью, но я держался.

И тут осенило: а почему бы не спросить у знающего? Я же теперь не один в этой каше.

— Захар... — тихо позвал я, глядя в угол кухни.

Из-за спины донесся знакомый хриплый голос:

— Погодь, паря. Минут пять.

Я не стал удивляться и кивнул. Достал ещё одну кружку, заварил крепкий чай, порезал последний кусок вчерашнего пирога и поставил на стол. Почти сразу из полумрака коридора вышел Захар. Он молча взял кружку, сделал большой глоток и уселся на табурет.

— Рассказывай! Дёргался во сне ты знатно. Что на этот раз было? — спросил он, отламывая кусок пирога.

— Много чего Захар, — я принялся рассказывать. Про ангар, про спецназ, про снеговиков и огромных сов, а потом и про двух «тёмных девок», как я их назвал. Захар слушал, хмуря седые брови.

— Совы-то эти... вьюжницы, — пояснил он, когда я закончил. — Духи метельные. Снеговиков ты и сам знаешь. А «девки из мрака» — это ночницы. Прислужницы Морены. Морозные духи. Это все мелкие сошки средь её слуг.

— А что, есть ещё кто-то? — спросил я, и в моём голосе прозвучал неподдельный ужас. Если это «мелочь», то что же тогда считается серьёзной угрозой?

Захар рассмеялся, но смех его был безрадостным, скорее усталым.

— Ещё кто-то? Парень, да у Морены целое государство за плечами! Как у царицы полагается. Ты думаешь, она сама будет по сугробам бегать за такими олухами, как ты?

Он отхлебнул чаю и начал водить пальцем по столу, будто рисуя карту невидимых земель.

— Во главе, ясное дело, она. Морена. Королева-зима. А под ней — Карачун. Не чета твоим ночницам. Это её старший воевода, правящий лютыми морозами. От одного его взгляда не кровь — сама душа в жилах леденеет.

Мне стало не по себе. Я молча кивнул, чтобы он продолжал.

— Вьюжницами, что на тебя напали, командует Позвизд. Он вьюгами и метелями заведует. А общим наступлением зимы — Зимник, воевода. Это он реки сковывает и землю в камень превращает. А есть ещё...

— Подожди! — не выдержал я. — Сколько их всего?!

— Главных-то — по пальцам пересчитать, а мелочи... тьма тьмущая, — отмахнулся Захар. — Вот Баба Снежная за снегопады отвечает, под ней снежуры да прочая мелочовка. Ветрами Стрибог ведает, он с Мореной в союзе. А есть ещё карающий спецназ — лихоманки-трясовицы. Зимние хвори. Вот если ты заболеешь с температурой — знай, это они поработали.

Я сидел, ошеломлённый. Это была не сказка, а структура реальной враждебной вселенной, строгая и беспощадная.

— Так что, — Захар посмотрел на меня поверх кружки, — радуйся, что отделался парой ночниц да вьюжницами со снеговиками. Зима силу набирает, дальше хуже будет. Когда привлечёшь внимание кого-то из тех, кого я назвал... — Он многозначительно хмыкнул. — Твои пули и ангары покажутся им детскими погремушками.

— И что мне делать? — спросил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— То, что и говорил. Держаться до весны. Учиться в снах не бояться. Ты вчера хорошо придумал, с обороной. Твоя территория — твои правила. Но не воюй с ними в открытую. Прячься, маскируйся, пережидай. Сила твоя не в кулаках, а в голове. Запомни: они твоим страхом и кормятся. Нет страха — и их сила тает, как снег на весеннем солнце.

Он сделал паузу, окинул меня оценивающим взглядом.

— И телеса свои подкачай. Чтоб дух не свистел, как ветер в худых ветвях. В здоровом теле, паря, не только дух здоровее. Твоё тело тут, в Яви, на диване лежит, а его отголосок, каркас энергетический, с тобой в Нави всегда. Чем он крепче, тем устойчивее против таких тварей стоять будешь. Бегай по утрам, гирей помахай. Усталое тело — смирный ум. И спать будешь как убитый, а не как перепуганная пташка.

Он поднялся, отряхнул крошки с телогрейки.

— Ладно, мне пора. А ты тут приберись. И в людском мире очухайся — Явь лучшая броня против Нави.

На пороге он вдруг остановился и принюхался, будто улавливая невидимый след.

— И... свою пустоту залатай. Ты пропитан одиночеством, как подвал сыростью. А эта нечисть на такое чутьё имеет. Найди девушку, чтобы дух твой оттаял и зазвенел. Слышишь? Не для романтики, а для обороны. Живое к живому тянется.

С этими словами он растворился в воздухе, оставив меня наедине с кружкой и осознанием того, что я вляпался в войну с целым пантеоном ледяных божеств. Но странное дело: теперь, зная структуру и возможности противника, страх стал менее абстрактным и более управляемым. Я посмотрел на свой план уборки. Сегодня — спальня. А вечером... вечером снова в бой. Но на этот раз я буду умнее.

Прежде чем браться за спальню, я решил сделать то, что давно откладывал. Написал в Вотсапп Даше:

«Привет, это Андрей. Как насчёт того, чтобы погулять сегодня?».

Отправил и застыл с телефоном в руке, словно школьник. Ответ пришёл через несколько минут, как раз когда я доедал последний кусок пирога.

«Привет! Да, с удовольствием. Где и когда?»

В итоге договорились на 16.00 у неё во дворе.

С этой приятной, согревающей изнутри перспективой я с новыми, почти что берсеркерскими силами обрушился на спальню. Три часа! Целых три часа адского труда! Я выгребал хлам из-под кровати, извлекая на свет божий целые пласты моей прежней жизни: старые журналы, одинокий носок, пыльные провода от давно забытых гаджетов, пустые пачки от чипсов. Пыль поднималась столбом, заставляя чихать и вызывая слёзы. Я вытирал её с поверхностей, которые, кажется, не видели влажной тряпки со дня моего заселения, обнажая под липким налётом первоначальный цвет древесины.

Пылесосил ковёр, поднимая целые снежные бури из шерсти, пыли и песка, в котором, казалось, остались следы всех людей, когда-либо переступавших порог этой комнаты. «Господи, как можно было быть такой свиньёй? До чего же себя запустить?» — эта самоуничижительная мысль крутилась в голове с навязчивой, мазохистской регулярностью. Взгляд, уставший и преисполненный тоски, скользнул в сторону приоткрытой двери в гостиную, а потом и в тёмный провал ванной. Становилось ясно: эпопея с очищением только начиналась.

Затем, вспомнив наказ Захара, я заставил себя заняться спортом. Бегать в моём состоянии было равносильно самоубийству, поэтому я просто час ходил в быстром темпе по парку. Воздух был холодным и колючим, но на удивление бодрящим. Вернувшись во двор, с отчаянием обречённого, я подошёл к турникам. Результаты были удручающими: одно жалкое подтягивание, два хлипких отжимания на брусьях, десять приседаний, сопровождавшихся тревожным хрустом в коленях. Да, я запустил себя по полной программе.

Но странно — после душа и бритья (тщательного, а не как обычно, на скорую руку) я чувствовал себя... иначе. Лучше. Чище. Не только физически, но и как-то изнутри. Осмотр гардероба, правда, вернул лёгкую дозу грусти — вещи приличные у меня были, но явно просили обновления. Тем не менее, я выбрал и погладил самые лучшие джинсы и свитер. К свиданию был готов.

Встретились мы, как и договорились. Даша, как всегда, сияла. Недолго посовещавшись, решили ехать в Царицыно — там хорошо в любое время года, да и погулять есть где.

И вот мы шли по заснеженным аллеям парка, и я, сам не ожидая того, вдруг начал рассказывать ей о... Зиме. Не о погоде, а о той самой, с большой буквы. О Морене и её дворе, о вьюжницах и ночницах, о Карачуне и Зимнике. Получилось это как-то само собой, легко и интересно — личный опыт, полученный вчера ночью, придавал словам невероятную убедительность. Я не говорил, что верю в это — я говорил так, как будто пересказывал увлекательную древнюю легенду, в которую вдруг начал видеть удивительные смыслы.

Даша слушала, раскрыв глаза, то ли от неподдельного удивления, то ли от заинтересованности, и время от времени поглядывала на меня с новым, незнакомым любопытством.

— Андрей, — наконец выдохнула она, когда я сделал паузу. — Я никогда не слышала, чтобы кто-то так, с такой... страстью рассказывал о славянской мифологии! Это же целый мир, настоящая вселенная! Ты так увлечённо говоришь, прямо видно, что тебе самому безумно интересно.

Я лишь криво улыбнулся в ответ, глядя на заснеженный пруд. Если бы она только знала, насколько это «интересно» мне на самом деле. Какой ценой добыто это «увлечение».

Домой возвращались на такси. Я проводил её до подъезда, и там, на пороге, она неожиданно встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку. Её губы были прохладными, а щека пахла морозом и какими-то сладкими духами.

— Спасибо за прекрасный вечер, — сказала она, и её глаза смеялись.

Я шёл домой с ощущением, будто парил над землёй, как тот самый дух, о котором рассказывал. Счастливый, чуть растерянный, с теплом на щеке, которое не хотелось отпускать.

Но стоило переступить порог квартиры, как реальность грубо напомнила о себе. Тишина, чистота на кухне и предчувствие ночи. Впереди была очередная битва. Только теперь у меня были советы домового, а не только страх. А ещё у меня был кусочек живого, настоящего тепла, за которое стоило сражаться. И это придавало сил куда больше, чем любая визуализация спецназа.

Глава 7. Сон и Дрема

Прогулка с Дашей словно смыла с меня липкую паутину постоянного напряжения. Груз на душе всё ещё давил, но я впервые отчётливо понял, что только работа над собой, шаг за шагом, поможет его раздробить и выбросить.

Вернувшись домой, я не стал задерживаться в прихожей — сразу прошёл в ванную. Вода обладает удивительным свойством очищать не только тело, но и сознание, освобождая от тревог и напряжения. Мой собственный опыт лишь подтверждал это. Я включил воду почти обжигающе горячей, встал под душ и зажмурился, позволяя упругим струям бить по затылку и плечам, смывая усталость и мысли о ночных тревогах.

Вытершись насухо грубым полотенцем, я натянул мягкие, поношенные семейные трусы и босиком, наслаждаясь прохладой ламината под ступнями, направился на кухню. Стакан воды перед сном вошёл в привычку. Я не стал включать свет, подошёл к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. За ним, в жёлтых кругах фонарей, лениво и бесцельно кружились редкие снежинки. Внизу, по тротуарам, торопливо, подняв воротники, шли последние запоздалые прохожие.

Потянувшись к фильтру, я налил полный стакан, сделав несколько мелких, размеренных глотков. Вода была прохладной и чистой. Развернувшись, чтобы идти в спальню, я вдруг почувствовал на себе невидимый взгляд и резко обернулся к окну.

Стекло было сплошь покрыто причудливыми ветвистыми узорами изморози, а в самом его центре проступал тот самый жутковатый символ — знак Морены, точная копия того, что пылал на моём плече. По спине пробежал ледяной холодок, сердце на секунду сжалось в комок, но следом, обжигающей волной, поднялась яростная, почти что животная злость. Она уже здесь. Не только в снах…

Засыпал я, стараясь дышать ровно, и вновь прибегнул к проверенной технике. Лёжа на спине с закрытыми глазами, я пытался увидеть и почувствовать перед собой руки. Мысленно я представлял каждую линию на ладонях, чувствовал лёгкое, почти эфемерное покалывание в кончиках пальцев.

И вдруг я осознал, что вижу их с неестественной, пугающей чёткостью. Каждая пора, каждый линия...

Я медленно потёр ладони друг о друга, ощутив знакомое электрическое сопротивление, будто между ними проскакивали невидимые искры, и почувствовал тот самый, долгожданный «щелчок» смещения реальности.

Сознание прояснилось, как после глотка ледяной воды, а мир приобрёл объём, глубину и насыщенность. Я стоял посреди огромного торгового центра. Под ногами ослепительно блестел отполированный до зеркального блеска кафель, с высокого потолка, словно с небес, лился ровный, безжизненный свет, а по сторонам выстроились в немые шеренги витрины с застывшими в неестественных позах манекенами.

В памяти чётко и ясно, словно набат, прозвучали слова Захара: «Твоя сила не в стволе и не в солдатах, паря, а в башке, что на плечах!» В течение дня я снова и снова возвращался к этой фразе, переходя от материалистических объяснений к мистическим истинам. Осознанные сны раскрывались для меня как портал в неизведанное, где наука уступает место эзотерике

Я осознал, что сила намерения — это моя главная суперспособность в этом мире. Чтобы её активировать, нужно чётко и уверенно отдавать команды, без тени сомнения. Результат следует принимать как данность. Но самое главное — держать эмоции под контролем, не давая страху взять верх.

Решив не торопить события, я просто пошёл вперёд, не пытаясь ничего менять вокруг. И тут ко мне, весело подпрыгивая на каблучках, подбежала девушка с пёстрым веером карандашей в руке.

— Молодой человек, у нас как раз сегодня уникальная акция на весь ассортимент французской парфюмерии! Не хотите ли оценить волшебные ароматы? — с нарочито-радостной улыбкой протянула она мне два самых обычных графитовых карандаша.

Я не сдержал короткий, почти истерический смешок. Карандаши! И тут же в голове щёлкнуло: а почему я всегда использовал сновидения как дешёвый аттракцион, гоняясь за сиюминутными удовольствиями? Это же целая вселенная, бездонная и полная неразгаданных тайн!

Эта девушка была всего лишь спрайтом — порождением моего сюжета сна. Я вспомнил, как на одной из встреч сновидцев зашла речь о том, как «сломать» такого персонажа, выведя его за пределы сценария. Тогда я лишь снисходительно ухмылялся, но сейчас представился идеальный случай для эксперимента.

— Скажите, а какое сегодня число? — спросил я её как можно нейтральнее.

У неё просто не могло быть доступа к информации из внешнего, реального мира. Вся её реальность была хрупкой иллюзией.

— Апельсиновый... кактус, молотый... — её глаза потухли, улыбка застыла маской.

— Повторяю вопрос: какое сегодня число? — мягко, но настойчиво нажал я.

— Я... мне надо…, меня ждут покупатели! — выпалила она испуганно и, развернувшись, пустилась наутёк, её каблуки отчаянно зацокали по кафелю.

Я снова рассмеялся, на этот раз с чувством глубочайшего удовлетворения. Первый опыт удался на славу. Пройдя ещё метров пятнадцать, я оказался у широких стеклянных дверей выхода и шагнул наружу.

И попал в лето. Воздух был тёплым и густым, пахло асфальтом, прогретым за день, и цветами с ближайших клумб. Слепило яркое, почти полуденное солнце. Я начал внимательно вглядываться в детали, выискивая изъяны в этой идеальной картинке. Проходящая мимо дама оживлённо беседовала со своим пуделем, мальчишка на велосипеде, проносясь мимо, крутил педали в обратную сторону, а в салоне медленно проплывающего автобуса на месте водителя было пусто.

И тут я увидел их... Три иссиня-чёрные, словно вырезанные из мрака фигуры… стоявшие неподвижно посреди тротуара и смотрящие прямо на меня. Ночницы.

Спокойно, — сурово приказал я себе. — Никакой паники. Дыши.

Я замер на месте, упёршись в них взглядом. Наша немая дуэль длилась недолго — они плавно поплыли в мою сторону.

Намерение...

Я не стал ничего «представлять». Я просто мысленно приказал: асфальт под их ногами должен стать жидким. Они провалились в него по щиколотку, и в тот же миг серая масса под их ногами с гулким чмоканьем схватилась, превратившись в каменный саркофаг. Сработало! Они застыли в нём, беспомощно балансируя, как сломанные куклы.

Я радостно рассмеялся, но, как выяснилось, слишком рано. Асфальт под ними побелел, покрывшись сетью ледяных трещин. С оглушительным сухим треском ночницы вырвались из ледяного плена, разбрасывая вокруг осколки льда и асфальта.

Счёт 1:1

Я сконцентрировался на левой фигуре. Воздушный кокон. Унести прочь. Тёмная тварь вдруг взмыла в воздух, бессильно барахтаясь в невидимых путах, и стремительно, как пущенная из пращи, исчезла в дымке горизонта. Да! Получилось!

Две оставшиеся ночницы молча, почти синхронно, повернули головы друг к другу, и по беззвучной договорённости рванули ко мне, их движения превратились в сплошной мелькающий зигзаг, скорость была запредельной. На мгновение древний, первобытный страх сжал моё горло ледяной рукой, но я с силой выдохнул и снова взял себя в руки. Вокруг меня сейчас же формируется непробиваемое силовое поле. Никто не может его преодолеть.

Они ударились о невидимый барьер, не добежав до меня пары метров. Раздался оглушительный удар и их отшвырнуло назад, как тряпичных кукол. Поднявшись, они уже не спеша приблизились к преграде и начали осторожно, со странным любопытством, ощупывать её невидимую поверхность, напоминая мимов, играющих со стеклом. Почти минуту они водили по нему длинными пальцами, а затем замерли и снова уставились на меня пустыми лицами.

Я уже мысленно праздновал победу, как вдруг краем глаза заметил, что улица пуста. Исчезли все прохожие, а из переулков, из-за углов зданий бесшумно возникали новые тёмные силуэты. Десятки. Сотни. В памяти вспыхнула знаменитая сцена из «Матрицы». И тут я окончательно запаниковал.

«Надо что-то делать!» — пронеслось в голове. Я в отчаянии, вложив в крик всю свою накопленную ярость и страх, закричал:

— Помогите! Ну есть же тут кто-то нормальный?!

И в тот же миг опора ушла у меня из-под ног, и я провалился сквозь асфальт в полную, густую тьму.

Вокруг меня витал аромат свежеиспечённого хлеба, сушёных трав, развешанных пучками под потолком, и воска. Я находился в просторной, по-деревенски уютной русской избе. В центре стоял массивный стол из тёмного дерева, на котором, сверкая отполированными боками, возвышался медный самовар. Вокруг него в художественном беспорядке громоздились тарелки и блюда с золотистыми баранками, румяными пряниками и вареньем, играющим в стекле янтарными бликами. За столом, под светом горящей на стене лучины, сидели дед и бабка, будто сошедшие со страниц русских сказок.

— Здравствуй, Андрей, — приветливо, с лёгкой хрипотцой в голосе, сказала бабушка, и её глаза, похожие на высохшие ягоды, прищурились в доброй улыбке.

Дед, не произнося ни слова, лишь медленно и веско кивнул своей седой, лохматой головой.

— З-здравствуйте, — выдавил я, всё ещё не придя в себя, но тут же спохватился. — Большое спасибо, что вытащили меня оттуда.

— Да не за что, милок, не за что, — замахала на меня рукой бабушка. — Чайку, может, будешь? С вареньицем.

Я молча кивнул, чувствуя, как дрожь понемногу отступает, и робко присел на край лавки, ощущая под ладонями шершавость старого дерева.

— Меня Дремой звать, — сказала бабушка, разливая чай по толстым фарфоровым кружкам, — а это братец мой, Сон.

— Очень приятно. Меня Андрей, но вы, я так понял вы, уже в курсе, — сказал я и, сделав глоток обжигающего, душистого чая, осторожно спросил: — Извините за бестактность, а вы... кто будете? Боги?

— Боги, боги... — Сон усмехнулся, и его смех звучал как отдалённый шум ветра в вершинах старых сосен. — Сказать бы — ушедшие боги, и то будет не совсем верно. Старые боги мы, в общем. Только вот народ-то нас подзабыл, оттого и мощь не та, что раньше бывала. Тыщу лет назад мы бы этой Морене хвоста бы накрутили невзирая на её зимнюю стужу. Сны — это наша вотчина исстари, а она тут так, по краешку похаживала.

Он умолк, и в его потухшем взгляде читалась вековая усталость.

— Но нонече времена иные, милок, — подхватила Дрема, ободряюще кладя свою высохшую, тёплую ладонь на мою руку. — Зима — она вечна. Стихия она. И Морена никуда не денется, покуда метели да стужа есть. Пущай и она не та, что в старину. Но у неё нонче подспорье есть. А мы за тобой, соколик, приглядываем, сердцем болеем, а вот так, в открытую, встать не можем. Силёнки не те.

— Зато малость подсобить — это запросто, — Сон поднял на меня свой тяжёлый взгляд. — Дам тебе своё благословение.

Он неспешно поднялся во весь свой немалый рост, сложил ладони лодочкой, будто зачерпнув из родника, и тихо, но так, что каждое слово отозвалось эхом в самой глубине моего сознания, произнёс:

— Благодать тебе на ум.

И мир перевернулся. Вернее, он проявился. Я увидел, как всё вокруг — стены, стол, самовар, даже сами Сон и Дрема — опутано тончайшей, мерцающей паутиной света. Тонкие нити тянулись, пульсировали, соединяя всё со всем.

— Теперь ты лики сновиденья зришь, — пояснил Сон. — Знание это при тебе пребудет всегда. Всякий раз, сон свой начиная, будешь ведать, что во грехе пребываешь. А коль с этими нитями играть захочешь — и не такие фокусы постигнешь.

Я онемел. Это было невероятно. Мечта любого, кто ступал на путь осознанных сновидений. Не просто костыль для пробуждения, а ключ к новым, невероятным возможностям. В памяти всплыли обрывки знаний о том, как на Руси благодарили за такие дары. Я поднялся и низко, до самого пола, поклонился ему:

— Благодарю тебя, Сон-батюшка! От всего сердца, что есть во мне!

Он кивнул, и в уголках его глаз легли лучики морщин.

Тогда поднялась Дрема. Повторив тот же жест со сложенными ладонями, она произнесла:

— Благодать тебе на ум.

Вокруг меня, от макушки до пят, на мгновение возникла лёгкая, мерцающая, как марево в знойный день, дымка и тут же растаяла в воздухе.

— Как прижмёт, соколик, дыши глубже да про дымку эту вспомни, — сказала она, и в её старческих глазах блеснула озорная, живая искорка. — Спрячет она тебя, сделает частью пейзажа любого, и взоры ворогов пройдут мимо, не зацепившись. Али коли из сна в другой сон перейти потребуется — и тут она в подмогу будет.

И я снова, не менее почтительно, поклонился уже ей.

— Благодарствую, Дрема-матушка! Не забуду.

Хамелеон! Вот это настоящая защита! От открывающихся перспектив захватывало дух.

Сон тоже поднялся. Дрема осталась стоять рядом.

— Не по совести она со сноходцами поступает, не по совести, — покачал головой Сон, и его голос стал глуше, словно доносился издалека. — Мы по силёнкам своим помогаем, да не всякому и не всегда удаётся. Мощи не хватает. Ты воззвал — мы отозвались. А теперь ступай. Пора. Нельзя долго тебя от её метки прятать.

Он медленно, как бы нехотя, махнул рукой, и изба, самовар, старики — всё поплыло, расплылось, как картина под струёй воды.

Сознание вернулось ко мне плавно, как будто я всплывал со дна тёплого озера. Я лежал, не открывая глаз, и сквозь веки чувствовал, что за окном уже рассвело. Повернув голову, я взглянул на смартфон: 08:04.

«Подъёмы всё раньше, — с лёгким удивлением подумал я. — Человеком становлюсь». В горле пересохло, но внутри бушевала странная смесь истощения и приподнятости, будто после долгого изматывающего, но победного матча. И сквозь всю эту усталость пробивалось одно жгучее, не терпящее отлагательств желание — рассказать всё Захару.

Я резко сел на кровати, и тут же мою эйфорию пронзила трезвая, прозаическая мысль. Пироги. Они закончились вчера. А звать домового за пустой стол было стыдно. Ударить в грязь лицом перед старым духом, который явно ценил уважение, я не мог.

Я наскоро умылся, натянул первое, что попалось под руку, и выскочив из квартиры, помчался в пекарню. Утренний воздух был холодным и бодрящим, но я почти не чувствовал холода, двигаясь быстрым, почти беговым шагом.