Клеймо Морены

Прибыв в пекарню, пахнущую духом свежего хлеба и ванили, я смел с прилавка всё, что казалось достойным: рассыпчатые круассаны с ещё тёплым маслянистым ароматом, румяные ватрушки с творогом, и, два солидных мясных пирога — про запас.

Вернувшись домой, я, запыхавшись, принялся накрывать на стол. Расставил тарелки, разложил выпечку, от которой по всей кухне разошлось согревающее душу тепло. Согрел чайник, засыпал в заварник крупнолистовой чай, пахнущий дымком и сушёными ягодами. И только тогда, убедившись, что всё достойно, выдохнул и позвал:

— Захар! Не откажись разделить трапезу.

Пространство в углу кухни заколебалось, и на табурете материализовался домовой. Его прищуренный взгляд сразу упал на стол, и по его обветренному лицу проползла одобрительная морщинка.

— А дело говоришь, паря, — прохрипел он. — Угощение — оно разговор налаживает. — Он взял кружку с только что налитым чаем, с наслаждением вдохнул пар и отломил кусок ватрушки. — Ну, чего там у тебя? Излагай!

И я начал. Говорил взахлёб, подробно, с жаром, пытаясь передать каждую деталь. Про пустой торговый центр и девушку-спрайта с карандашами вместо духов. Про летнюю улицу и ночниц, возникших из мрака. Про первую, неуверенную попытку изменить асфальт и злость от их побега. Про воздушный кокон и силовое поле. Про нарастающий ужас, когда их стало много. И про крик о помощи, который унёс меня сквозь землю.

Захар слушал, не перебивая. Он не притрагивался к еде, и всё его внимание было приковано ко мне. Когда я описывал схватку, его пальцы сжимались вокруг кружки. Когда я рассказывал про провал в асфальт, он откинулся назад, и его седые брови поползли вверх. Он цокал языком, то ли от удивления, то ли от одобрения, а в особенно напряжённых моментах его глаза, обычно прищуренные, широко раскрывались, и в их глубине вспыхивали зелёные искорки, будто тлеющие угольки.

И, наконец, я добрался до главного. До избы. До самовара. До Сна и Дремы.

— Они… они настоящие, Захар, — выдохнул я, глядя на него с почти благоговейным трепетом. — Такие… древние. Сон и Дрема! Боги! И они дали мне… своё благословение.

Я рассказал про паутину света, открывшую структуру сна, и про мерцающую дымку, способную спрятать меня в пейзаже.

Когда я закончил, в кухне наступила тишина, нарушаемая лишь шумом ветра за окном. Захар медленно, с чувством, допил свою кружку и поставил её на стол с глухим стуком. Он долго смотрел на меня, а потом его лицо расплылось в широкой, редкой улыбке, от которой все его морщины разошлись лучиками.

— Так-так-так… — протянул он наконец, качая головой. — Вона оно чё, Михалыч… Голова-то твоя, выходит, не только для того, чтобы шапку носить. Разумом шевелить начал. Этого я и ждал.

Он с явным удовольствием отломил кусок мясного пирога.

— Со всем справиться можно, паря. Была бы смекалка да воля. А у тебя, гляжу, и то, и другое прорезаться начинает. — Он сделал паузу, и взгляд его стал отстранённым словно устремлённым вглубь веков. — Сон да Дрема… Деды наши к ним с поклоном ходили, совета просили. Силы они тихие, мудрые, не чета нонешним крикунам. Встретить их — великая честь. Большая удача для тебя.

Он замолчал, размышляя, обсасывая крупинки воспоминаний. Потом снова перевёл на меня свой острый, проницательный взгляд.

— Вот ты их дары получил. Зрение, чтобы видеть суть, да маскировку, чтобы таиться. Это, можно сказать, фундамент заложен. Теперь, паря, главное — не зазнайся.

Он ткнул в меня пальцем с обломанным ногтем.

— Не гоняйся сразу за великанами. Не пытайся горы сдвигать. Начни с малого. Привыкни к этим новым чувствам. Узоры эти… попробуй в следующий раз не просто на них смотреть, а легонько, мизинцем мысли, дёрнуть за ниточку. Посмотри, что выйдет. А дымку свою почувствуй, как она дышит, как обнимает тебя. Стань с ней одним целым, продолжением твоей воли.

Захар отодвинул тарелку и облокотился на стол.

— Помни: Морена сильна твоим страхом и поспешностью. А ты теперь можешь быть терпеливым. Можешь быть незаметным. Можешь видеть каркас её иллюзий. Используй это. Не бей в лоб — уклоняйся, маскируйся, изучай. Твоя сила не в том, чтобы стать для неё грозным воином, а в том, чтобы стать для неё невидимым, неуловимым противником. Призраком в её же собственном царстве.

Он откинулся на спинку табурета, и его фигура начала терять чёткость, растворяясь в утренних лучах солнца, пробивавшихся в окно.

— Ладно, мне пора. Дела домовые. А ты… — он многозначительно кивнул в сторону остатков пирога, — держись. Умный путь выбрал. Так и продолжай.

С этими словами он окончательно растаял в воздухе, оставив меня за столом с остывающим чаем и уже куда более ясными и обнадёживающими мыслями. Я был уже не рядовым сновидцем. Я стал учеником и мой путь только начинается…

Глава 8. Иллюзия силы

Иллюзия – штука коварная. Особенно иллюзия контроля. Она приходит не сразу, а подкрадывается мелкими, но уверенными шагами. Сначала ты просто замечаешь, что у тебя получается. Потом начинаешь ждать, когда же получится в следующий раз. А потом — ты уже не сомневаешься, что получится всегда . Вот этот переход от надежды к уверенности, а от уверенности к самонадеянности, — и был моей главной ошибкой на этой неделе.

Неделя началась с катарсиса. С того самого чувства лёгкой, тревожной надежды, что посетило меня после разговора с Захаром. Я проснулся на следующий день с чётким, почти что военным планом. План был максимально прост: привести в порядок Явь, чтобы укрепить тылы для войны в Нави.

Я начал с ящика в прихожей. Перебрал каждую мелочь: гору старых квитанций, сломанные зажигалки, пуговицы. Всё это полетело в мусорный пакет. Потом взялся за книжные полки. Снял каждую книгу, протёр пыль влажной тряпкой, сложил обратно только те, что действительно хотел оставить. Остальные составили стопку для буккроссинга . За полдня я заполнил первый мешок.

Генеральная уборка из спонтанного подвига превратилась в методичное завоевание территории. Я изгонял хаос, который копился годами, а не просто вытирал пыль. Я отдраил плиту до блеска, отскоблил пригоревшую еду со сковородок, прочистил слив в раковине. Выбросил три мешка хлама: старые журналы, сломанные наушники, футболки с дурацкими надписями, которые я никогда не носил. Каждый выброшенный предмет был маленькой победой над старым, апатичным Андреем.

Во вторник я пошёл в торговый центр. Два часа я примерял вещи в разных магазинах, чувствуя ткань, проверяя швы, оценивая, как сидят брюки. Мой гардероб сменил «диктатуру поношенных шмоток» на «демократию простых, но качественных вещей». Я не стал превращаться в пижона, а просто купил несколько хороших свитеров и пару новых брюк в стиле кэжуал. Смотрел на своё отражение в примерочной и ловил себя на мысли: «А ведь ничего. Не Максимус, конечно, но и не прежний увалень».

В понедельник я вышел на пробежку в шесть утра. Воздух обжигал лёгкие. К третьей минуте закололо в боку, но я сбавил темп и побежал дальше, не останавливаясь. Спорт перестал быть пыткой. Утренняя пробежка по парку, сначала с одышкой и проклятиями, к шестому дню стала нагрузкой, приносящей радость. Я даже стал замечать детали: иней на ветках, следы белок на снегу. Лёгкие горели, но уже приятным огнем, а не адским пламенем. Турники... что ж, с ними прогресс был скромнее. С одного жалкого подтягивания я дорос до двух. Но даже этот незначительный прогресс был для меня ценнее любой победы во сне. Это был прогресс здесь, в реальности, осязаемый и настоящий.